Реферат: Трансдукция

А.В. Ахутин. ПОВОРОТНЫЕ ВРЕМЕНА.

Статьи и наброски. 1975-2003.

II. Творящие слова

__________________________

ТРАНСДУКЦИЯ

1. О началах1.

Давным-давно мы проводили семинары-чтения по «Элементам теологии» Прокла. Если не ошибаюсь, мы пришли тогда к выводу, что логика про-ис-хождения единого многим, развертываемая Проклом, гораздо ближе логике средневековой мысли, чем античной. Меня же сейчас интересует как раз отличие, причем отличие принципиальное, из-начальное. На мой взгляд, неоплатонизм в самом деле доводит античную логику до того предела, которым она внутренне граничит с логикой средневекового ума, но эта-то граница и разделяет их радикально. Иными словами, мы оказываемся здесь в той логической ситуации, которая в диалогике называется точкой трансдукции. Это точка, в которой одна эпохальная логика (одна логическая культура ума), сосредоточиваясь в своем начале, вдумываясь в основополагающее начало своей архитектоники, одновременно – и (1) внутренне (= логично) переходит в логику, изначально (эпохально) иную (пред-полагает ее, допускает, делает мыслимой), и (2) решительно расходится с этим допущением, отступает от этого пред-положенного ею же хода мысли, не допускает своего снятия, отвечает открывшемуся новшеству новым самоопределением. Трансдукцию ─ в отличие от индукции (“переход от частного к общему”) и дедукции (“переход от общего к частному”), – можно определить как переход от общего к общему. Это внутренний переход к тому, что оказывается целиком и полностью вне, переход к тому (допущение того), что изначально, в корне ума и бытия расходится с исходным. В отличие от редукции (“сведение логического к нелогическому”) трансдукция есть возведение логического мира к его собственному началу и открытие в нем – в собственном начале – начала иного (возможного логического мира…2

Что касается первого движения, а именно, – преобразования классической античной эйдологики в неоплатоническую, – то обсуждавшийся нами не раз платоновский «Парменид» дает очень хорошую точку отсчета. В «Пармениде» рассматриваются различные взаимоотношения между началами бытия (для античного мышления), и каждый раз мы сталкиваемся с апориями, – с тем, что начала единого и многого в отношении к бытию оказываются взаимоисключающими и взаимопредполагающими. Я напомню вкратце (хотя это напоминание всем известного), что единое – необходимое начало бытия, – рассматриваемое как единое, может быть определено только негативно (апофатически) путем отрицания всех предикатов, которые так или иначе относятся как раз к бытию. Иными словами, в едином самом по себе нет (не есть) ничего (“есть” ничто)… Нет ничего, что могло бы отнести его к бытию. Соответственно, оно не может быть мыслимо как сущее, хотя сущее не может быть мыслимо не единым. Существующее же единое () по необходимости, стало быть, должно быть внутренне соотнесено со многим, равно как и многое оказывается существующим, когда внутренне соотнесено с единым. Рассматривая это внутреннее соотнесение, мы находим, что существующее (бытие) определяется взаимоисключающими, противоречащими друг другу (внутренне спорящими друг с другом) определениями: оно и конечно и бесконечно, и в себе и вне себя, и покоится и движется и т.д.

Вот эти-то апории в неоплатонизме и решаются, решаются путем переосмысления всей логики рассуждения. Во-первых, на место апории ставится своего рода дедукция, платоновская философская диалектика превращается в своеобразную теоретическую дисциплину (эпистема). Во-вторых, эта дедуктивная – выводная – связь ( – про-ход, выход, исхождение, – термин, известный нам в латинском переводе – emanatio, от emano – вытекать, проистекать) мыслится иерархически, от высшего начала к низшему. Важно, что исхождение (истечение) еще не определяет смысл начальности начала (истока), если само исходящее не существует таким образом, что одновременно и возвращается к этому началу. Апория – столкновение двух определений бытия в одной “точке” – разрешается путем разведения этих определений по двум шагам, этапам, направлениям: туда и обратно, вовне и внутрь: единое происходит, проистекает многим, но множественное есть (складывается в сущее) лишь поскольку возвратно восходит к единому. Бытие есть поэтому явление единого, так сказать, генофания (теофания). Это двойственное движение, с одной стороны, замалчивает апорийность начала, укрывая его сверхмысленной и сверхбытийной неприступностью; с другой же, развертывает своего рода логику возможного – теоретического, едва ли не аподиктического (как в «Элементах теологии» Прокла) – мышления о том, что начато в этом начале. Философия готова распасться – и распадается – на мистику и схоластику.

В частности, первые три “ипотесы” (гипотезы-предположения) платоновского «Парменида», т.е. (1) единое, которое едино и лишено всех определений бытия, затем, (2) единое, которое существует, и, стало быть, существует как многое, в отношении ко многому, и (3) многое, которое будучи в отношении к единому само существует как единство, – эти три первые ступени, три первые апории, которые разбирает Парменид у Платона, становятся у Плотина тремя первыми, как он выражается, «природами» или «ипостасями» в процессе исхождения и возвращения3: единое, мыслящий себя ум, умно-чувственная душа. Первое единое понимается теперь не просто как некоторая апория: что-де единое, в котором всякое сущее мыслится в нем самом, в средоточии его бытия, это-то единое, рассмотренное само по себе, отрицает все определения бытия. Единое Плотина есть сверхбытийное, сверхмысленное начало сущего и мыслимого, некоторым образом их порождающее. И то, что у Платона было в виде намека, логической тенденции, становится действительно исходным пунктом у Плотина. Единое как некое начало, которое до бытия и до мышления.

Затем следует ум. Это то же начало, то же самое единое, но, как одно и то же, т.е. единое, знающее, мыслящее себя единым. Форма единства, где мыслящее и мыслимое – одно и то же.

Третья форма, – где мыслящее и мыслимое разные, – это душа. Соответственно, каждая предыдущая ступень по отношению к последующей будет началом. Т.е., например, чувствующая душа способна мыслить потому, что есть ум, потому, иначе говоря, что есть начало, которое дает возможность видеть видимое, слышать слышимое, но само в видимом или слышимом не находится. Мы чувственно воспринимаем воспринимаемое в свете ума, как мыслим мыслимое в свете единого.

Такую логику выявления начала, принципа (выявления в смысле логического выяснения) можно назвать логикой онтологического априори или логикой онтологических предположений. Будем искать начало как необходимое предположение, как априорное условие возможности того, что душа способна воспринимать (определенным образом), а ум мыслить (в определенной логике). Так, для того, чтобы сама ощущающая работа души (вместе с ее рассуждениями) была возможна, необходимо пред-положить начало, которое не ощущается в ощущаемом и не ощущает в ощущающем, но без которого ни то, ни другое не было бы возможны; стало быть, оно должно быть предположено в качестве условия возможности деятельности души. Таким началом – умной идеей чувственного восприятия – является сам ум, для которого мышление и мыслимое – одно и то же, и который дает душе принципы ее суждений о том, что она может чувствовать, видеть, слышать, осязать, воображать и т.д. Но сам ум, для которого мыслить и быть мыслимым – одно и то же, свой собственный принцип (вот это “одно-и-то-же”, например, как принцип понятности, мыслимости) – также должен пред-положить себе, т.е. предположить начало, которое уже не является ни мышлением, ни мыслимым, ибо всякое мышление есть мышление о другом, а принцип мышления, идея мышления (внимания, понимания, схватывания) – единство, единое. Значит, ум как мыслящий мыслимое в качестве мыслимого (мысленного) и всегда поэтому как тождественный себе, так и различающий себя от себя, нуждается в некотором более высоком начале самого себя. То, что прежде ума, по простоте своей за-умно () (Enn. V 3, 11, 28). Начало мышления не может быть ни мышлением, ни мыслимым потому, что мышление всегда предполагает различение мыслящего и мыслимого в самом знании или мысленном созерцании – как знании о чем-то или созерцании чего-то.

Отметим этот определяющий момент самого понятия начала, а именно, – начало должно быть (онто)логически другим, чем то, что оно начинает, чему началом оно служит. Это не просто безначальное все и не просто начало-возможность (еще ничто), а онто(логически) другое по отношению к начатому или tve подначальному. Т.е. началом мышления должно быть то, что бытием (в том смысле, в каком есть первое, обосновываемое бытие) не является.

Еще один момент, который начинает во всю силу работать у Плотина, это аристотелевское понятие энергии. Зримое есть зримое на деле ( ) только когда есть зрящее его зрение (равно как и зрение есть зрение на деле, когда оно что-либо зрит). Так и в энергии мышления мыслящее и мыслимое оказываются одним и тем же, потому что, когда мыслимое мыслится в качестве предмета мышления, отличного от мышления, оно еще не мыслится, это еще только возможно мыслимое, а, действительно, на деле, энергийно мыслимое присутствует только в деятельности самого мышления, т.е. тождественное с самим мышлением4. Так аристотелевская энергия позволяет Плотину с легкостью решать многие трудности Платона. В результате, повторим, на месте диалектических апорий появляется едва ли не аподиктически развертываемая логика исхождения и возвращения, образцом которой является «Элементы теологии» Прокла. Прокл – это вообще систематик и теоретик того, о чем Плотин рассуждает еще в платоновской манере, в вопросах и ответах. Плотин готовит из философских апорий Платона возможность строить теоретическое мышление, а вовсе не философию. Получается, что можно развертывать теорию от единого ко многому, строить разного рода ступени бытия, уровни бытия и т.д.

Таков неоплатонизм как определенная ступень в развитии античного мышления.

Что же касается Средневековья, то близость этой логики к средневековой видна очень хорошо, но есть весьма важные различия, различия принципиальные, касающиеся самих начал. Именно это расхождение и послужило источником спора между неоплатониками и христианскими богословами, – спора, который важен для философии, поскольку он не сводится к конфессиональному спору язычества и христианства, но касается понимания смысла начала. А поскольку различие касается смысла начала (которое у Плотина именовалось не только в среднем роде, – Единое, Первое, То – но и в мужском – Единый, Сам5 – могло даже именоваться вполне богословски – Царь, Господь, Отец, первый Бог6), и при этом смысла начала бытия и мышления (а ведь это значит, что в разных смыслах будут пониматься и бытие со всеми его предикатами, и мышление со всеми его категориями), – уловить суть этого спора как спора онто-логического оказывается крайне трудно. Нет общего основания, ведь как раз об основании спор-то и идет. По условиям задачи спор этот возможен только там, в точке начала, за-умной и для эллинского и для средневекового ума. Здесь, за пределами всякого образа и всякого логоса невозможно, кажется, опереться ни на усвоенный образ мира, ни на усвоенный образ мысли. Оба “образа” тут как раз должны быть оставлены, они уже не могут служить опорами, разве что путями, причем путями выхода за собственные пределы.

Одна надежда: путь к первоначалу у Плотина (и в неоплатонизме) в самом деле ведь выводит – логически выводит – за пределы умного мира эйдосов и логосов. Даже идея формы форм к нему уже не подходит. Плотин улавливает здесь только неуловимость, неопределенность. «Что же такое единое, и какова его природа? Ничего удивительного в том, что ответить на этот вопрос не легко, поскольку оно не сущее и не эйдос; а ведь все наше знание опирается на эйдосы. Насколько же душа подходит к безвидному (), она, будучи не в силах охватить его вследствие того, что никак не определяется и не впечатляется разнообразными впечатлениями, поскальзывается и боится как бы не оказаться ни с чем ()» (Enn. VI 9, 3 1-7)7.

Тем не менее это начало есть единое, от этого “предиката” оно не освобождается, в нем содержится парменидовское тождество мышления и бытия, идея идей Платона, форма форм Аристотеля, т.е. оно есть начало-основание мира мер, определений, форм, идей. Хотя оно и другое, за-предельно и из-начально другое. Оно за (“мета”) этим миром, но оно и тождественно с этим миром как его начало. По известному сравнению Плотина, единое и умный мир подобны источнику света и самому свету, источаемому источником. Не источать-ся миром, не порождать мир это начало не может, хотя это истечение миром не только не истощает его, но и вообще не затрагивает. Мир – это явление самого единого (“теофания”), которое само не является миром ни в каком смысле – ни в смысле умного, ни в смысле чувственного, ни в смысле сущего. Само единое миром не является, оно даже не участвует в бытии мира, потому что оно начало – для мира, а само по себе – не в том, чтобы начинать что бы то ни было. И все же оно тождественно с бытием этого мира. Тождественно – т.е. не может быть, не испуская мир, как свет, не происходя миром, не исходя миром от самопреисполненности8.

Вот здесь, по-моему, и следует копать. Здесь та точка, которая определившись в качестве центра круга, может оказаться чем-то иным, чем центр круга, неким ничто круга, возможностью иных пространств, времен, логик. Последний шаг, замыкающий мир форм в окончательную завершенность, есть так же первый шаг в иной мир. Неопределенная без-видность единого таит в себе возможность предельного переосмысления неоплатонического единого: в непостижимой тайне источника форм готово открыться лицо творца.

Шаг, который подводит эту логику собственно к средневековой логике, – это шаг внутрь единого, вслушивание во внутреннюю речь, ведущуюся в молчании единого. Внутри единства единственной идеи ума и бытия (идеи умного мира) открывается как бы особое логическое пространство возможных идей-миров. Субъект этой внутренней речи не тождествен единому как субъекту-подлежащему, сказуемым которого является логос эйдетического космоса. Логически мы подходим вплотную к иной “идее” начала. Говоря поневоле намеками, можно сказать, что это начало не испускающее мир, а допускающее его (“Пусть будет!”). Исторически это определялось как вопрос о творении: из ничто творение или из Бога? Совечно оно Богу или нет? Идет ли речь только о степенях бытия или же между Богом и миром онтологическое различие? и т.д.. Так, для неоплатонизма сотворенность мира есть логический абсурд, поскольку единое начало не может не являться миром, это его внутреннее качество, а для христианских мыслителей несотворенный мир есть также логический абсурд.

Вот такую грань я вижу между неоплатонизмом и средневековой логикой, т.е. переосмысление “субъекта”, открытие субъекта-творца, бесконечно превышающего мир творимых форм. Мир, стало быть, не есть явление субъекта, а его произведение, которое не тождественно ему ни в какой мере, а само есть в той мере, в какой причащается творящей воле мастера, возвращается в его руки, в его слово…

Само собой разумеется, у Плотина нет слов “субъект”, “объект”, которые мы порой встречаем в переводах. Есть что-либо вроде noesis, noema, т.е. мышление, мыслящее, мыслимое, вообще разные формы слов “мыслить”, “узнавать”.

2. ^ Диалог в начале9.

В предыдущем сообщении я говорил о том, что неоплатонизм имеет для диалогики серьезнейшее значение прежде всего потому, что позволяет подойти к точке трансдукции античной логики (в целом) в логику средневекового разума, – подойти, чтобы выяснить внутреннюю логику этой трансдукции. А логика фундаментальных трансдуктивных превращений и есть не что иное, как один из собственно логических базисов философии как диалогики, т.е. логики логических начал-начинаний. Можно даже сказать, здесь, в эпохальных трансдуктивных переходах, совершающихся внутри первоначал, собственное место философии, поскольку она не смешивается ни с метафизикой, ни с конфессией, ни с мировоззрением… .

По-моему, у нас – во всяком случае в моем собственном философском хозяйстве – средневековая логика как логика меньше всего разработана, по сравнению, например, с логикой нового времени и логикой античности. Некоторые образы, понятия, определения, скажем, антитетический строй, разум причащающий, бытие в округе храма10, – все это слишком общие наброски, почти намеки по сравнению с той деталировкой античной логики, которую удается развернуть благодаря, конечно, в первую очередь, доступности трудов Платона и Аристотеля. Античная логика, именно как логика определения, логика, обнаруживающаяся даже в особом строении формальной силлогистики у Аристотеля, может быть, вместе с тем подробно реконструирована и в онтологической полноте по эйдо- или идео-логике Платона, по «Метафизике» Аристотеля, по сочинениям Секста Эмпирика и др. Проблема начала (Гераклит, Парменид), понятие числа или – шире – эйдоса как образа понятия (пифагорейцы, Платон), понятие внутренней формы (Аристотель), диалектика платоновского «Парменида», – все это достаточно хорошо разработано.

Нечего и говорить про логику нового времени. Основные труды В.С. Библера посвящены ее неслыханно детальному анализу и в варианте Гегеля, и в варианте Канта. Здесь ведь и истоки самой диалогики, которая Библером, можно сказать, трансдуцирована из гегелевской логики.

А вот средневековая логика остается в некоторых начальных определениях. Между тем, без развертывания логических начал в системы, без выяснения внутренней диалогической связи этих систем сами начала остаются пустыми и логически невнятными. Ведь только связная речь логики артикулирует логический смысл своего начала. Хотя диалогика определяется как логика логических начал (начал возможных логик, логических замыслов или допущений), начало само получает свою логическую содержательность изнутри той самой логики, началом которой оно является. Так, спинозовское понятие causa sui мы можем уяснить в собственно спинозовском смысле, не путая его со схоластическими аналогами, только если будем иметь в виду, что оно получено в онто-логическом анализе мира как системы причинно-следственных связей и т.д. Так же точно мы можем логически конкретно осмыслить такие понятия неоплатоников, как единое, ум, мир (казалось бы, куда уж абстрактнее, общее и общепонятнее), – поскольку понимаем их как начала, принципы, обосновывающие вполне определенную логику: логику эйдетическую, логику определения, логику про-исхождения единого многим и т.д. Это, безусловно, помогает нам также глубже понять философию и в ее собственно исторической феноменальности.

Так вот, такого рода представление средневековой логики не только и не столько в ее философских началах, а в ее собственно работающем виде, как логику теоретической (схоластической), вполне рассудочной мысли – такое представление в работах нашей группы практически отсутствует. А потому и те определения, которые связаны с понятием начала в средневековой логике, остаются слишком аморфными.

Одна из главных трудностей, которая (по меньшей мере, для меня) существует, – трудность, связанная с выяснением логического смысла рубежа, отделяющего античную логику от средневековой, иными словами, точка трансдукции. Здесь есть некоторые неясности, на мой взгляд достаточно серьезные: с одной стороны, логика Плотина, тем более Прокла по некоторым определениям (бытие как причастие, осуществляющееся в эманации и восхождении между пределами сверхбытия и не-бытия11), – это уже средневековая логика, т.е. логика разума не эйдетического, а причащающего. Если мы хотим иметь дело именно с логикой, а не с богословием или какой-нибудь гностической мифологией, то вот, кажется, она – средневековая логика – представлена, например, у Прокла.

Мне же думается, что это все еще античная логика, развернутая теоретически, но вместе с тем доведенная до того предела, где она готова допустить неприметное, кажется, смещение, но смещение в самом начале, а потому принципиально меняющее все. Чем основательнее укореняется эйдетический космос в своем разуме, чем глубже вдумывается ум в свое основание (единое), тем более странные допущения приходят в головы. Тем более в головы, уже допустившие в себя чуждые (восточные) духи. Это кажется безумием, с-ума-сшествием. И вся трудность в том, что за этим «безумием» кроется не просто новая вера, отвергающая разумность как таковую (эллинскую мудрость – безумием веры), но новый разум. Как же это вообще возможно, каким “разумом” можно уразуметь разумность обоих разумов? Вот это и есть сверхпроблема моего сегодняшнего сообщения.

Моя гипотеза состоит в следующем: неоплатоническая логика не есть средневековая логика, а есть логика античная12, доведенная до того предела, где средневековая и античная логики, во-первых, могут друг в друга превращаться, во-вторых, могут, соответственно, друг с другом сообщаться (отталкиваться, отвергать, спорить, диалогизировать, самоопределяться…).

Второй момент, который следует отметить заранее, связан вот с чем. Мы находим у неоплатоников их знаменитую триаду – единое, ум и душа или космос (душа здесь это умная душа мира и созидательница чувственного космоса, а не просто человеческая душа). Душа – это мир как жизнь, как живое единство многого; ум – начало (начальник) самой жизни (души); единое – начало ума. В таком описании единое, ум, душа даются в метафизической форме. Но эти три «ипостаси» вполне распознаваемы и в их собственно логической функции. Поэтому и рассмотрение точки трансдукции – этого рубежа между античностью и средними веками – можно вести по всем трем направлениям. То, что называется у неоплатоников душой, душой мира или самим одушевленным космосом, – это, в согласии вообще со всей античной мыслью (я и буду подчеркивать постоянно согласие с античной мыслью), определенный образ понимания, взятый вместе с тем и наряду с тем, что подлежит пониманию. Эйдос космоса, есть то, что есть, поскольку охвачено – понято – целостным, завершенным в себе образом. Но этот мир есть также и мир стихий, еще только подлежащих “космизации”. Понять же, в свою очередь, означает – оформит хаос в космос, определить-определить, охватить, схватить эйдетическим вниманием то, что в чувственном мире, говоря платоническим языком, утекает от такого охватывания единым образом, ускользает от эйдетического понятия. Этой способностью у Плотина обладает умная душа. Она обращена в обе стороны: к эйдетическому, уже понятому космосу ума – и – к “нашему” текучему миру, который подлежит ее пониманию – или творению – в качестве (в виде) космоса. Душа пускается в стихии мира, чтобы возвести его в прекрасную форму. Душа есть эстетический ум или умный эстесис мира, посредник между умным и чувственным, вечным и временным.

Душа, иными словами, есть посредник между миром умным, т.е. уже понятым, и миром, еще только подлежащим пониманию, т.е. еще не понятным, хаотическим, ускользающим от единой формы, от единого образа. Она содержит в себе и образ понятости, и без-образие подлежащего пониманию.

Соответственно, началом такого образа мысли (понятия) является то, что не принадлежит этому миру, и в этом смысле внепонятийное, сверхпонятийное и т.д. Умный мир есть просто чистое понятие мира, не образ понятий, не то, как понимается, чем понимается, а понятие-эйдос в логическом виде. Ум поэтому и определяется неоплатониками как мысль, мыслящая саму себя в форме мыслимого. Он не просто мыслит нечто, понимает мир, существующее в нем, понимает жизнь и т.д. (он, как сказал бы Платон, не просто знание в смысле правильного мнения), — его понимание понимает также и само понимание, дает себе отчет в том, почему и как это есть в самом деле («эн эрго») понимание. В этом и двойственность, и единство ума; это уже эйдетическое понимание самого эйдетического понимания, т.е. логика эйдетического понимания как теоретическая логика. Мысль, истинность содержания которой определяется ее формой, и есть сфера ума.

Началом этой логики (эйдетической в данном случае), вне-логическим по отношению к уму, является идея ума (идея мыслимости, логичности, понятности). Здесь это – само единое, то, что делает ум умом и что самому уму поэтому и принадлежит (как его начало) и не принадлежит (ибо в нем, в уме не обосновывается).

Примерно так можно перевести неоплатоническую троицу на язык знакомых нам понятий: внелогическим началом эйдетической логики, которая представлена умом, является единое. Оно вне ума, сверх ума, до ума, и поэтому является началом – за-мыслом, пред-положением, до-пускающим такой образ мысли.

Но у самого перво-начала – единого – имеется тоже как бы две стороны. Одной стороной оно само полностью определено тем, началом чему оно служит, возможность чего оно пред-определяет, тем, иными (метафизическими) словами говоря, что оно рождает или чем оно исходит из себя. Единое, стало быть, есть определяющее начало определенной логики, начало той логики, которую оно обосновывает, эйдетической логики. Единое есть начало ума, имеющего определенный строй, определенную архитектонику. Определяя эйдетический ум, будучи его началом, само единое им определяется: хотя и сверхумное, единое в своем «сверх» определяется превзойденным умом. Это одна сторона, и эта-то сторона как раз и представлена неоплатонизмом. Это уже не эйдетическая логика, разумеется, а ее начало, т.е. нечто внелогичное по отношению к ней, но смысл этого начала, смысл идеи разумения полностью определяется тем, началом чему оно призвано служить.

Но это же начало имеет и другую сторону, а именно, – свободную от того, что оно начинает, что оно обосновывает. В этом начале таятся неслыханные возможности, возможности переосмысления самой идеи разумения. Здесь-то и намечается та самая точка трансдукции, которую В. Библер детально проанализировал на другом эпохальном рубеже, на рубеже между средневековьем и новым временем, насколько этот рубеж отмечен мыслью Николая Кузанского. В едином неоплатоников мы находим аналогичную точку возможной трансдукции, потому что это единое – точка, ничто – обладает не только способностью обосновывать ту логику, в качестве начала которой оно само было получено, но еще и открывает сферу ничто, вводит в сферу возможных идей и начал, вводит мысль в искушение иными замыслами. Этот философский искус метафизики возможен только в сфере абсолютного начала, начинания, в сфере ничто, потому что нигде в другой сфере переосмыслить перво-начало невозможно.

Единое есть, стало быть, с одной стороны, все-единое эйдетического космоса, а с другой – ничто этого мира идей, ничто этого ума. Отсюда чувство мистического мрака и полной неопределенности, которое испытывает душа, приблизившаяся к единому. Но и в этой мистике таится своя логика.

Мы попадаем в сферу ничто, в сферу возможных замыслов. Замыслов чего? – Мысли. Мира. Блага… Попадаем в сферу возможных начинаний. В этой сфере нет, кажется, и не может быть никакой логики, никакой необходимости. Как и что там происходит, не знаю, это как раз и есть самое что ни на есть трудное, спекулятивное. А более эмпирически подойти к делу мы можем, потому что у нас уже имеется исторически состоявшаяся логика, та логика, которая в этом начале исторически же и возникла, а именно, средневековая. Разумеется, я не собираюсь развертывать это событие ни логически, ни исторически. Дело может идти только о том, чтобы подойти к проблеме, опираясь на некоторые легко доступные тексты. Я попробую воспользоваться этими текстами как намеком, чтобы понять результат переосмысления: не логику самой трансдукции, а что получилось в результате переосмысления. И даже еще проще, еще косвеннее, а именно, – по каким пунктам шел спор. Я могу зафиксировать только некоторые моменты исторического спора, а не логического, к сожалению. А именно, спора между неоплатонизмом и христианством.

Этот спор безусловно велся, и мы можем воспользоваться им как наведением, намеком на его логический смысл. Конечно, это спор велся преимущественно как богословский спор, почти исключительно как богословский спор. И читая, например, Августина (хотя это совсем не обязательно, почти все учители и отцы церкви так или иначе вели этот спор), нам придется входить в богословские материи также точно, как мы должны будем вдаваться в тонкости метафизики XVII века, чтобы войти в суть спора логических начал разума нового времени. Не могу сказать даже, что мне удалось добраться здесь до логической сути дела, довольно будет хотя бы наметить те пункты, где, кажется, стоит копать.

Буду двигаться по трем направлениям, соответственно трем указанным неоплатоническим началам.

2. 1. Мир: сияние Единого или произволение Творца13.

Основной богословский спор шел о соотношении трех первых «ипостасей». Для неоплатоников это отношение подчинения, субординации и последовательного перехода от единого через ум к логосу-космосу (миру), христианские же богословы утверждали совершенно другое — координационное — отношение трех равносущных ипостасей как внутренние отношения (рождение, исхождение) единосущного божества (логики троичности я касаться не буду), а в творение мира видели онтологически иное событие.

Во-первых, речь пойдет о соотношении начала и начатого, о смысле начинания.

Не трудно отметить важное расхождение между неоплатониками и христианами в толковании взаимоотношения начала – Единого, или Бога, или Отца, или Творца – и начатого, т.е. мира. Говоря логически, различие это касается смысла связки есть в суждении «единое есть многое». Смысл слова-связки у неоплатоников, пожалуй, можно лучше всего передать русским словом происхождение, если обнажить его внутреннюю форму: про-ис-хождение, т.е. «единое происходит многим». Это слово вполне подходящее, потому что proodos неоплатоников почти то же самое, что русское происхождение, исхождение (по-латински оно традиционно передается словом e-manatio – ис-течение14). Мы передаем греческое слово proodos русским словом (про)исхождение. Разумеется, дело не просто в исхождении, истечении из единого. Это, как мы помним, возвращающееся исхождение. Все есть не путем простого про-исхождения из единого, но путем (про)ис-хождения самого единого в мир, лучше даже сказать, миром: ведь зримый мир есть мир, а не хаос, прекрасный космос, образ умного космоса (который сам – образ единого), поскольку он есть возвращение к единому, обращение к нему, обращение в него15. Мир, стало быть, не только скрывает единое (своей множественностью и изменчивостью), но и являет единое (своей красотой и гармонией)16. Бытие это происшествие единого многим и многого – единым. Происшествие, происходящее постоянно (вечно) и однообразно (единообразно). «Справедливо поэтому, – говорит Плотин, – называется этот космос вечно образующимся образом, потому что первое и второе стоят, да и третье само тоже стоит, но в материи и привходяще – движется» (Enn. II 3, 18, 16-19)17.

Формулу «мир как вечное происшествие единого» я сочинил для того, чтобы контрастнее очертить этот образ в отличие от того, который христианское богословие противопоставляет здесь неоплатонизму. Речь, разумеется, идет о творении мира Творцом, которое никоим образом не может быть истолковано как происхождение Творца миром. Сотворенный мир не есть «постоянно образующийся образ» Творца. Не мир, не «космос» есть «икона» Бога.

Слово «пойесис» – творение, мы, конечно, найдем и у Плотина. Еще у Платона в «Тимее» доклад о космосе построен так, как будто мы присутствуем при изготовлении мира неким мастером-демиургом, который работает по идеальному образцу, используя необходимый для чувственного воплощения материал. Впрочем, гораздо чаще говорится о рождении. Отец (единое) рождает Сына (ум, премудрость, мир-в-уме, умный мир18), – это мы найдем как у неоплатоников, так и у христиан. Но христианские богословы с самого начала решительно протестуют против исхождения мира из Бога и соответствующей субординации первых ипостасей. В итоге термины «рождение», «исхождение» описывают в христианском богословии внутренние отношения троичности, «творение» же (причем творение из ничто) – отношение Творца и твари (мира).

Августин, буквально научившийся богословствовать у неоплатоников, с тем большей определенностью формулирует: «Господь всемогущий, Ты создал нечто из “ничего”, Началом, которое от Тебя, Мудростью Твоей, рожденной от субстанции Твоей. Ты создал небо и землю не из Своей субстанции: иначе творение Твое было бы равно Единородному Сыну Твоему, а через Него и Тебе. Никоим образом нельзя допустить, чтобы Тебе было равно то, что не от Тебя изошло. А кроме Тебя, Боже, Единая Троица и Троичное Единство, не было ничего, из чего Ты мог бы создать мир. Ты и создал из «ничего» небо и землю…»19.

Если говорить предельно схематично, суть “трансдуктивной ситуации” можно очертить следующим образом. В Едином как сверх-бытийном начале бытия открывались и непримиримо сталкивались разные смыслы начала в его отношении к “начатому”: неоплатонический смысл Единого как запредельного начала определенного (прекрасно оформленного) космоса; гностическое (говоря с долей условности, восточное) расщепление начала на Единое, никак не причастное бытию мира, полностью ушедшее в свое сверх-бытие, свое не-бытие, свое ничего не начинающее ничто, с одной стороны, и негодного (злого) демиурга (падшую или безумную душу), творящего негодный – ничтожный – мир, с другой; христианское переосмысление сверх-бытийности Единого (Три-единого) как свободной субъектности (личный Бог, творящий не по природе, а по благому волеизъявлению, творящий не «из себя», а из ничто).

Казалось, гностицизм лишь доводил до логического конца платонистское «бегство отсюда» от чувственного мира, «бегство одного к одному ()» (Enn. VI, 9, 11, 51). Ведь и согласно Плотину первое же само-отличение единого, отпадение в простейшую двойственность ума есть уже падение. Однако, когда Плотин столкнулся с такими выводами, он решительно от них отмежевался. В специальном трактате «Против гностиков» (Enn. II, 9) Плотин защищает Платона и всех «древних и мудрых учителей», «великих эллинов, <…> тех, чья мудрость по праву почитается уже столько веков»20. Плотин – греческий ум, – подойдя собственными путями к тому, что можно было бы рискнуть назвать здесь “восточной” безмерностью, отпрянул, как бы опомнился, припоминая свои исходные эстетические интуиции и конститутивные предрасположенности21.

«Разве можно представить себе, – восклицает Плотин (Enn. II, 9, 4), – более прекрасный образ высшего мира, нежели наш чувственный мир? Какой образ истинного огня благороднее нашего? Какая другая земля, как образ земли идеальной, лучше нашей? Или какая-то чувственная планета может быть более совершенной, нежели эта, или мы знаем иное чувственное Солнце, что более светозарно?»22. В мире правит мировая душа, благодаря которой наш mundus sensibilis есть прекраснейший из возможных миров, совершенное отображение mundus intelligibilis. Да и какой демиург смог бы творить мир, отвернувшись от божественного образца или забыв его?!.. Душа не может творить космос в результате падения, сойдя с ума, потому что, забыв умный космос, она не сможет творить и чувственный. «Мы утверждаем, что созидательная деятельность мировой Души есть следствие не ее упадка, но, наоборот, творческой мощи»23.

Живой космос не есть также и некое изделие, произведенное душой и отличное от нее, она творит не по рассуждению (), а естественно, по собственной природе (), мир есть ее собственная повсеместная жизнь, обнаруживающая (высказывающая) ее неутомимую мудрость (ib. 4, 15-17; 8, 1-10), – «как же не назвать его чистым и благородным изваянием умопостижимых богов?» (ib. 8, 17; Плотин цитирует здесь Платона – Tim 37с 6-7). И, конечно же, душевный ум живого мира не может быть злобным, он дружествен нашей умной душе и дружелюбен к ней.

Важно обратить здесь внимание на то, что творение мира есть естественное следствие бытия души (которое само есть необходимое отображение