Реферат: Ирина Стецив Фаберже

Ирина Стецив

Фаберже


Часы остановились и не ходят

Ни день, ни два, а много-много лет.

И не нужна часам починка вроде,

А их давно поставили в буфет.


Но вот однажды дверца отворилась,

Их чистили и после завели,

И о часах серьезно говорилось,

А поутру куда-то отнесли…

Они пылились в антикварной лавке
Среди таких же древних стариков

И удивлялись возгласам и «ахам»,

Но за год их не приобрел никто.


И вдруг пришел какой-то добрый дядя –

Ему погоны были не к лицу –

Он заявил, что механизм украден,

И надо, мол, вернуть его истцу.


Часы везли в титановом футляре

Куда-то за моря и за леса…

Потом они при свете люстр стояли,

Восторженным внимая голосам.


Затем открылся сейф за черной ширмой,

И чья-то оперстненная рука

Часы опять упрятала от мира,

На этот раз, наверно, на века.


***


Иволга поет. Звенят стрекозы,

Неба чаша синевы полна…

Лето – время знойных сенокосов,

Лето… теплой ночью – не до сна.

Из избы – на воздух, к сеновалу.

На душистом сене – руки в ширь.

Боже мой, ну как же надо мало

Для живого сердца и души!

Где-то там остался пыльный город

В мареве асфальтовых дорог,

И назад из отпуска не скоро,

В плен свинцовых туфель и сапог…

Как цветок с нетронутого поля,

Засыхая в вазе на окне, -

Сын деревни просится на волю

Вслед за птичьим клином по весне.

Родину и мать не выбирают,

К ним всегда желанным будет путь.

Лучше нет на белом свете рая –

В разнотравье скошенном уснуть!

***

Малахитовое небо,

Нимбы желтых фонарей -

Дремлет утренняя нега

В зимнем сумраке алей.


И плывет меж облаками

Нежный месяца сырок,

И хрустит под каблуками

Снега хрупкий сахарок.


Только я, храня минуты,

Все спешу невесть куда.

И совсем не мне - кому-то

Светит ранняя звезда...


Нет, пора остановиться -

Разве можно все успеть?

И послушать, что синица

Будет мне сегодня петь!

***

Я дружила с мальчиком Апрелем,

Он носил мне из лесу цветы,

Выводил рулады на свирели,

Улыбаясь солнцем золотым.


Я любила юношу Июля,

Мы ходили с ним на сенокос,

И, худые плечики сутуля,

Собирали сок вечерних рос.

А потом решила замуж выйти,

Стать женой красавца - Октября,

Он дождей серебряные нити

Мне дарил, рябинами горя.


Но теперь иные дни настали,

Холодна заснеженная даль,

Только цепи крепкие из стали

Обещает мне скупой Февраль.

***

На изломе декабря
^ Лишь луна волнует душу –
Не дает ее разрушить,

Фитильком внутри горя.


Это Бог на небесах

В темноте поставил свечку –

До весны еще далече,

А она цветет в глазах.


Но однажды под капель

Мы проснемся утром ранним ,

И на миг сомкнет дыханье –

Так целуется апрель!

Бессонница


Эх, ночная конница,

Серая бессонница

Измотала пытками –

По душе копытами.


Мысли мимолетные-

Голуби залетные

Тюкают по темечку,

Позабыв про времечко.


За полночь промучившись,

По стихам соскучившись,

Поднимусь украдкою

За родной тетрадкою.


Не скрипи, столешница,

Я и так, как грешница, -

Сны разгонишь чуткие,

Дай еще минутку мне.


За окошком с месяцем

Резвый ветер бесится…

Плод ночного бдения –

Вновь стихотворение.

***

Отгуляла на празднике осень-болтушка

С бабьим летом на пару, но время настало –

Ей пришлось собирать свои платья послушно,

Потому что чужую квартиру снимала.


Занавески дождей посрывала поспешно,

Ожерелья плодов раздала, раздарила.

Вся промокла от слез – так была безутешна,

Но не видел никто, как она уходила.


А с утра уже мебель другую вносили –

Голубые ковры, белоснежные шторы,

Абажуры деревьев безмолвно застыли,

Только гроздья рябины горели укором.


Как гранат в серебре – позабытые серьги,

Как огни светофоров, закрывших дорогу

В ту страну, где легко можно выстудить сердце,

Но потом отогреть удается немногим.

^ На мосту в ХХ1 век


Мы – на мосту из времени в пространство,
Построенном Господнею рукой,

Стоим и ждем прихода Ренессанса

В эпоху, потерявшую покой.

Мы все – лишь горстка крошечных молекул,

Чтоб с краешка Вселенной не упасть,

В кипящей колбе бешеного века

Нам нужно укротить былую страсть.

Мы – на мосту. И как сейчас непросто

Решить: идти вперед или свернуть,

Чтоб, избегая «вечного вопроса»,

В пучине лихолетий утонуть.

Половинки


Поманило небо алмазами -

Разбежались в стороны разные.

Мы-то думали: раз красивые,

Значит, быть суждено счастливыми.


Только, видно, не знать удачи нам

В жизни той, что неладно начата.

Все рядились мы, да гордились мы,

И чего же с тобой добились мы?


Не привыкшие в пояс кланяться,

Не умеем прощать да каяться,

Как огонь, на расправу быстрые,

Не знакомы мы с компромиссами.


Но пригнула судьба головушку,

Так живем - ни вдовец, ни вдовушка,

Несемейными, одинокими,

Половинками однобокими.

Февраль

Проходят дни неровными шагами,

И поступь их бывает тяжела,
^ Когда зима бескрайними снегами
Простуженную землю замела.


Когда на небо паранджа надета,

И ночи слепы, и леса немы.

И кажется, что целая планета

Объята во вселенский холод тьмы.


Но вот ультрамариновое утро

Обрадует несмелой синевой...

Уже февраль. И с каждою минутой

Ты ощущаешь, что еще живой.

***

Ты куда торопишь, ясный месяц,

Девушку в двенадцатом часу

По ночного парка мрачным «весям»,

Уцепившись брошью за косу?

Жемчугами выстелил ей стежку,

Не скупясь, светить в дороге рад,

Чтоб она не повредила ножку,

Не пошла, одумавшись, назад.

От кого бежит душа шальная,

Вырвавшись на волю сгоряча?

Это только тот, наверно, знает,

Кто ее обидел невзначай.

Вот уже до дому недалеко,

Как на крыльях ноженьки несут,

Но, увы, огни родимых окон

От любви несчастной не спасут.

Догадавшись, в чем причина грусти,

Шепчет месяц: «Цену знай слезам.

Тот, кто любит, милую не пустит

Среди ночи бегать по лесам»

«Чистая» суббота

«Чистая» суббота, завтра - выходной,

Братец с коромыслом - к речке за водой.

В огороде баня, ветхая уже,

С каменкою-печкой, с огоньком в душе.

Из трубы украдкой в небо вьется дым.

Заходи! Обратно выйдешь молодым.

Погуляет веник по твоим бокам,

Будешь, как с рожденья, взмолишься богам!

В камень раскаленный бьется кипяток,

Ты - непобежденный: "Дай еще чуток!"

Манят половицы к ним прильнуть щекой,

Алою жар-птицей солнце за рекой...

Выйдешь обновленный - звездочки в глазах!

С голубых черемух - гроздьями роса,

До избы туманный еле брезжит путь,

Старому дивану упадешь на грудь.

Ноги-руки, где вы? На излет душа...

- С легким паром, девка! Баня хороша?

Платье мокрым стало, десять вод на нем.

Ночь уже настала, а светло, как днем.

За столом смеются, самовар поет,

Бабушка из блюдца чай горячий пьет.

Братец допивает уж какой стакан,

Потом обливаясь - он от жару пьян.

Все семейство в сборе, нет меня одной.

«Чистая» суббота. Завтра - выходной.

Причина


У каждого порока свой резон:

Блудливости - способствует сезон,

У жадности причина – бережливость,

У наглости – желанье стать счастливым.

У вора два предлога: беднота

И голод заставляют лезть в карманы,

Растрачивая совесть в ресторанах –

Не жаль того, что снято, как с куста…

Для оправданья будет свой ответ

У богача и у простолюдина,

Всего лишь потому, что просто нет

Для доброты и честности причины.

Вечер

Усталый день объял закат,

Взошла звезда: торопит вечер.

Неслышно птиц - безмолвен сад,

Луна оплавилась, как свечка.

Она не вызрела пока,

Не налилась немым неоном.

Меланхолично облака

Тела лелеют в неге томной.

Реки парное молоко

Туманным маревом дымится,

Раскинув воды широко

В желаньи с небом жарким слиться.

Дорога обрела покой,

Укрывшись пухом пыли теплой.

Стада бредут на водопой,

Село горит пожаром стекол.

На ложах дремлющих стогов

Уже звучат слова признанья....

А вечер ждет. Кого.., чего? -

С любовью тайного свиданья.

***

Никто ни в чем не виноват –

Само собою получилось:

Любовь, как платье, износилась,

И нет уж места для заплат.

Какой красивой в нем была! –

Порой, с улыбкой вспоминая,

И вновь украдкой надевая,

В пустые смотришь зеркала.

***

Какой красивый день пришел на эту землю,

Пришел и распалил над городом рассвет!

Погасли фонарей ночные диадемы,

И взялся за перо восторженный поэт.


И вот уже звенит небес лазурных сага,

У музы под крылом легка ее строка.

Возможно, слов творца, не вытерпит бумага,

А может, будут жить они средь нас в веках.

Встреча

Мы были взрослыми когда-то…

В той, прошлой жизни, не сейчас.

Пока судьбы координаты

Вдруг не свели случайно нас.

И вот глядим в глаза смущенно

Без слов - нужны ли нам слова? -

Все те - мальчишка и девчонка,

И так же кругом голова.

Наш пароход утюжит реку,

От солнца палуба бела…

Ах, как же в том, вчерашнем веке

Весной черемуха цвела!

Аэропорт гудит, как улей,

А мы застыли в тишине,

Как будто все на миг уснули,

А может, ты приснился мне?

Не стала сказка нашей былью,

Усталость лет коснулась глаз…

Неужто юными мы были?

Да, в прошлой жизни, не сейчас.

Едва заметная улыбка

Слетела с губ: привет...пока…

И самолет на небе зыбком

Ножом разрезал облака.

***

Не переделать, не исправить –

Мечты, как поезд, под откос.

Я не люблю игру без правил,

А кто-то любит – вот вопрос.


Опять за шахматную доску

Сажусь и совершаю ход…

Но жизнь - совсем иная плоскость,

На ней не клетки, а полоски,

А «королям» потерян счет.


Крýглышка

Брату Мите Киевскому

посвящается


Укатили мы с тобой на «севера»,

Захотели жить вольготно и богато;

Вместо нас на платье родины дыра,

Чуть прикрытая случайною заплатой.


Мы теперь в удобном городе живем,

На высоких этажах поем да пляшем,

И своих односельчан не узнаем

В том краю, что мы всегда считали нашим.


Но такая маета берет порой -

Снова сердце то болит, то гулко бьется –

Вспоминаю родничок я под горой,

Он у нас в деревне «крýглышкой» зовется.


День и ночь журчит прозрачная вода, -

Так чиста она, как мы когда-то в детстве, -

Отмеряя все разлучные года,

Словно матери тоскующее сердце.


А кругом сквозит небесная лазурь

Скромных, маленьких, печальных незабудок -

Унесла нас суета житейских бурь,

Но они еще надеются на чудо.


Бьется маленький родник, как метроном,

В нем живая нашей родины водица.

Для души заблудшей он, как отчий дом,

Дом, куда всегда нам можно возвратиться.

***

Зима печально плачет с крыш,

Цепляясь снегом за карниз.

С утра лазоревая тишь

Таит шальной весны каприз.


Прозрачен город - как хрусталь,

Играет гранями домов.

Замерзших луж немая сталь –

Последний кадр холодных снов.


А самолетов косяки

Трубят с небес: пора на юг!

И жизнь излучиной реки

Вершит надежды новый круг.

Дождь

Танцует дождь на крышах звонких,

Бегут по улице девчонки,

Грохочет бочкой гром-проказник,

Они смеются - значит, праздник!


По лужам шлепают мальчишки

В рубашках легких, даже слишком.

Весна бурлит, и скоро лето,

И все в цветастое одеты.


А я стою на перекрестке
Хмельной актрисой на подмостках,

Кружат машины хороводом -

Салют, весна! Виват, природа!


Танцует дождь, бежит по крышам,

И аплодируют афиши,

А кто-то рядом напевает:

"Люблю грозу в начале мая!"…

***

Затопила бабушка печку

В деревянной избушке у речки.

Замело поземкой крылечко,

Там, где бьется родное сердечко.


Не видать огонька у соседей,

В дверь избушки скребутся медведи,

Да луна, как монета из меди,

Долгой ночью со звездами бредит.


Но не дружит бабуля со снами,

Спозаранку гремит чугунами,

Вьется дым из трубы над домами,

И с утра уже пахнет блинами.


В понедельник не вышло, так в среду,

Я к бабусе в деревню приеду,

О своих приключеньях поведать

И любимых блиночков отведать.


За столом деревянно-былинным

Хорошо, как на празднике блинном!

Кисть для масла – из перьев куриных.

Глядь, и нет уж блинов половины…


Затопила бабушка печку

Там, на небе. Отсюда далече…

Обмелела у домика речка.

Жаль, ничто в этом мире не вечно.

^ Время Маме посвящается


Теперь уже не нужно торопиться –

Жизнь, как минута долгая, прошла.

Еще вчера была ты звонкой птицей,

А нынче вот летаешь в полкрыла.


Глядит душа из ржавой клетки тела,

В ее глазах - младые огоньки.

Она б сейчас рванулась и взлетела,

Но крепкие у времени замки.

Возвращение


Была луна сильна -

Во весь квадрат окна.

Сегодня я одна,

И ночь, как жизнь, длинна…


Рассвета акварель

Разглядывал апрель -

На несколько недель

Пуста твоя постель.


Часы звонить спешат,

За дверью слышу шаг -

Ты входишь, чуть дыша,

И ожила душа.


Обнявшись, говорим,

Окно свечой горит.

На кухне чай кипит.

Весенний город спит…

***

В золотом сентябре

На вечерней заре

Улетает озябшее лето

К жарко-знойным югам

Да к чужим берегам

Длиннохвостой зеленой кометой.


Свесил нити дождей

К нам шалун - водолей,

Осень взбила на небе подушки.

Только леса «костры»

Все горят до поры,

Обжигая продрогшие души.


Потускневшая медь

Нас не может согреть -

Затухают деревья, как свечи.

Птичьим гомоном стай

Крикнем лету: "Прощай!»,

Но оставим надежду на встречу.

***

Покров. Холода.

Осень кончила плакать.

Ушли в никуда

Безысходность и слякоть.

В объятьях снегов

Мир лучист и прекрасен –

Он снова готов

К ожиданию счастья.


Так было всегда

Каждый год, век от века –

Покров, холода,

И нога человека,

Ступив на зимы

Безупречное платье,

Стремилась из тьмы

По земной благодати.


Светлела душа,

Ликовала и пела,

И был каждый шаг

Осторожным, но смелым.

И сердце, ожив,

От волненья стучало,

Как будто бы жизнь

Начиналась сначала!

Простите нас, пожалуйста….

Рассказ

Две оленьих упряжки подкатили к управлению социальной защиты населения под конец рабочего дня. Коренные жители – молодая супружеская пара буквально ввалились в фойе - оба были пьяны. Мужчина еще стоял на ногах, а женщина, пройдя несколько шагов, повалилась у дверей, как куль, загородив своим телом выход. В это время одна из служащих, отпросившись с работы пораньше, спешила домой, и чуть было не споткнулась о внезапно образовавшуюся преграду. Приподняв точеную ножку с еще более точеной шпилькой на сапоге, она уже собиралась перешагнуть через препятствие, однако услышала едва членораздельный возглас аборигена:

А где у вас тут деньги дают?

Слово «деньги» подействовало на служащую как пароль:

- Касса в коридоре за углом. Поторопитесь, управление скоро закроется.

С этими словами она козочкой перескочила через пьяную женщину и исчезла в дверях. Ненец тоже не стал тратить времени даром и, шатаясь из стороны в сторону, отправился искать угол, за которым была касса. Его подруга, разомлев в тепле, словно ребенок уложила ладони под голову и начала мирно посапывать. Привлеченная возней и разговорами в коридоре вахтерша Татьяна Афанасьевна выглянула из дежурки и, увидев спящую коренную жительницу, решила навести порядок. Осторожно похлопав ненку по плечу, она настойчиво призвала:

Женщина, вставайте! Здесь не место для сна.

Та отмахнулась от нее, как от мухи. Вахтерша, беспомощно постояла над ней еще минуту и тоже махнула рукой: «Бог с ней. Отоспится, сама уйдет». И с чувством исполненного долга вернулась в дежурку довязывать дочке свитер…

Коридорные часы показывали окончание рабочего дня, и сотрудники управления отдельными группами потянулись к выходу. Обнаружив преграду в виде спящей красавицы, они столпились перед нею, не решаясь перешагнуть через распростертого человека: неприлично все-таки. Главный бухгалтер по служебной привычке первая проявила инициативу, протрубив командирским гласом:

- Женщина, вставайте! Дайте пройти!

Та открыла один глаз, сфокусировала его на бухгалтерше и коротко, но вполне внятно выругалась:

- Пошла ты…

Сотрудники переглянулись, едва сдерживая смех, вместе с тем лицами стараясь выразить осуждение такого возмутительного поведения посетительницы. Главный бухгалтер, заметив явную фальшь в глазах коллег, негодующе сдвинула брови, перешагнула через тело и покинула управление, недовольно хлопнув дверью. Воодушевленные примером, за ней последовали остальные…

Вечно перегруженная работой штатный психолог и в этот раз уходила позднее основной массы служащих. Наткнувшись на преграду у входа, она оторопела. Заглянув в дежурку к Татьяне Афанасьевне, психолог осторожно задала вопрос:

- Это что там, у дверей?

- Не что, а кто, - энергично работая спицами, поправила психолога Татьяна Афанасьевна, - коренная жительница это. Из тундры за социальной помощью приехала. Видать, водочки выпила, да слегка перебрала. Погода-то какая! На таком морозе в дальней дороге без сугреву нельзя - мигом закоченеешь.

Психолог удивленно приподняла бровки: у русского человека на все одно объяснение. Для аборигена тридцать градусов мороза - что бабушке семечки. Тысячу лет без водки по тундре кочевали, а тут вдруг замерзать стали. Покрутившись возле тела, она перешагнуть через него так и не решилась, но тут на ее счастье из-за угла вынырнул уже слегка протрезвевший ненец с зажатой в кулаке жменью денежных купюр. Он сразу оценил ситуацию:

- Сецяс, сецяс!

Мужчина прихватил подругу за воротник и оттянул по скользкому линолеуму в угол фойе. Психолог, радуясь обретенной свободе, выскочила на улицу. А муж, прислонившись спиной к стене, сел на корточки возле жены и настроился на долгое ожидание. Из дежурки снова высунулась вахтерша:

- Милок, тебя как звать-то?

- Толик, - ответил тот, бросив на старуху короткий взгляд.

- Долгонько тебе сидеть придется, наверно неудобно?

Она заботливо вынесла стул и поставила возле мужчины:

- На вот, садись, не то ноги затекут.

- Не надо. Я так. Мне так хоросо.

Ненцы не имели привычки сидеть на стуле. Если б они от стойбища к стойбищу таскали за собой мебель, им бы и двадцати нарт не хватило для перевозки своего скарба.

- Было бы предложено, - совершенно не обидевшись, сказала Татьяна Афанасьевна и вернулась к своему занятию…

Поздно вечером в коридоре послышались шаги начальницы управления. За редким исключением она всегда уходила с работы часов в восемь, а то и девять. Свет в фойе уже был погашен – это заботливая вахтерша постаралась, чтобы ее гостям было удобнее спать.

- До свидания, Татьяна Афанасьевна! - попрощалась начальница с вахтершей.

- Доброго вам вечера! - Татьяна Афанасьевна последовала за руководителем, чтобы закрыть входную дверь на засов.

Та уже почти что пересекла порог своего учреждения и вдруг заметила силуэты спящих в углу людей. К усталой отрешенности ее лица добавилось выражение озабоченности.

- А это кто тут у нас расположился?

- Да тундровики это. За соцзащитой приехали. Сильно выпивши были. Мужчина, вроде протрезвел уже, а женщина - она ж слабее. Отоспятся, я их отправлю и дверь закрою.

- Это не дело. Как же вы с ними одна останетесь?

- Да так и останусь. Тихие они, не буянят.

Но Толик, словно почуяв, что перед ним начальник, стал трясти жену за плечо:

- Вставай! Вставай! Ехать пора!

Женщина пошевелилась. Открыла глаза. Потихоньку приподнялась и села на полу, широко раскинув в стороны ноги, как кукла. Обведя сонным взглядом помещение, она удивленно спросила:

- Где я?

- Вы в государственном учреждении, - назидательно и строго ответила начальница, осуждающе качая головой, - как же так, вам государство деньги дает, а вы их вот так пропиваете?! Такая молодая, красивая, а на полу валяетесь. Как вам не стыдно…

Ненка беспрекословно выслушала эту речь, все ниже и ниже опуская голову, словно ребенок, которого ругают за очередную проказу. Когда начальница закончила, она подняла на нее виноватый взгляд и, теребя рукав малицы, тихо выдохнула:

- Простите нас, пожалуйста…

Совершенно обескураженная таким чистосердечным раскаянием, начальница что-то еще проговорила в ответ, попрощалась и вышла на крыльцо.

Ее служебная машина еще не подъехала. Две упряжки оленей, оставленных ненцами у крыльца, встрепенулись и поднялись на ноги. Среди многоэтажных зданий маленькие олени выглядели одинокими и сиротливыми. Вокруг сверкал огнями и будоражил звуками большой северный город. «Неужели всего несколько лет назад на этом месте была первозданная тундра? И здесь сотни лет до прихода газовиков и строителей жили люди - без света, газа и отопления, даже без нормальной крыши над головой, - подумала начальница и поежилась – мороз брал свое. - Для пришлых северян отключить свет - это значит: встанут котельные и город погибнет за несколько суток».

Садясь в теплую «Волгу», начальница еще раз бросила взгляд на оленью упряжку и представила, что если бы сейчас ей, как хозяевам этих оленей, предстояла долгая дорога по безлюдной тундре – ночью, в лютый мороз, – она бы умерла от страха. Ведь не просто так Амундсен, покоривший северный полюс, стал знаменитым на весь мир. А коренные жители делают это каждый день, даже не задумываясь, что они -…герои. «Герои с душою ребенка», - мысленно добавила она, вспомнив это виноватое и искреннее: «Простите нас…»

«Волга» фыркнула выхлопной трубой и рванула с места, олени нервно задергали ноздрями, раздраженными запахом бензина. Им недолго осталось ждать своих хозяев. Вскоре на крыльцо выкатились Толик с протрезвевшей женой, в оленьих малицах похожие на два колобка. Кудахча заботливой курицей, вслед за ними вышла и вахтерша. Пока тундровики усаживались в нарты, она стояла на морозе, закутавшись в пуховый платок, словно мать, провожающая своих детей в дальнюю дорогу. Олени, почуяв запах чужого человека, потянулись к ней замшевыми мордами. И Татьяна Афанасьевна поймала себя на мысли, что оленьи глаза чем-то похожи на глаза их хозяев - такие же недоверчивые, но по-детски наивные. Супруги умостились на нартах, мужчина гикнул на своем языке, и упряжки почти невесомо понеслись по укатанной дороге. Вскоре их силуэты, словно призраки, растаяли в морозном мареве зимнего вечера…

Олени и их хозяева спешили на волю, туда, где заканчивался шумный и агрессивный город, и армады горящих окон не затмевали звездное небо. Там свободно и величаво простирается бесконечная, как космос, тундра. Это летом она зияла тысячами ран, нанесенных воинствующей цивилизацией. А зимой природа, словно заботливый врач, обернула ее ватой и бинтами нетронутого снега. И полотно тундры снова стало гладким и белым, словно чистый лист бумаги. Коренные жители надеялись на то, что еще сотни лет легкие нарты будут чертить на этом листе ровные линии. И по этим линиям их дети и внуки напишут продолжение нескончаемой истории великого Ямала…