Реферат: Воспоминание о камне     Александр Ев­гень­евич Фер­с­ман     Воспоминания о кам­не     

Александр Евгеньевич Ферсман Воспоминание о камне

    Александр Ев­гень­евич Фер­с­ман

    Воспоминания О КАМ­НЕ

    СОДЕРЖАНИЕ

    Предисловие

    От ав­то­ра

    Искры прош­ло­го

    Черное и бе­лое

    Саамская кровь

    Алебастр

    В ог­не вул­ка­на

    Беломорит

    По гри­бы

    Tebta ne­ra

    Люди кам­ня

    Монча

    Целестин

    Мрамор, мра­мор и мра­мор

    На го­ре "Пол­ков­ник"

    Синий ка­мень Па­ми­ра

    Карта

    Рождение сло­ва

    Алмаз

    Алмаз "Шах"

    Бунт ато­мов

    Две це­ны

    За нед­ра

    Примечания

    

Предисловие

    Имя ака­де­ми­ка Алек­сан­д­ра Ев­гень­еви­ча Фер­с­ма­на (1883-1945) ши­ро­ко из­вес­т­но в на­шей стра­не. Он за­во­евал все­об­щее приз­на­ние не толь­ко как вы­да­ющий­ся уче­ный в об­ла­ет ми­не­ра­ло­гии и ге­охи­мии, как ге­ог­раф и пу­те­шес­т­вен­ник, но и как неп­рев­зой­ден­ный по­пу­ля­ри­за­тор.

    Он пре­вос­ход­но пи­сал. А. М. Горь­кий, близ­ко знав­ший Алек­сан­д­ра Ев­гень­еви­ча, очень вы­со­ко це­нил его сво­е­об­раз­ное ли­те­ра­тур­ное да­ро­ва­ние и со­ве­то­вал ему да­же сде­лать­ся про­фес­си­ональ­ным бел­лет­рис­том.

    Александр Ев­гень­евич был уче­и­ым-ро­ман­ти­ком. Его от­но­ше­ние к кам­ню мож­но наз­вать толь­ко нас­то­ящей, страс­т­ной влюб­лен­нос­тью. На­де­лен­ный этой воз­вы­шен­ной страс­тью с са­мо­го ран­не­го дет­с­т­ва, он ос­та­вал­ся ве­рен ей до кон­ца дней.

    "Воспоминания о кам­пеш - не уче­ный труд и не на­уч­но-по­пу­ляр­ная кни­га is обыч­ном смыс­ле это­го сло­ва: это, ес­ли мож­но так вы­ра­зить­ся, на­уч­ная ли­ри­ка, оди­на­ко­во за­ме­ча­тель­ная и в смыс­ле глу­би­ны ис­тин­но по­эти­чес­ко­го чув­с­т­ва, и в смыс­ле изя­щес­т­ва фор­мы.

    "Постом кам­пя" наз­вал ав­то­ра пи­са­тель А. II. Тол­с­той.

    Это - кни­га вос­по­ми­на­ний, но она от­ли­ча­ет­ся от обыч­ных ме­му­аров и по фор­ме и по со­дер­жа­нию. Взгляд уче­но­го об­ра­щен к се­год­няш­не­му, а не к вче­раш­не­му дню. И ес­ли прош­лое вес же за­ни­ма­ет в кни­ге зна­чи­тель­ное мес­то, то толь­ко по­то­му, что в ртом прош­лом - "рос­ток но­во­го, свет­ло­го бу­ду­ще­го".

    Рассказы А. Е. Фер­с­ма­на по­мо­га­ют смот­реть впе­ред, вы­зы­ва­ют ин­те­рес и лю­бовь к на­уке, к тем об­лас­тям зна­нии, ко­то­рые так ма­ло из­вес­т­ны ши­ро­ко­му кру­гу чи­та­те­лей.

    Многие рас­ска­зы, соб­ран­ные в этой ма­лень­кой кни­ге, опи­сы­ва­ют со­бы­тия, ус­пеш­но за­кон­чив­ши­еся лишь пос­ле дол­гих лет нап­ря­жен­ной ра­бо­ты за ов­ла­де­ние бо­га­ты­ми нед­ра­ми на­шей зем­ли.

    В нас­то­ящем из­да­нии к де­вят­над­ца­ти не­боль­шим, ра­нее опуб­ли­ко­ван­ным очер­кам до­бав­ле­но два но­вых, най­ден­ных сре­ди ру­ко­пи­сей А. Е. Фер­с­ма­на, "Си­ний ка­мень Па­ми­ра" и "Алмаз "Шах".

    Академик Д. И. Щер­ба­ков

    От ав­то­ра

    "Что мы зна­ем, так нич­тож­но,

    по срав­не­нию с тем, че­го мы не

    знаем".

    Предсмертные сло­ва Лап­ла­са 1887 г.

    Не чи­тай­те эту книж­ку так, как чи­та­ют ув­ле­ка­тель­ный ро­ман, под­с­мот­рев его ко­нец, а по­том зал­пом - от пер­вой стра­ни­цы до пос­лед­ней.

    Не чи­тай­те ее так - меж­ду де­лом, меж­ду га­зе­той и ра­ди­окон­цер­том, меж­ду те­ле­фон­ным звон­ком и де­ло­вым раз­го­во­ром.

    А чи­тай­те тог­да, ког­да прос­то хо­чет­ся от­дох­нуть, наб­рать­ся но­вых впе­чат­ле­ний, оку­нуть­ся в сов­сем иной, но­вый, ма­ло ко­му зна­ко­мый мир.

    Воспоминания о кам­не - ис­то­рия це­лой жиз­ни, ис­то­рия сво­е­об­раз­ной люб­ви к при­ро­де, ис­ка­ния раз­га­док при­род­ных тайн в те­че­ние поч­ти пя­ти­де­ся­ти лет.

    Такую кни­гу мож­но ре­шить­ся пи­сать, ког­да жизнь в ос­нов­ном уже про­жи­та, ког­да пос­лед­ние от­з­ву­ки ста­рых пе­ре­жи­ва­ний сли­ва­ют­ся и заг­лу­ша­ют­ся тор­жес­т­ву­ющи­ми вол­на­ми но­вых идей и по­бед че­ло­ве­ка но­во­го по­ко­ле­ния. И в этих мо­гу­чих зву­ках нас­то­яще­го,, в яр­ко свер­ка­ющих крас­ках се­год­няш­не­го днд рас­т­во

    ряются эти кар­ти­ны прош­ло­го гак, как то­нут не­ле­пые кон­ту­ры ут­рен­них ми­ра­жей п яр­ких сол­неч­ных лу­чах прек­рас­но­го дня.

    И псе же в этих вос­по­ми­на­ни­ях так мпо­го пе­ре­жи­то­го, пе­ре­ду­ман­но­го, так мно­го прош­ло­го, ко­то­рое лю­бишь не по­то­му, что оно бы­ло, а по­то­му, что в нем бы­ли рос­т­ки но­во­го, свет­ло­го бу­ду­ще­го!

    Москва

    Март 1940 г.

    

^ ИСКРЫ ПРОШЛОГО

    Темная, бур­ная ночь. Хо­лод­но, уг­рю­мо и мрач­но.

    Плотно за­ку­тав­шись в свой плед, си­дит он, пос­ле тя­же­лой бо­лез­ни, в крес­ле у ок­на, а за ок­ном ми­ри­ады сне­жи­нок но­сят­ся в вих­ре, то ти­хо и плав­но па­дая на хо­лод­ную зем­лю, то сно­ва в ди­кой пляс­ке це­лы­ми по­то­ка­ми взды­ма­ясь квер­ху, вы­ше зе­ле­ных вер­ху­шек за­мер­з­ших со­сен, вы­ше шпи­лей за те­рян­ных р ле­су до­мов.

    И, как эти сне­жин­ки, про­но­сят­ся в его вос­по­ми­на­ни­ях кар­ти­ны прош­ло­го, нет, не са­мые важ­ные и ре­ша­ющие мо­мен­ты в его жиз­ни, а ты­ся­чи ка­ких-то ме­ло­чей, ко­то­рые вре­за­лись в па­мять яр­че и рез­че са­мых силь­ных со­бы­тии, ка­кие-то от­дель­ные ис­к­ры прош­ло­го, ца­ра­пи­ны, ко­то­рые не из­г­ла­ди­лись из па­мя­ти, хо­тя не­ред­ко нич­тож­ны бы­ли са­ми при­чи­ны и еще не­за­мет­нее бы­ли их сле­ды.

    * * *

    ...Я ви­жу се­бя шес­ти­лет­ним маль­чи­ком, на бе­ре­гу мо­ря, око­ло Афин, весь бе­рег Елев­син­с­кой бух­ты усы­пан се­рой и бе­лой об­то­чен­ной галь­кой, а я за­бав­ля­юсь, бро­сая плос­кие ка­меш­ки в ти­хо на­бе­га­ющую вол­ну.

    - А зна­ешь ли ты, что все эти ка­меш­ки мра­мор? - го­во­рит мне отец, и сло­во "мра­мор" вре­за­ет­ся мне в па­мять, как ос­т­рый шип ши­пов­ни­ка. - Это не прос­той ка­мень, это тот мра­мор, из ко­то­ро­го пос­т­ро­ен Ак­ро­поль в Афи­нах...

    "Мрамор, мра­мор...". Я не мо­гу ус­по­ко­ить­ся, пе­рес­таю бро­сать ка­меш­ки, со­би­раю луч­шие, об­то­чен­ные во­дой, бе­реж­но кла­ду их в спи­чеч­ную ко­роб­ку и хра­ню, хра­ню как та­лис­ман мно­го де­сят­ков лет!

    ...Бал-премьера в мос­ков­с­ком Боль­шом те­ат­ре. Мо­ло­дой сту­дент впер­вые сре­ди рос­ко­ши и бо­гат­с­т­ва мос­ков­с­ко­го ку­пе­чес­т­ва и зна­ти! За­ли­ты яр­ким элек­т­ри­чес­т­вом за­лы те­ат­ра, свер­ка­ют, пе­ре­ли­ва­ют­ся ты­ся­ча­ми ог­ней брил­ли­ан­ты и са­моц­ве­ты на об­на­жен­ных пле­чах.

    - Вот пос­мот­ри, это кня­ги­ня Юсу­по­ва. Си­не-зе­ле­ные кам­ни - ста­рые изум­ру­ды Ко­лум­бии, а сре­ди них свер­ка­ет за­ме­ча­тель­ный ка­мень - брил­ли­ант древ­ней Гол­кон­ды. Вот это колье, что так мер­т­вен­но блес­тит на шее этой кра­са­ви­цы, - это ал­ма­зы из Юж­ной Аф­ри­ки, сре­ди них из­вес­т­ный со­ли­тер ! в пят­над­цать ка­ра­тов чис­той го­лу­бой во­ды, смот­ри, все-та­ки мер­т­вы Эти ал­ма­зы Ка­па, и не срав­нять­ся им со ста­рой Ин­ди­ей. Смот­ри, вон два кам­ня, как кап­ли кро­ви, и смот­ри, ка­кой неж­ной они ок­ру­же­ны оп­ра­вой из ал­маз­ных роз, как гар­мо­ни­ру­ют они с этим вы­то­чен­ным как бы из сло­но­вой кос­ти гре­чес­ким про­фи­лем. И как яр­ко го­рят они из-под чер­ных вьющих­ся во­лос! Вот эта брошь из­вес­т­на всей Мос­к­ве. Это гра­на­то­вый ка­бо­шон 2 из Бир­мы или Си­ама (Та­иланд), вок­руг не­го как-то не­за­мет­но вьет­ся струй­ка из див­ных ин­дий­с­ких брил­ли­ан­тов. Го­во­рят, что приш­лось за­ло­жить два име­ния, про­дать часть сво­их фаб­рик инос­т­ран­цам, что­бы ку­пить эту за­ме­ча­тель­ную брошь у ин­дий­с­ко­го рад­жи.

    Впрочем, что го­во­рить, - мно­го слез и кро­ви скры­ва­ет­ся за блес­тя­щим огпсм са­моц­ве­тов, по­жа­луй, пом­нят это еще на­ши ба­буш­ки, но и они не лю­бят рас­ска­зы­вать...

    Я был пер­вый раз на ба­лу, ме­ня ту­ма­ни­ли эти кам­ни, этот неж­ный за­пах топ­чай­ших ду­хов, этот мяг­кий ко­ло­рит при­ве­зен­ных эк­c­п­pec­coм из Ниц­цы фи­алок, ме­ня дур­ма­ни­ли сло­ва мо­его спут­ни­ка, од­но­го из пред­с­та­ви­те­лей мос­ков­с­кой зна­ти, его на­ме­ки на то, что эти кам­ни мно­го мог­ли бы рас­ска­зать о се­бе и ве­се­ло­го и страш­но­го, мог­ли бы ожи­вить мно­го кар­тин страс­ти и гне­ва, зло­бы и прес­туп­ле­ний.

    - Ну пой­дем! - ска­зал мне мой спут­ник, с ус­меш­кой смот­ря на мое рас­те­рян­ное ли­цо. - Я ви­жу, те­бе не по нут­ру эта рос­кошь.

    ...Наконец мы на Рид­де­ре. Це­лый день, сги­бая спи­пы, хо­дим мы по под­зем­ным хо­дам, сле­дим за мощ­ны­ми жи­ла­ми се­реб­рис­той свин­цо­вой ру­ды, со­би­ра­ем в пус­то­тах и рас­ще­ли­нах крис­тал­ли­ки гор­но­го хрус­та­ля, цип­ко­вой об­ман­ки, - мы це­ли­ком под впе­чат­ле­ни­ем ал­тай­с­ких бо­гатств. Все-та­ки как хо­ро­шо, ког­да сно­ва вы­хо­дим на сол­ныш­ко: как ос­ле­пи­тель­но яр­ко го­рят сне­га Бел­ков, шу­мит, бе­жит Гро­мо­ту­ха, лас­ко­во и пыш­но раз­ли­ва­ет­ся вок­руг нас див­ная ал­тай­с­кая при­ро­да, пол­ная кра­сок и цве­тов.

    - Ну, те­перь ос­та­лась толь­ко обо­га­тил­ка! Там на сто­лах Виль­ф­лея ты уви­дишь, что де­ла­ет­ся с на­шей ру­дой.

    Дрожит де­ре­вян­ное зда­ние дро­бил­ки, мощ­ные ще­ки из мар­ган­цо­вис­той ста­ли сжи­ма­ют п сво­их не­умо­ли­мых тис­ках се­рую, нев­з­рач­ную ру­ду. Гряз­ный вод­ный по­ток ув­ле­ка­ет рас­тер­тую ру­ду по я,ело­бам на боль­шие сто­лы, - они мед­леп­по, как-то не­вер­но ка­ча­ют­ся, то сод­ро­га­ясь су­до­рож­ны­ми дви­же­ни­ями, то сно­ва плав­но по­ка­чи­ва­ясь на сво­их не­ус­той­чи­вых осях. Дро­жат.

    мечутся в бес­по­ряд­ке ку­соч­ки ру­ды: од­ни, что по­лег­че, уно­сят­ся в по­то­ках во­ды, дру­гие тя­же­ло па­да­ют на дно, рас­сти­ла­ясь по по­вер­х­нос­ти сто­ла. Вот по­ло­са чер­ной цин­ко­вой ру­ды. она за­ни­ма­ет поч­ти весь стол, ру­да ред­ких ме­тал­ле": кад­мия, гал­лия и ин­дия. Даль­ше идет блес­тя­щая сталь­ная по­ло­са - это тя­же­лый свин­цо­вый блеск с се­реб­ром, а по са­мо­му краю ка­кой-то за­ме­ча­тель­ной змей­кой, яр­кой, тон­кой, свер­ка­ющей, как ис­кус­ная оп­ра­ва, мед­лен­но плы­вут час­тич­ки чис­то­го зо­ло­та...

    Прошло с тех пор боль­ше двад­ца­ти лет, но я не мог за­быть этой свер­ка­ющей струй­ки нас­то­яще­го зо­ло­та...

    Все эти кар­ти­ны для не­го сей­час в от­да­лен­ном прош­лом: длин­ной ве­ре­ни­цей, как сне­жин­ки за ок­ном, тя­нут­ся вос­по­ми­на­ния - то не­яс­ные, по­дер­ну­тые дым­кой ту­ма­на, то яр­кие блес­т­ки ста­рых впе­чат­ле­ний.

    Почти пол­с­то­ле­тия жиз­ни ис­ка­ний и ув­ле­че­ний.

    Почти пол­с­то­ле­тия люб­ви, упор­ной и уп­ря­мой, люб­ви без­раз­дель­ной к кам­ню, к без­жиз­нен­но­му кам­ню при­ро­ды, к са­моц­ве­ту, к кус­ку прос­то­го квар­ца, к об­лом­ку чер­ной ру­ды! И за эти мно­гие де­сят­ки лет он на­учил­ся язы­ку этих без­жиз­нен­ных и мер­т­вых тел, он поз­нал мно­гие тай­ны их су­щес­т­во­ва­ния, за­рож­де­ния и ги­бе­ли, он срод­нил­ся с их при­ро­дой, та­ин­с­т­вен­ной и скры­той, с их ве­ли­ки­ми за­ко­на­ми гар­мо­нии и по­ряд­ка.

    И и ка­жу­щем­ся ха­осе ок­ру­жа­юще­го его ми­ра он уви­дел, на­ко­нец, ве­ли­чай­шие за­ко­ны ми­ро­вой гар­мо­нии, то­го соз­ву­чия все­го и всех в ми­ре, о ко­то­ром го­во­ри­ли древ­нег­ре­чес­кие фи­ло­со­фы, и осо­бен­но Пи­фа­гор, кос­мо­са, как ве­ли­чай­шей идеи по­ряд­ка, кра­со­ты и ми­ра, сли­тых во­еди­но и этом сло­ве! И он по­нял, что не­раз­рыв­ны­ми уза­ми свя­за­ны судь­бы при­ро­ды с судь­бой че­ло­ве­ка и что поз­на­ние при­ро­ды есть одип из са­мых мо­гу­чих ры­ча­гов на пу­ти по­бе­ды че­ло­ве­ка над ми­ром.

    Так, од­но за дру­гим, как пти­цы или, ско­рее, стре­ко­зы, про­но­си­лись пе­ред ним вос­по­ми­на­ния о прош­лом, они тес­ни­лись в бес­по­ряд­ке, вне вре­ме­ни и прос­т­ран­с­т­ва, спле­та­ясь и пе­реп­ле­та­ясь то в раз­вер­ну­тые лен­ты за­кон­чен­ных кар­тин, то в от­да­лен­ные об­рыв­ки, слу­чай­ные, без на­ча­ла и без кон­ца. И за­ме­ча­тель­но, как это прош­лое ме­ня­лось в за­ви­си­мос­ти от нас­то­яще­го, ок­ра­ши­ва­лось но­вы­ми крас­ка­ми...

    Он за­пи­сы­вал их, эти ис­к­ры прош­ло­го, сна­ча­ла в тем­ные зим­ние ве­че­ра, сре­ди снеж­ных бурь сос­но­вых ле­сов, он кон­чал вес­ной, той ды­ша­щей жиз­нью вес­ной, ког­да ка­жет­ся - да­же мер­т­вые кам­ни го­рят бо­лее яр­ко, он пи­сал, ког­да лет­нее сол­н­це ка­за­лось рас­т­во­рен­ным во всей при­ро­де, в мо­ре, свет­лом, спо­кой­ном, в не­бе, за­ли­том сол­н­цем, в яр­кой лис­т­ве, во всех пе­ре­жи ва­ни­ях, мыс­лях, чув­с­т­вах, ис­ка­ни­ях, ког­да про­сы­па­ют­ся но­вые си­лы к борь­бе за свет­лую жизнь, ког­да, силь ный и уве­рен­ный в са­мом се­бе, хо­чешь сбро­сить го­ды вмес­те со ста­рым дру­гом - чеш­с­ким пле­дом.

    И, вспо­ми­ная прош­лое, он по­ни­мал, что из это­го прош­ло­го мы дол­ж­ны взять толь­ко то, что нам нуж­но, взять его так, что­бы про­зор­ли­вее смот­реть в бу­ду­щее и без­раз­дель­но от­дать это­му бу­ду­ще­му свои си­лы и свою жизнь!

ЧЕРНОЕ

И БЕ­ЛОЕ

    Гудки, руд­ки, те­лег­раф в ма­ши­ну: ма­лый ход - есть зад­ний, - сно­ва про­тяж­ный гу­док. А так еще хо­чет­ся спать, хо­тя яр­кие лу­чи сол­н­ца вры­ва­ют­ся сквозь жа­лю­зи ка­би­ны боль­шо­го чер­но­мор­с­ко­го теп­ло­хо­да! По­том на­чи­на­ет­ся воз­ня на па­лу­бе, шум­но спус­ка­ют трап, мер­но сту­чат мо­то­ры кра­нов, и слыш­но, как из глу­бо­ких трю­мов выг­ру­жа­ют­ся ма­ши­ны, меш­ки, тю­ки, а в дру­гие гру­зят­ся сот­ни ящи­ков ман­да­ри­нов та­ба­ка, чай­но­го лис­та...

    "Вира, ви­ра по­ма­лу, май­на!" - до­но­сят­ся зна­ко­мые с дет­с­т­ва сло­ва чер­но­мор­с­ких прис­та­ней...

    Солнце и зву­ки не да­ют зас­нуть, зо­вут па па­лу­бу, на бе­рег зем­ли.

    Да! Это По­ти. Уг­лом ра­зош­лись гро­ма­ды це­пей: снеж­ной прег­ра­дой сто­ит на се­ве­ре Кав­каз­с­кий хре­бет, от­дель­ны­ми пи­ка­ми вы­сят­ся бе­лые вер­ши­ны ту­рец­ко­го Тра­пе­зун­да, а меж­ду ни­ми зе­ле­ная рав­ни­на Кол­хи­ды, за­ли­тая во­да­ми Ри­она, Кол­хи­да ар­го­нав­тов, бу­ду­щая жем­чу­жи­на кав­каз­с­ких пред­го­рий!

    Уже вы­тя­ги­ва­ют­ся к не­бу гро­мад­ные эв­ка­лип­ты с их неж­ной лис­т­вой, бла­го­уха­ющие маг­но­лии на­пол­ня­ют воз­дух ос­т­рым за­па­хом бе­лых цве­тов, "зо­ло­тис­то­жел­тые нве­ты ми­мо­зы при­но­сят в мар­те пер­вое ве­сен­нее при­вет­с­т­вие из Кол­хи­ды на снеж­ные ули­цы Мос­к­вы".

    Выстраиваются пра­виль­ны­ми ря­да­ми, как ато­мы в крис­тал­ле, де­ревья ман­да­ри­нов и ли­мо­нов, по скло­нам хол­мов - зе­ле­ные бу­гор­ки чай­ных кус­тов, сно­ва в том же стро­го ге­омет­ри­чес­ком по­ряд­ке, за­им­с­т­во­ван­ном че­ло­ве­ком из ве­ли­ких за­ко­нов крис­тал­лов.

    Солнце ос­леп­ля­ет еще зас­пан­ные гла­за, свер­ка­ет и пе­ре­ли­ва­ет­ся си­нее мо­ре, свер­ка­ют вер­ши­ны хреб­тов, и вдруг... две не­обыч­ные кар­ти­ны при­ко­вы­ва­ют на­ше вни­ма­ние. На­ле­во, как ко­ну­сы ма­лень­ких вул­ка­нов, один за дру­гим вдоль ка­мен­но­го мо­ла вы­сят­ся мас­сы бу­ро-чер­ной зем­ли. Ог­ром­ные эк­с­ка­ва­то­ры мед­лен­но, гор­дым дви­же­ни­ем сво­их пас­тей зах­ва­ты­ва­ют из ва­го­нов тон­ны ру­ды, вы­со­ко под­ни­ма­ют ее к не­бу, по­том со скре­же­том из­ры­га­ют чер­ным дож­дем на вер­ши­ну ко­ну­са. Но к ним про­тя­ги­ва­ют­ся и дру­гие пас­ти.

    Они, в свою оче­редь, зах­ва­ты­ва­ют так же спо­кой­но и мед­лен­но чер­ную зем­лю, ти­хо по­во­ра­чи­ва­ют­ся к гряз­ным "инос­т­ран­цам", сто­ящим нек­ра­ше­ны­ми и не­мы­ты­ми у при­ко­ла, и с шу­мом и пылью опус­ка­ют бу­ро­чер­ную зем­лю в глу­би­ну их чер­ных и тем­ных трю­мов.

    Из бе­лос­неж­ных из­вес­т­ня­ков Чи­атур при­ве­зе­на сю­да до­ро­гая мар­ган­цо­вая ру­да 3 - луч­шая в ми­ре, и па­ро­ход за па­ро­хо­дом за­пол­ня­ют свои трю­мы чер­ной зем­лей, что­бы вез­ти ее на ме­тал­лур­ги­чес­кие за­во­ды раз­ных стран ми­ра.

    И мир­ный и ти­хий мар­ган­цо­вый оса­док мир­ных и ти­хих мо­рей бу­дет пог­ло­щеп рас­п­ла­ва­ми же­ле­за в пы­ла­ющих и ши­пя­щих пе­чах ме­тал­лур­ги­чес­ких це­хов, и но­вый ме­талл, твер­дый и жес­т­кий, ро­дит­ся из чер­ной зем­ли.

    ...И не от­ры­ва­ет­ся глаз от мед­лен­ных дви­же­ний эк­с­ка­ва­то­ров, от­п­рав­ля­ющих спо­кой­но и ве­ли­ча­во ты­ся­чи тонн мар­ган­цо­вой ру­ды в но­вую, бур­ную жизнь.

    По спра­ва от пас, за го­рой ящи­ков с ман­да­ри­на­ми и гру­да­ми меш­ков с му­кой, дру­гая кар­ти­на прив­ле­ка­ет вни­ма­ние.

    Из па­ро­хо­да мед­лен­но и ти­хо из­в­ле­ка­ет эк­с­ка­ва­тор бе­лос­неж­ную му­ку. Он бе­реж­но по­во­ра­чи­ва­ет­ся, как бы на цы­поч­ках, и, бе­реж­но от­к­ры­вая свою пасть, бро­са­ет бе­лый пе­сок на прис­тань... И рас­тут бе­лые ко­ну­сы, ос­ле­пи­тель­ные на юж­ном сол­н­це, бе­лые ко­ну­сы му­ки, при­ве­зен­ные на па­ро­хо­де "Ро­шаль". Я чи­таю под кор­мой имя го­ро­да, хо­зя­ина па­ро­хо­да: "Ле­нин­г­рад", и мне де­ла­ет­ся по­нят­ной и за­га­доч­ная му­ка и ее пу­ти. Это апа­тит, хи­ми­чес­ки прет­во­рен­ный в цен­ное удоб­ре­ние на ле­нин­г­рад­с­ких за­во­дах, это апа­тит ка­мень пло­до­ро­дия, ка­мень ве­ли­кой ки­ров­с­кой зем­ли, ка­мень фос­фо­ра, без ко­то­ро­го нет ни жиз­пи, ни мыс­ли 4.

    И он при­шел сю­да из жерл хи­бин­с­ких вул­ка­нов, вы­не­сен­ный го­ря­чи­ми па­ра­ми и рас­п­ла­ва­ми из глу­бин зем­ли и ее магм, он при­шел сю­да пос­ле бур­ных дней сво­его рож­де­ния, при­шел для мир­но­го тру­да.

    Скоро раз­ве­ет­ся и рас­се­ет­ся бе­лая му­ка апа­ти­та по по­лям и са­дам но­вой Кол­хи­ды, да­вая жизнь и си­лу рос­т­ку, на­пол­няя са­ха­рис­тым со­ком цит­ру­сы, вы­го­няя зе­ле­ные лис­ти­ки чай­но­го кус­та.

    Так скре­щи­ва­ют­ся в По­тий­с­ком пор­ту пу­ти мар­ган­ца и фос­фо­ра, пу­ти двух раз­лич­ных ато­мов при­ро­ды.

    Менделеевская таб­ли­ца да­ла им два но­ме­ра - 25 и 15: чер­но­му 25 и бе­ло­му 15, два не­чет­ных но­ме­ра- чис­ла веч­но кру­жа­щих­ся вок­руг них элек­т­ро­нов.

    Всюду они из­бе­га­ют друг дру­га, всю­ду рас­хо­дят­ся их пу­ти, - в глу­би­нах ли магм зем­ных недр, на зем­ной ли по­вер­х­нос­ти, в тех­ни­ке ли че­ло­ве­ка.

    Только из­да­ли пе­рег­ля­ды­ва­ют­ся в По­тий­с­ком пор­ту чер­ные и бе­лые ко­ну­сы их судь­бы раз­лич­ны в ис­то­рии при­ро­ды и че­ло­ве­чес­т­ва: но­мер 25-друг но­ме­ра 26, же­ле­за, ме­тал­ла вой­ны, но­мер 15 - друг но­ме­ра 19, ка­лия, ато­ма жиз­ни, мир­но­го рос­та при­ро­ды...

    Долго-долго с па­лу­бы ухо­дя­ще­го в Ба­ту­ми теп­ло­хо­да сле­дим мы за эти­ми дву­мя кар­ти­на­ми, и ве­ли­кие За­ко­ны при­ро­ды сли­ва­ют­ся в во­об­ра­же­нии в од­ну ста­рую и веч­но юную сказ­ку, - в ней нет на­ча­ла и нет кон­ца, а есть лишь веч­ная сме­на борь­бы и по­коя, ис­ка­ний и от­с­туп­ле­ний, вой­ны и ми­ра, жиз­ни и смер­ти.

    Чайки сво­ими бе­лы­ми крыль­ями поч­ти за­де­ва­ют нас, мер­но и уве­рен­но ра­бо­та­ют ма­ши­ны теп­ло­хо­да, ти­хие си­ние вол­ны с бе­лы­ми гре­беш­ка­ми бе­гут на вос­ток...

СААМСКАЯ

КРОВЬ

    Мой от­ряд ушел да­ле­ко на вос­ток, в ни­зовья Тульи, там го­то­вят нам пе­реп­ра­ву в Ло­во­зер­с­кие тун­д­ры, чи­нят кар­бас, со­би­ра­ют све­де­ния у Пет­ра Гал­ки­на, под­жи­да­ют по­го­ду.

    Я спе­шу один дог­нать от­ряд, до­ро­га до Ку­пяв­ра хо­ро­шо зна­ко­ма, а там, на бе­ре­гу Ма­ло­го озе­ра, я дол­жен встре­тить на­шу ста­рую зна­ко­мую - са­ами Ан­нуш­ку - и с ней пой­ти даль­ше че­рез пе­ре­вал Ля­ва­йо­ка на ре­ку Тулью. В ле­су, вдоль скло­нов Пу­те­ли­чор­ра, вид­ны на­ши за­руб­ки, по ним идешь так лег­ко и уве­рен­но. На­ле­во ма­ячит гладь Боль­шо­го Ку­няв­ра, спра­ва вы­сят­ся об­ры­вы Хи­бин­с­ких тундр 5.

    Солнце на­чи­на­ет без­жа­лос­т­но приг­ре­вать, ка­кая-то ус­та­лость гне­тет все те­ло, - оче­вид­но прос­ту­дил­ся в до­ро­ге, - ме­шок за пле­ча­ми тя­нет к зем­ле, а де­сять­пят­над­цать ки­ло­мет­ров пу­ти ка­жут­ся це­лой сот­ней.

    Иду как-то не­уве­рен­но, утом­лен­но, толь­ко за­руб­ки под­бад­ри­ва­ют и зас­тав­ля­ют быть пос­то­ян­но на­че­ку.

    Вот из­вес­т­ный мне по­во­рот вле­во, по­том оп­ро­ки­ну­тая ста­рая сос­на, не оши­бись! Сно­ва за­руб­ка спра­ва, по­том шесть за­ру­бок пря­мо, ну, а даль­ше очень прос­то - кру­той по­во­рот на­ле­во к бур­ной ре­ке, а на ней чел­нок, вы­дол­б­лен­ный из ство­ла.

    Все в по­ряд­ке! Вот она и ре­ка, вот и чел­пок, а на том бе­ре­гу сто­ит са­ма Ан­нуш­ка, ма­шет ру­ка­ми и го­то­вит­ся к пе­реп­ра­ве.

    - За­да­лась я вто­рой день, уж че­го слу­чи­лось? - за­та­ра­то­ри­ла она, по­во­ра­чи­вая лов­ким дви­же­ни­ем челн к ле­во­му бе­ре­гу ре­ки.

    - Я, ви­дишь, нем­но­го за­бо­лел до­ро­гой, пой­дем ско­рее в ве­жу и попь­ем го­ря­че­го чаю.

    Мы пош­ли на­ряд­ным сос­но­вым лес­ком к зна­ко­мо­му мес­ту ло­пар­с­кой ве­жи, вер­нее ша­ла­ша-ку­вак­сы - из жер­дей, - пе­рек­ры­то­го ста­ры­ми, рва­ны­ми меш­ка­ми и чем-то, что бы­ло рань­ше бре­зен­том. Сни­зу от вет­ра ша­лаш был за­щи­щен вет­ка­ми ел­ки и об­ло­жен мхом, пос­ре­ди­не го­рел огонь, зас­ти­лав­ший сво­им ды­мом верх ве­жи и мед­лен­но вы­хо­див­ший че­рез от­вер­с­тие на­вер­ху.

    Меня силь­но зно­би­ло, и я лег у ог­ня, под­жи­дая ки­пя­ток. Ве­че­ре­ло, но ве­че­ра и но­чи бы­ли еще свет­лые, се­вер­ные, по­ляр­ные, толь­ко от­дель­ные яр­кие звез­ды за­го­ра­лись на вос­то­ке, что­бы ско­ро по­гас­нуть в лу­чах ут­рен­ней за­ри.

    - Вот, по­пей чай­ку и за­ку­си рыб­кой, что я те­бе на па­лоч­ке по-лоп­с­ки за­жа­ри­ла, а по­том, по­ка не зас­нешь, я те­бе бу­ду рас­ска­зы­вать на­ши лоп­с­кие сказ­ки.

    - Ну, лад­но, толь­ко под­ло­жи ог­ня, а то хо­лод­но.

    - А ты зак­рой­ся олень­ей шку­рой, - ска­за­ла она, бро­сив мне на но­ги ста­рую шку­ру.

    И на­ча­ла свой рас­сказ:

    - Так вот, слу­шай. Эго бы­ло дав­но-дав­но, ког­да ме­ня еще не бы­ло, нн бы­ло и Ва­си­лия Ва­силь­еви­ча, что па­сет оле­ней на Ма­лом озе­ре, не бы­ло и ста­ри­ка Ар­хи­по­ва на Моп­че­гу­бе, очень дав­но это бы­ло. Наш­ли на на­шу зем­лю чу­жие лю­ди, ска­зы­ва­ли - шве­ты, а мы лопь бы­ли, как лопь, - го­лая, без ору­жия, да­же без дро­бо­ви­ков, и но­жи-то не у всех бы­ли. Да и драть­ся мы не хо­те­ли. Но шве­ты ста­ли от­би­рать бы­ков и ва­же­нок, за­ня­ли на­ши рыбьи мес­та, по­нас­т­ро­или за­го­нов и лемм - не­ку­да ста­ло ло­пи деть­ся. И вот соб­ра­лись ста­ри­ки и ста­ли ду­мать, как из­г­нать шве­та, а он креп­кий был та­кой боль­шой, с ружь­ями ог­нес­т­рель­ны­ми. По­со­ве­то­ва­лись, пос­по­ри­ли и ре­ши­ли пой­ти все вмес­те про­тив не­го, отоб­рать на­ших оле­ней и сно­ва сесть на Се­йявр и Ум­бо­зе­ро.

    И пош­ли они нас­то­ящей вой­ной - кто с дроб­ви­ком, кто прос­то с но­жом, пош­ли все на шве­тов, а швет был силь­ный и не бо­ял­ся ло­пи. Сна­ча­ла он хит­рос­тью за­ма­нил на Се­йявр на­шу лопь и стал ее там кро­шить.

    Направо уда­рит - так не бы­ло де­ся­ти на­ших, и кап­ля­ми кро­ви заб­рыз­га­ли все го­ры, тун­д­ры да хйби­ны, на­ле­во уда­рит - так сно­ва не бы­ло де­ся­ти на­ших, и сно­ва кап­ли кро­ви лоп­с­кой раз­б­рыз­га­лись по тун­д­рам.

    Ты ведь зна­ешь, сам мне по­ка­зы­вал, та­кой крас­ный ка­мень в го­рах - это ведь и есть та са­мая кровь лоп­с­кая, кровь ста­рых са­амов.

    Но осер­ча­ли на­ши ста­ри­ки, как уви­де­ли, что швет стал кро­шить их, спря­та­лись в таль­ни­ке, по­соб­ра­лись с си­ла­ми и все сра­зу об­ло­жи­ли со всех сто­рон шве­та, он ту­да, сю­да - ни­ку­да ему про­хо­да нет: ни к Се­йяв­ру спус­тить­ся, ни на тун­д­ру вы­лез­ти, так он и зас­тыл на ска­ле, что над озе­ром ви­сит. Ты, ког­да бу­дешь на Се­йяв­ре, сам уви­дишь ве­ли­ка­на Куй­ву 6, - это и есть тот швет, что на­ши са­ами рас­п­лас­та­ли на кам­не, на­ши ста­ри­ки, ког­да вой­ной на не­го пош­ли.

    Так он там и ос­тал­ся, Куй­ва прок­ля­тый, а на­ши ста­ри­ки сно­ва зав­ла­де­ли бы­ка­ми и ва­жен­ка­ми, сно­ва се­ли на рыбьи мес­та и ста­ли про­мыш­лять...

    Только вот крас­ные кап­ли са­ам­с­кой кро­ви ос­та­лись на тун­д­рах, всех их не со­бе­решь, мно­го их про­ли­ли на­ши ста­ри­ки, по­ка Куй­ву оси­ли­ли...

    И вдруг, уви­дев, что я за­сы­паю под ее нес­коль­ко пу­та­ный рас­сказ, Ан­нуш­ка ос­та­но­ви­лась и не­ожи­дан­но спро­си­ла ме­ня:

    - А сколь­ко у те­бя там до­ма бы­ков?

    - У ме­ня? У ме­ня нет оле­ней.

    Она не­до­вер­чи­во по­ка­ча­ла го­ло­вой и ста­ла под­б­ра­сы­вать вет­ки в по­ту­хав­ший кос­тер.

    На сле­ду­ющий день мы с ней пош­ли на Ум­бо­зе­ро и к ве­че­ру бы­ли на бе­ре­гу, где нас не­тер­пе­ли­во ждал от­ряд, го­то­вый к пе­реп­ра­ве на Ло­во­зер­с­кие тун­д­ры. Мы лас­ко­во прос­ти­лись с Ан­нуш­кой, и она на про­щанье пов­то­ри­ла:

    - Не за­будь на Се­йяв­ре пос­мот­реть на Куй­ву, он страш­ный-ст­раш­ный.

    Но нас ин­те­ре­со­вал не сам Куй­ва, а рас­се­ян­ные в тун­д­ре кап­ли са­ам­с­кой кро­ви, то­го за­ме­ча­тель­но­го крас­но­го кам­ня Хи­бин­с­ких и Ло­во­э­ер­с­ких тундр, имя ко­то­ро­му эв­ди­алит7.

    И нет ему рав­но­го во всем ми­ре, как нет ни­че­го до­ро­же кро­ви че­ло­ве­чес­кой, про­ли­той за сво­бо­ду и жизнь.


АЛЕБАСТР

    Белый-белый, как ваш си­бир­с­кий хлеб, чис­тый, как са­хар или луч­шая рус­ская му­ка для ма­ка­рон, - та­ким дол­жен быть але­бастр, - го­во­рил мне ма­лень­кий быс­т­рый италь­янец, по­ка­зы­вая бес­фор­мен­ные кус­ки бе­ло­го кам­ня в сво­ей ху­до­жес­т­вен­ной мас­тер­с­кой.

    Мы - в Воль­тер­ре 8, уг­рю­мой, на­вис­шей на ска­лах кре­пос­ти ста­рой Эт­ру­рии, в цен­т­ре ху­до­жес­т­вен­ной об­ра­бот­ки але­бас­т­ра9. Этот ка­мень на­хо­дят глы­ба­ми, неп­ра­виль­ной фор­мы, ве­ли­чи­ною с го­ло­ву че­ло­ве­ка, сре­ди се­ро-зе­ле­ных глин без­вод­ной италь­ян­с­кой Ма­рем­мы, очи­ща­ют от по­ро­ды и чис­тые кус­ки, без тре­щи­нок и жи­лок, це­лы­ми во­за­ми, зап­ря­жен­ны­ми му­ла­ми, от­п­рав­ля­ют по пыль­ной до­ро­ге на­верх и Воль­тер­ру.

    Здесь боль­ше 2 ты­сяч лет то­му на­зад за­ро­ди­лось за­ме­ча­тель­ное ис­кус­ство об­ра­бот­ки это­го мяг­ко­го бе­ло­го кам­ня. Но­жом, скреб­ком, свер­лом, пи­лоч­кой, мяг­ки­ми де­ре­вян­ны­ми па­лоч­ка­ми быс­т­ро и вер­но об­ра­ба­ты­ва­ет­ся але­бастр, и на ва­ших гла­зах из бес­фор­мен­но­го жел­ва­ка вы­рас­та­ет кар­рар­с­кий бык, за­дум­чи­вый ос­лик или фи­гур­ка де­воч­ки.

    Тихо по­ют мас­те­ра, что-то при­го­ва­ри­ва­ют дру­гие, то вдруг раз­дас­т­ся ве­се­лая об­щая песнь, под­х­ва­ты­ва­емая де­сят­ка­ми мо­ло­дых го­ло­сов. Яр­кое юж­ное не­бо, ос­ле­пи­тель­ное сол­н­це, вда­ли свер­ка­ет по­лос­ка Сре­ди­зем­но­го мо­ря, где-то в дым­ке ту­ма­на, на се­ве­ре, ле­жит Пи­за, на вос­то­ке, за го­лы­ми без­жиз­нен­ны­ми хреб­та­ми - Си­ен­на с ее жел­ты­ми сол­неч­ны­ми мра­мо­ра­ми.

    Город зас­тыл в сво­ем XV ве­ке, ког­да, за­ли­тый кровью граж­дан­с­кой борь­бы, он ожес­то­чен­но бил­ся за сво­бо­ду, про­тив Ло­реп­цо Ме­ди­чи, ог­ром­ные кам­ни ска­ты­ва­лись свер­ху, осаж­дав­ших об­ли­ва­ли ки­пя­щим мас­лом, сбра­сы­ва­ли с круч прис­тав­ных лес­т­ниц... что­бы по­том го­род ока­зал­ся поч­ти це­ли­ком вы­ре­зан­ным го"- те­ряв­ши­ми че­ло­ве­чес­кий об­лик по­бе­ди­те­ля­ми.

    Как буд­то бы зас­тыл с тех пор сво­бо­до­лю­би­вый го­род: ти­хо раз­да­ют­ся п&сни при­ез­жих крес­ть­ян, ти­хо от­би­ва­ют такт ко­ле­са ма­шин, ре­жу­щих мра­мор и але­бастр на топ­кие плас­тин­ки. Из сто­ле­тия в сто­ле­тие пе­ре­да­ют­ся ста­рые при­емы и ста­рая тех­ни­ка. Ка­жет­ся, все жи­вет и ды­шит здесь XV ве­ком.

    - Пой­дем­те вниз, ту­да, где свер­ша­лось пра­во­су­дие.

    По стер­тым лес­т­ни­цам в по­лум­ра­ке фо­на­ря спус­ка­лись мы в под­зе­мелье, мрач­ные сво­ды как бы сжи­ма­ли нас со всех сто­рон. Мра­мор­ный пол был зас­т­лан мяг­ким коп­ром, боль­шой стол и удоб­ные крес­ла сто­яли в од­ном уг­лу. Во мрак сво­дов ухо­ди­ли ко­ри­до­ры под­зе­мелья.

    Здесь тво­рил­ся суд.

    По уг­лам, око­ло сто­ла па боль­ших пос­та­мен­тах сто­яли ва­зы из прос­ве­чи­ва­юще­го але­бас­т­ра.

    - В пих го­ре­ли све­чи, - ска­зал про­вод­ник, пре­дуп­ре­див мой воп­рос, - я вам сей­час по­ка­жу. - И оп пос­та­вил свою све­чу внутрь од­ной из ваз-све­тиль­пи­ков.

    Ровный, мяг­кий спет раз­лил­ся вок­руг, нер­в­но и су­до­рож­но тре­пе­тал свет све­чи, без­жиз­нен­ны­ми ка­за­лись па­ши ли­па, слов­но ли­па мер­т­ве­цов.

    И вдруг я уви­дел кар­ти­ну пра­во­су­дия! Судьи в чер­ных ба­ла­хо­нах, с чер­ны­ми ка­пю­шо­на­ми па го­ло­ве, и пе­ред ни­ми тре­пе­щу­щий, бес­силь­ный от­с­тушптк. От че­го ото­шел оп в сво­ем прес­туп­ном бо­го­хуль­с­т­ве? Ка­кие идеи пос­мел он выс­ка­зать в на­ру­ше­ние свя­щен­но­го сло­ва? От­ка­зы­ва­ет­ся он сей­час от этих сво­их слов?

    Или же там, в уг­лу под­зе­мелья, при све­те двух фа­ке­лов пыт­ки зас­та­вят его от­ка­зать­ся и наз­вать име­на тех, кто с ним?

    Мертвенный свет але­бас­т­ро­вой лам­пы скры­ва­ет мер­т­вен­ность его ли­ца, его борь­бу с са­мим со­бой, борь­бу фи­зи­чес­ких стра­да­ний с глу­бо­кой ве­рой в свою пра­во­ту.

    Безжизненно бе­лы ли­ца су­дей в чер­ных ка­пю­шо­нах, дро­жат на них от­б­лес­ки ко­леб­лю­ще­го­ся пла­ме­ни све­чи в але­бас­т­ро­вом све­тиль­ни­ке.

    Это был свя­щен­ный три­бу­нал Сан­та-Оф­фи­дио ин­к­ви­зи­ции.

    Гатчинский дво­рец. Ночь. Все вхо­ды и вы­хо­ды за­ня­ты вер­ны­ми ка­ра­ула­ми, и еще бо­лее вер­ные гре­на­де­ры за­ни­ма­ют внут­рен­ние две­ри апар­та­мен­тов ца­ря Пав­ла.

    Все по­вер­же­но в по­лум­рак. Толь­ко по уг­лам боль­ших за­лов двор­ца го­рят оди­но­кие све­чи в вы­со­ких але­бас­т­ро­вых ва­зах. Дро­жит мяг­кий лун­ный свет в зер­ка­лах и на блес­тя­щем пар­ке­те. Мер­т­вен­ная ти­ши­на от­ве­ча­ет мер­т­вен­ным бли­кам але­бас­т­ро­вых ваз. А они прос­ве­чи­ва­ют ка­ким-то не­зем­ным си­яни­ем: вот про­бе­га­ет че­рез ка­мень жел­тень­кая жил­ка, вот ка­кое-то пят­ныш­ко на­ру­ша­ет об­щий бе­ле­сый тон кам­ня. Ка­за­лось, вся ду­ша кам­ня, все его со­дер­жа­ние про­ни­за­но и про­пи­та­но бы­ло мер­ца­ющим лун­ным све­том.

    Медленно, с во­ен­ной вып­рав­кой, по­лу­тем­ны­ми апар­та­мен­та­ми идет им­пе­ра­тор. Его ли­цо блед­но, как У мер­т­ве­ца. Он ос­та­нав­ли­ва­ет­ся, ти­хо прис­лу­ши­ва­ет­ся и сло­ва идет про­ве­рять ча­со­вых. Все в по­ряд­ке. В из­не­мо­же­нии от не­по­нят­но­го стра­ха и гне­ва са­дит­ся он на трон боль­шо­го за­ла, где италь­ян­с­кие але­бас­т­ро­вые ва­зы про­ли­ва­ют за­га­доч­ный лун­ный свет на штоф­ные пок­ры­ва­ла цар­с­ко­го тро­на.

    * * *

    Веселые за­пад­ные скло­ны Ура­ла. При­вет­ли­вая ре­чон­ка вьет­ся по ши­ро­кой до­ли­не. Че­рез нее, как по­ла­га­ет­ся, сло­ман­ный мост, а по обо­им бе­ре­гам воль­но рас­ки­ну­лась де­рев­ня, с дву­мя ши­ро­ки­ми ули­ца­ми и пеп­ро­лаз­ной грязью. Всю­ду вес­на, теп­ло, хо­ро­шо, ско­ро но­вое ле­то и но­вый уро­жай.

    Так ри­со­ва­лась нам ста­рая рус­ская ураль­с­кая де­рев­ня, ста­рое ям­щиц­кое се­ло Пок­ров­с­кое 10. Здесь жи­ли кус­та­ри, ра­бо­та­ющие по кам­ню. ЗДРСЬ вы­та­чи­ва­лись к пас­хе зо­ло­тис­тые яй­ца из се­ле­ни­та. Здесь из але­бас­т­ра вы­ре­за­лись зверь­ки, пе­пель­ни­цы, чер­ниль­ни­цы, ста­кан­чи­ки, сло­ны, уточ­ки, змеи, древ­ние чел­ны, прес­спапье да вся­кие без­де­луш­ки. Кто сам до­ма, у се­бя на дво­ре, об­та­чи­ва­ет ка­мень и не хо­чет ит­ти ни в "кум­пан­с­т­во" ар­те­ли, ни в "ка­зен­ную", кто ра­бо­та­ет на зем­с­т­во в его мас­тер­с­кой, - кам­ня в го­ре мно­го: и але­бас­т­ра - бе­ло­го и жел­то­ва­то­го, и се­ле­ни­та - не то зо­ло­тис­то­го, не то лун­но­го, и да­же си­не­ва­то­го ан­гид­ри­та, чуть-чуть бо­лее твер­до­го, чем гипс, но слег­ка прос­ве­чи­ва­юще­го.

    Летом не до кам­ня! Па­хо­та, вы­гон ско­та, се­но­ко­сы, убор­ка хле­ба, - а вот с осе­ни, в длин­ные ве­че­ра, под лу­чин­ку или под ке­ро­си­но­вую лам­пу с оби­тым стек­лом, - вот тог­да за ра­бо­ту!

    - Вы­ре­жем мы ка­мень да от­не­сем его от­цу Вах­ро­мею, он го­разд крас­ка­ми его ра­зук­ра­сить.

    И рас­тут бу­ке­ты роз на бе­ло-се­рой чер­ниль­ни­це, на пас­халь­ное яй­цо на­но­сит­ся прон­зен­ное сер­д­це, а на сло­ни­ка - ма­лень­кий цве­то­чек не­за­буд­ки с дву­мя лис­точ­ка­ми.

    - За­чем? - спра­ши­ва­ем мы.

    - Так ве­се­лее, да и то­вар ход­чее.

    И из го­да в год, де­сят­ки и сот­ни лет по ста­рин­ке жи­ли лю­ди, по ста­рин­ке ра­бо­та­ли, по ста­рин­ке ду­ма­ли...

    Это бы­ли го­ды до пот­ря­се­ний вой­ны, до ре­во­лю­ции.

    Я кон­чил свой рас­сказ. Что хо­тел я им ска­зать?

    Я прос­то хо­тел на­ри­со­вать нес­коль­ко су­деб кам­ня в прош­лом че­ло­ве­чес­кой ис­то­рии.

    И ког­да сей­час я вхо­жу в удоб­ную гос­ти­ни­цу "Мос­к­ва" и ви­жу под по­тол­ком неж­ные але­бас­т­ро­вые люс­т­ры, мяг­ко и ве­се­ло от­б­ра­сы­ва­ющие лу­чи на по­то­лок, я прос­то вспо­ми­наю эти от­дель­ные кар­тин­ки прош­ло­го.

    А тем, кто не зна­ет, что та­кое але­бастр, я по­со­ве­тую про­честь о нем в учеб­ни­ке ми­не­ра­ло­гии, где ска­за­но при­мер­но так:

    "Алебастр - мел­ко­зер­нис­тая раз­но­вид­ность гип­са раз­но­го цве­та, пре­иму­щес­т­вен­но чис­то бе­ло­го, встре­ча­ет­ся в Ита­лии, на Вол­ге, на за­пад­ном скло­не Ура­ла и во мно­гих дру­гих мес­тах. Ис­поль­зу­ет­ся как мяг­кий де­ко­ра­тив­ный ка­мень".

В ОГ­НЕ

ВУЛКАНА

    Как-то раз ве­че­ром, в по­ры­ве от­к­ро­вен­нос­ти, он рас­ска­зал нам ис­то­рию од­ной сво­ей встре­чи, стран­ную и страш­ную ис­то­рию, ко­то­рой мы сна­ча­ла не по­ве­ри­ли. А по­том... ког­да уви­де­ли, как пе­ре­жи­вал он прош­лое, рас­ска­зы­вая о нем, дол­ж­ны бы­ли по­ве­рить ему.

    Я был окан­чи­ва­ющим уни­вер­си­тет сту­ден­том, ув­ле­кал­ся ге­оло­ги­ей, и ме­ня, жи­те­ля рав­нин, при­вык­ше­го к бес­ко­неч­ным осад­кам мо­рей и не­ког­да мо­гу­чих лед­пи­ков, ув­ле­ка­ли вул­ка­ны, рас­п­лав­лен­ные ла­вы, из­вер­же­ния, глу­би­ны зем­ли, я весь го­рел меч­той по­пасть на нас­то­ящий вул­кан, хо­тя бы и по­тух­ший, на вул­кан, ко­то­рый ког­да-то на­во­дил ужас сво­ими взры­ва­ми, из­вер­же­ни­ями го­ря­чих па­ров, пеп­ла, лав...

    - По­ез­жай­те в Крым на Ка­ра­даг ", - с лег­кой ус­меш­кой ска­зал мне про­фес­сор. - Я ви­жу, вы так ув­ле­ка­етесь вул­ка­ни­чес­ки­ми по­ро­да­ми, что вам на­до по­ехать пос­мот­реть хо­тя бы древ­не­юр­с­кие вул­ка­ны Кры­ма. По­ез­жай­те, со­бе­ри­те нам об­раз­цы по­род и ми­не­ра­лов... а мы вам по­мо­жем де­неж­но, при­ба­вил он как-то зас­тен­чи­во, не же­лая, оче­вид­но, воп­ро­сы на­уки сме­ши­вать с воп­ро­са­ми брен­но­го ме­тал­ла.

    И я по­ехал, но по­ехал нс один. Еще зи­мой я ув­лек сво­ими рас­ска­за­ми о вул­ка­нах мо­ло­дую кур­сис­т­ку Ис­то­ри­чес­ких кур­сов, ко­то­рой я с го­ряч­нос­тью до­ка­зы­вал, что един­с­т­вен­ная ис­то­рия, ко­то­рой сто­ит за­ни­мать­ся, - это ис­то­рия са­мой ^емли, ибо с нее все на­чи­на­ет­ся и на ней все кон­ча­ет­ся. Шу­роч­ка очень вни­ма­тель­но и серь­ез­но слу­ша­ла ме­ня, и хо­тя она, как вся­кая ис­то­рич­ка, бы­ла спо­кой­ной, трез­вой, раз­мум­ной, но я за­ра­зил ее сво­им ув­ле­че­ни­ем... И мы по­еха­ли.

    Забрали с со­бой кни­ги, уче­ные и не­уче­ные, о Кры­ме, тут был и ста­рый то­мик в ко­жа­ном пе­реп­ле­те - Дю­буа, сто лег то­му на­зад мас­тер­с­ки опи­сав­ше­го при­ро­ду Кры­ма, бы­ли и сов­сем но­вые на­уч­ные кни­ги о вул­ка­не Ка­ра­да­ге, о его зе­ле­ных трас­сах, о кок­те­бель­с­ких ка­меш­ках. В по­ез­де я уси­лен­но чи­тал с мо­ло­дым па­фо­сом Шу­роч­ке от­дель­ные стра­ни­цы из этих книг, с гре­хом по­по­лам пе­ре­во­дил ста­