Реферат: Не прямой линией, а параболой вычерчен творческий путь Александра Солженицына

НЕ ПРЯМОЙ линией, а параболой вычерчен творческий путь Александра Солженицына. Его имя появилось на литературном небосклоне в начале 60-х, в период хрущёвской «оттепели», вспых­нуло, напугав поборников «безгласности» времён «застоя», и исчезло иа долгие годы, преданное хуле и забвению.

И вот совсем недавно, в июне 1989 г., на съезде народных депутатов СССР прозвучало вновь имя человека, «который первым осмелился сказать правду о ста­линщине, который первый призвал и себя, и нас не лтать» (см.: Лит. газета. — 1989. — 7 июня); прозвучал призыв вер­нуть советское гражданство русскому писателю, ошельмованному и выслан­ному за пределы нашей страны вопреки здравому смыслу и справедливости.



Время перемен сняло табу ещё с одного имени русского писателя. Что же нам известно о нём? Родители Александра Солженицына выросли на Северном Кавказе, на земле, принадлежавшей кубанскому казачеству. Род Солженицыных не был бедным. Именно это и позволило отцу писателя получить образование в Московском уни­верситете. В начале первой мировой войны он ушёл добровольцем на фронт. Там получил офицерское звание, был награждён боевыми орденами. Жизнь его оборвалась трагически (несчастный слу­чай) в том самом 1918 г., когда на свет появился сын Александр.

Нелёгкая судьба А. Солженицына похожа на судьбы сотен тысяч советских людей, которым довелось смотреть в глаза смерти не только на фронтах Великой Отечественной войны, но и в ста­линских застенках и лагерях.

Унаследовав от отца тягу к знаниям, Александр мечтал получить высшее обра­зование. Ему посчастливилось поступить на физико-математический факультет Ростовского университета, который он и закончил незадолго до начала войны. Фронтовые дороги, тяжёлые бои, награды за проявленное мужество, освобождение Восточной Пруссии, дыхание близкой победы и вдруг... арест, допросы, ОСО и хождение по мукам в оцепленных колючей проволокой лагерях зловещего «архипелага ГУЛАГ». Восемь лет вычеркнуто из жизни человека, который ещё до войны думал о литературном творчестве. После реабилитации Солже­ницын работает учителем во Владимире, а затем в Рязани.

Литературный дебют Солженицына состоялся, когда ему было далеко за сорок: в 1962 г. в «Новом мире» напеча­тана выстраданная в лагерях повесть «Один день Ивана Денисовича». Нача­лось трудное восхождение. Это произве­дение вызвало огонь «верноподданни­ческой» критики. Кое-кто открыто обви­нял его автора в очернительстве со­ветской действительности и прославлении антигероя. И только благодаря автори­тетному мнению А. Т. Твардовского, главного редактора журнала «Новый мир», повесть была опубликована, заняла надлежащее ей место в литературном контексте того времени.

«Жизненный материал, положенный в основу повести А. Солженицына, — писал Твардовский, — необычен в со­ветской литературе. Он несёт отзвук тех болезненных явлений в нашем развитии, связанных с периодом развенчанного и отвергнутого партией культа личности, которые по времени хотя и отстоят от нас не так далеко, представляются нам далё­ким прошлым. Но прошлое, каким бы оно ни было, никогда не становится безpазличным для настоящего. Залог полного и бесповоротного разрыва со всем тем в прошлом, чем оно было омрачено, - в правдивом и мужественном постижении до конца его последствий».

А. Т. Твардовский обратил внимание не только на идейно-содержательную сторону повести. Он увидел в ней, прежде всего, подлинно художественное произве­дение: «Один день Ивана Денисовича» — это не документ в мемуарном смысле, не записки или воспоминания о пережитом автором лично, хотя только пережитое лично могло сообщить этому рассказу такую достоверность и подлинность. Это произведение художественное, и в силу именно художнического освещения дан­ного жизненного материала оно является свидетельством особой ценности, доку­ментом искусства, возможность которого на этом «специфическом материале» до сих пор представлялась маловероятной... Истинно значительное содержание, вер­ность большой жизненной правде, глубо­кая человечность в подходе к изображе­нию даже самых трудных объектов не могут не призвать к жизни и соответству­ющей формы. В «Одном дне» она ярка и своеобразна в самой будничной обычно­сти и внешней непритязательности, она менее всего озабочена самоя собою и по­тому исполнена внутреннего достоинства и силы».

Автор повести показал действительно один день из лагерной жизни «зэка» Ивана Денисовича Шухова при­чем день сравнительно удачный. Жизнь «зэка» писатель показывает не со сторо­ны, а изнутри, подробно останавливаясь на мелочах быта людей за колючей проволокой. В повести точно обозначено время действия — январь 1951 года.

Кто же такой Иван Денисович? До войны жил он в маленькой деревушке , работал в колхозе, кормил семью — жену и двоих детей. Во время Великой Отечественной честно воевал, был ранен, возвратился из медсанбата в часть, попал в плен, но бежал из него, скитался по лесам, болотам, добрался до своих и ... Вот тут-то и обвинили его в измене, сказали, что выполнял задание немецкой разведки. «Какое же задание — ни Шухов сам не мог придумать, ни следователь. Так и оставили просто — задание».

«В самом же деле знал Шухов, что если не подпишешь— расстреляют, и хотя можно представить себе, что он в те минуты пережил, как внутри горевал, удивлялся, протестовал, но после долгих лет лагеря он мог вспомнить об этом лишь со слабой усмешкой: на то, чтоб всякий раз возмущаться и удивляться, не хва­тило бы никаких сил человеческих... Прошлое, каким бы оно ни было, никогда не становится безраз­личным для настоящего. Залог полного и бесповоротного разрыва со всем тем в прошлом, чем оно было омрачено, — в правдивом и мужественном постижении до конца его последствий». Шу­хов выбрал жизнь — хоть лагерную скудную, мучительную, но жизнь, и тут задачей его стало не просто выжить как-нибудь, любой ценой выжить, но вынести это испытание так, чтобы за себя не было совестно, чтобы сохранить уважение к себе. В рассказ показан один день из жизни лагерника.«Почти счастливый день...» — думает об этом дне Иван Денисович Шухов в конце прожитого им дня. Литературой дан еще один ответ на «веч­ный» вопрос о счастье. Перечитаем или перескажем эти счастливые события жизни героя в этот день. Их много, напомним некоторые: замешкался на подъеме – в карцер не посадили; бригаду не выгнали в чистое поле на мороз от самих себя проволоку натягивать; в обед удалось «закосить» кашу; бригадир хорошо закрыл процентовку, следовательно, следующие пять дней будут «сытыми» бригадники; нашел кусок ножовки, забыл про нее, но на «шмоне» не попался; подработал вечером на Цезаря, потом табачку купил. И не заболел, перемогся. Счастливый день простого советского зека Шухова И. Д.

Рассказ Солженицына отличается от других произведений на эту тему.

Изначально он был «более острый полити­чески»,и, хотя автор его для «Нового мира» 1962 года «перепечатал облегченно», он оставляет впечатление едва ли неблагополучия жизни за колючей проволокой. Нет, там конвоиры, готовые убить, мороз, готовый убить, голод, готовый убить. Но есть, я бы сказал, законность беззакония, есть порядок, если лагерный режим так можно назвать. Солженицын не рисует здесь ужа­сов, озлобленности, не рисует судеб людей, поставленных на карту случай­ности, на игральную карту блатарей. В рассказе есть даже ситуации — возвращение колонны с объекта,— когда зеки и конвоиры как бы заодно. Короче: читатель не устрашается судьбой героя, да и тех, кто рядом с ним. Почему автор показал нам «счастливый» лагерный день? Думается, по­тому, что главная цель автора — показать, как и в ранее рассмотренных рассказах, русский народный характер в различных обстоятельствах, увы, неправедной нашей жизни. Это «лагерь глазами мужика...».Глазами Шухова, потому что глазами Буйновского, Цезаря или Тюрина он, лагерь, был бы другим. Писатель показал и героя через лагерь. Через событие – личность. За колючей проволокой течет жестокая жизнь со своими законами. Что же спасает человека в этой бесчеловечной жизни? Как и всегда, причастность к сообществу людей. Здесь это бригада, аналог семьи в воль­ной жизни. Отец — бригадир. На чем держится авторитет бригадира? На справедливости, на человечности и на еде. «Сидит он второй срок, сын ГУЛАГа, лагерный обычай знает напрожег.

Бригадир в лагере — это все: хороший бригадир тебе жизнь вторую даст, плохой бригадир в деревянный бушлат загонит... везде его бригадир застоит, грудь стальная у бригадира. Зато шевельнет бровью или пальцем покажет — беги, делай».

И еще — труд. Перечитаем эпизод кладки стены на объекте. Какое он производит впечатление? Здесь с Солженицыным категорически не со­гласен другой энциклопедист лагерной жизни — В. Шаламов, который ут­верждает: « В лагере убивает работа — поэтому всякий, кто хвалит лагерный труд,— подлец или дурак» (рассказ «Любовь капитана Толли»). Сильные слова! Но можно ли их отнести к Солженицыну? «Попробуйте объяснить это противоречие»,— обратится учитель к учащимся.

Далее представляется необходимым рассмотреть социальную иерархию лагерной жизни и ее законы.

Работяги и придурки, шакалы и доходяги, шестерки и блатари — все они исповедуют один лагерный закон: «Подохни ты сегодня — я завтра». Это общее «руководство жизнью» ставит человека по ту сторону добра и зла. Не допустить себя до этого, если ты хочешь называть себя человеком,— вот задача. Именно такого человека и рисует

Солженицын в рассказе. Итак, герой. Кто он, как попал в лагерь? Что за фигура перед нами, какое он вызывает впечатление?

Иван Денисович Шухов прежде всего крестьянин, тот самый русский му­жик, о судьбе которого так много пела и плакала русская литература и XIX и XX века. Ему свойственна рассудительная обстоятельность в делах и мыслях , он несуетен, въедлив в мелочи жизни, знает, что именно из них жизнь и состоит. Его характер открывается в целой череде небольших эпизодов: в санчасти присел на краешек стула; в отличие от Фетюкова, стоит как бы безучастно рядом с курящим Цезарем, дожи­даясь окурка; ловок и даже охочлив в работе на кладке стены; услужлив и расторопен в отношении к Цезарю; самостоятелен и расчетлив, цепок и предусмотрителен.Что же получается? Деликатный, услужливый, незлобивый, даже застенчивый Иван Денисович попадает в герои. Даже рассказ о нем часто передается в форме несобственно прямой речи, что тоже не добавляет нашему впечатлению о Шухове активного и волевого начала. Солженицын постоянно подчеркивает — с умыслом ли, нет ли — патриархальность своего героя. Довоенное колхозное время, война как бы и не наложили на него своего исторического отпечатка. Я полагаю, что мы долгие годы преувеличивали влияние бытия, которое определяет сознание, на быт, на формирование характера человека. Влияние «исторических свер­шений» не абсолютно, и изначальное, народное, нравственное, традиционное начала в душе и сознании человека сильнее всего другого. Крестьянское — сильнее колхозного.

Но почему такой человек попадает в герои? Дело в том, что мы при­выкли в человеке уважать не его самого, а то место, которое он занимает в жизни, уважать в нем ту пользу обществу, которую он приносит. В начале 60-х годов, когда был написан рассказ, это едва ли не аксиоматично. Солженицын показал нам своего Ивана Денисовича в другой координате ценностей, где точкой отсчета является сам человек. Высшее его предназначение в жизни – пронести свою душу чистой.

Именно таков Шухов.

60-х годов, когда был написан рассказ, это едва ли не аксиоматично. Сол­женицын показал нам своего Ивана Денисовича в другой координате цен­ностей, где точкой отсчета является сам человек. Высшее его предназначе­ние в жизни — пронести душу свою чистой. Именно таков Шухов.

Не случаен, думается, и тот факт, что в рассказе как бы обходится вопрос о взаимоотношениях Ивана Денисовича с советской властью. Едва ли не единственный раз вскользь брошенная фраза, косвенно об этом напоминаю­щая: с усмешкой заметит Иван Денисович, что, по мнению начальства, по до­кументам ОСО едва ли не по пять шпионов числится в каждой бригаде. Пятьдесят восьмая статья всех уравняла: и капитана II ранга Буйновского, и московского киношника Цезаря Марковича, и баптиста Алешку, и русского мужика Шухова. Как и миллионы других' — уже в реальной жизни.

Чем же держится лагерная жизнь? Чем вообще держится человек в жизни?

Здесь нет привычных якорей устойчивости: дети, семья, любимое дело, любовь — для одних; ордена и почести, права и власть — для других. Здесь порция горячей баланды приближает к воле, а непопадание в кар­цер мнится свободой. Человек живет, и до последнего вздоха его сопровождает Вера в конечную справедливость, Надежда на ее воплощение, необъяснимая Любовь к самой жизни. «Сейчас ни на что Шухов не в обиде: ни что срок долгий, ни что воскресенья опять не будет. Сейчас он думает: переживем! Переживем все, Бог даст — кончится!»

Вот этот «тайный внутренний свет» всепобеждающей жизни и является пафосом не только этого рассказа, но и всей судьбы писателя.


Некоторые досужие критики упре­кали Шухова в примирении с лагерем, приспособленчестве. Нет, в Иване Дени­совиче победил здравый смысл, а не измена нравственным принципам. Восемь лет каторги в Усть-Ижме и Особлаге не прошли для Шухова даром: понял он, что «качать права» в лагере бессмысленно. Что же касается генетически заложенных в его характере, свойственных русскому крестьянству черт трудолюбия, человече­ского достоинства, совести,— он не посту­пился ими ни при каких обстоятельствах.

Не один со своей бедой Иван Денисович. У него есть товарищи по бригаде, так же, как и он, несправедливо осуждённые, брошенные за колючую про­волоку. Это и капитан второго ранга Буйновский, и Сенька Клевшин, совер­шивший побег из Бухенвальда, гото­вивший там восстание против немцев, и многие другие. Попытки этих людей добиться восстановления справедливо-сти, их письма и прошения в высшие инстанции, лично Сталину оставались без ответа. Люди начинали догадываться, что это не трагические ошибки, а проду­манная система репрессий. Неизбежно возникал вопрос: кто же виноват в этом? «У иного мелькала дерзкая догадка о «батьке усатом», другой гнал от себя, наверное, эти крамольные мысли и не находил ответа. Не в том ли и была для Ивана Денисовича и его товарищей главная беда, что на вопрос о причинах их несчастья ответа не бы л о* (см.: Лакшин В. Иван Денисович, его друзья и недруги // Новый мир. 1964. № 1).

Так в трагедии одного человека, как в зеркале, отразилась трагедия целого народа, пригвождённого к кресту сталин­ской тоталитарной системой. Повесть Солженицына взывала к сознанию живу­щих не предавать забвению замученных в лагерях и заклеймить тех, кто был пособником вершителей репрессий. Кое-кому не нравился такой подход. Солже­ницына клевали открыто и исподтишка. И надо отдать должное А. Т. Твардов­скому, который, несмотря ни на что, продолжал упорно его печатать: в 1963— 1906 гг. в «Новом мире» были опубликованы рассказы «Матрёнин двор», «Случай на станции Кречатовка», «Для пользы дела», «Захар-Калита». Другие рассказы писателя не были разрешены цензурой. Тучи над Солженицыным по­степенно сгущались. Роман «В круге первом», написанный в конце 50-х и дора­ботанный в 1964 г., был арестован вместе с архивом и стал известен читателю только благодаря «самиздату». Повесть «Раковый корпус» (1963—1967) была запланирована к опубликованию «Новым миром», но на страницах журнала так и не появилась.

Названные произведения принесли их автору мировую известность (Нобе­левская премия, 1970), но ьызвали бешеный гнев отечественных чиновников от литературы: в 1969 г. А. Солженицын был исключён из Союза писателей.

К тому времени писатель успел закончить работу над, пожалуй, одним из самых глубоких по содержанию своих романов — «Архипелаг ГУЛАГ», в ос­нову которого легли его горькие воспоми­нания опребывании в сталинских лагерях и рассказы других, прошедших через все круги ада и чудом уцелевших «зэков». Это произведение было изъято право­охранительными органами летом 1973 г. Возмущённый беззаконием, автор дал согласие на публикацию романа за границей (декабрь 1973, Париж).

После этого началась настоящая травля писателя. Вскоре он был аресто­ван, обвинён в измене Родине, лишён советского гражданства и выслан.

Репрессии не сломили писателя, призывавшего ещё в 1974 г. своих соотечественников и товарищей по перу «Жить не по лжи!» (см.: Век XX и мир — 1989. — № 2. —С. 23).

Вдали от Родины Солженицын пишет многотомный полифонический роман о революции и гражданской войне в России «Красное Колесо», замысел "которого возник ещё до войны, в конце 30-х гг. Произведение представляет собой широ­кое эпическое полотно с сотнями истори­ческих и созданных автором персонажей. Уже опубликовано несколько частей ро­мана: «Август 1914» (в двух томах); «Октябрь 1916» (в двух томах); «Март 1917» (в четырёх томах). Ожидается публикация четвёртой части романа — «Апрель 1917». В десяти главах эпопеи «Красное Колесо» действует вождь рево­люции В. И. Ленин. В 1975 г. эти главы вышли отдельной книгой под названием «Ленин в Цюрихе».


В конце 50-х — начале 60-х годов публикуется несколько рассказов Солженицына, среди которых «Один день Ивана Денисовича», вслед за публикацией которого он принят в ССП.

Письма, пришедшие от узников сталинских лагерей, позволяют ему взяться за громадный художественно-исторический труд «Архипелаг ГУЛАГ». После 1964 года произведения Солженицына появляются толь­ко в самиздате или в зарубежных изданиях.

В 1969 году Солженицына исключают из ССП, в 1970-м ему присужда­ется Нобелевская премия по литературе, а в 1974 году по выходе за рубежом первого тома «Архипелага» он был насильственно изгнан на Запад.

Жил до 1976 года в Цюрихе, потом в США, приглашен в Россию .Главный труд писателя — эпопея «Красное колесо», повество­вание о революции.

«...десять лет назад, в преддверии своего 60-летия, Солженицын начал издавать собрание сочинений с подзаголовком: «Восстановлены подлин­ные доцензурные тексты, заново проверенные и исправленные автором. Иные произведения печатаются впервые»2.

«...Александр Солженицын с его непоколебимым упорством нам нынче попросту необходим — мы должны его знать и слышать, а не слышать и не знать не имеем ни морального, ни умственного права.

Пусть далеко не все, что высказано автором в «Архипелаге», мы разделяем... Но это и есть та долгожданная свобода — свобода печатного слова и свобода прочтения, без которой нет и не может быть деятельной, с несомненной пользой для общества литературной жизни...»3.

Познакомившись с некоторыми фактами, определившими судьбу писателя, обратимся к его представлениям о предназначении искусства в жизни людей. Искусству, справедливо считает Солженицын, свойствен тайный внутренний свет, и весь его не дано ухватить человеку. Искусство иррационально и не исчерпывается мировоззрением. Солженицын полагает, что есть два типа художников. Один «мнит себя творцом независимого духовного мира и взваливает на свои плечи акт творения этого мира». Другой знает над собой силу высшую: не «им этот мир создан... художнику дано лишь острее других ощутить гармонию мира, красоту и безобразие человеческого вклада в него — и остро передать это людям».

Определяя свое понимание искусства, Солженицын размышляет над «загадочной» фразой Достоевского «Мир спасет красота». Вот основной ход его мысли. Человечество все более ощущает свое единство на земле. Собы­тия мира мы знаем все, но в разных краях к мировым событиям, происходя­щим вчуже от нас, прикладываем нашу собственную мерку, шкалу оценок. По ней и судим о событии. Чужие мерки вместе с событиями «не пере­даются». Отсюда взаимное непонимание. Упрекать за него нельзя: так устроен человек. Он исходит из своего опыта жизни, из опыта своего социума, своей нации.

«Для целого человечества, стиснутого в единый ком, такое взаимное непонимание грозит близкой и бурной гибелью». Но этого не произойдет, ибо у человека есть искусство, литература. В них Солженицын видит «заменитель не пережитого нами опыта»; и, следо­вательно, возможность понимания его, понимания другого человека. Это один из принципов гуманизма.

Однако Солженицын дает понять, что советскому искусству, чтобы со­ответствовать этой задаче, надо отказаться от «пещерного неприятия компромиссов». Нам надо укрепиться в мысли о непреложности общечеловеческих ценностей, их при­мате над категориями классовости. Тогда «мерки» нашего искусства, на­шей литературы откроют нам понимание забот человечества.

Для знакомства с «материком» Солженицына пред­лагаются три рассказа: «Захар-Калита», «Матренин двор» и «Один день Ивана Денисовича».

Написанные в начальный период творчества, они дают яркое представ­ление о Солженицыне- художнике слова. Рассказы эти сводит одна идея. Какая же мысль объединяет эти три рассказа, о чем они? Кратко выразил мысль С. П. Залыгин о рассказах Солженицына: «Через событие познает он личность, а не событие через личность, как это делают многие писатели, скажем Пастернак в «Докторе Живаго» .

Жанр рассказа «Захар-Калита» (1956) здесь понимается автором в доподлинном, «старинном» смысле. Зачем автор подчеркнул это вступительной фразой — обраще­нием? Зачем понадобилась автору сказовая манера повествования?

Наверное, затем, что речь идет о старине, об истории. Предмет сам по себе требует отстранения, эпичности, несуетного отношения. Но вместе с тем в нашем отношении с историей есть «неслиянность»; время для нашего сознания — категория дискретная, и жанровая форма рассказа подчеркивает этот разрыв.

Как готовит нас автор к встрече с героем и, так сказать, с «событием» рассказа?

Неспешно перебираются глаголы: «давно целились», «подбираться взду­мали нескладно», «пошли глухими проселками»... «Уже издали в без­молвном мареве «дикого воздуха» «привиделась нам как будто церковь, но странная, постройки невиданной, какая только в сказке может при­мерещиться, купола ее были как бы сквозные, прозрачные, и в струях жаркого августовского дня колебались и морочили — то ли есть они, то ли нет».

В рассказе происходит не только движение по старой затравяневшей дороге, но с каждым шагом вперед — шаг назад, мысленный шаг в Историю: «Нам без помех думалось о тех русоволосых ратниках, о девяти из каж­дого пришедшего десятка, которые вот тут, на сажень под теперешним наносом, легли и докости растворились в земле, чтобы только Русь встрях­нулась от басурманов».

Почему русские войска стали на битву так, чтобы оградить себя рекою. Разбираясь в этом, отметим, что в момент написания рассказа, как и раньше,

как и позже, «горькой правды истории» мы не любили. Историческая правда Солженицина и тех немногих, кто на нее осмеливался, объявля­лась клеветой, фальсификацией истории.

Почему в один из моментов повествования автор вместо третьего лица местоимения ставит первое? «И мы ложимся, как скошенный хлеб. И гибнем под копытами».

Наконец, путники пришли. Пришли и слились с историей, с прошлым, с тем, что здесь было,— это-то внутреннее чувство и передано автором словом «мы». А внешне — подивились памятнику чугунного литья, разорен­ную церковь посмотрели... И вдруг люди... Только теперь появляется перед нами главный герой рассказа — Смотритель Куликова поля Захар-Калита. Перечитаем портретную характеристику, отметим выразительную контраст­ность художественных деталей: ражий мужик со звездочкой октябренка. Что этим хотел сказать автор, как раскрывается его душа за короткую встречу с путешественниками?

Два чувства противоборствуют в душе Захара-Калиты: желание быть полезным Отечеству, истории и полнейшая беспомощность. Последнее — не только от его натуры, но от бесправия Истории перед официальной Современностью. Захар — и богатырь, хранитель, и большой ребенок, бес­сознательно «играющий» рядом с Историей. Но это не его вина, а наша беда.

Этот разрыв между историей и современностью художественно за­явлен автором в ряде деталей. Поле для истории — Куликовское, а для современности — Куликово, местные жители так говорят. Эти названия вне сопряжения друг с другом. Был царь Иван по прозвищу Калита — а на­звание рассказа и сумка Захара вызывают эту ассоциацию — и соби­рал Русские земли. Герой же Солженицына собирает пустые бутылки на историческом поле и... отзывы. Почему автор не позволил читателю заглянуть в эту примечательную книгу Захара? А может быть, стоит и нам сделать туда запись?


Вслед за «Районными буднями» В. Овечкина (1952), статьей Ф. Абра­мова «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе» (1954) и первой книгой его тетралогии «Братья и сестры» (1958) «Матренин двор» находит­ся у истоков русской деревенской прозы второй половины XX века.

Как сообщает публикатор, год действия в рассказе заменен с 1956 на 1953, а по настоянию А. Т. Твардовского заменено и авторское название рассказа «Не стоит село без праведника». В нашем литературоведении принято было вести «деревенскую» линию от первых произведений В. Овечкина, Ф. Абрамова, В. Тендрякова. Тем неожиданнее показалась мысль В. Астафьева, знающего эту тему как никто другой, «изнутри», о том, что наша «деревенская проза» вышла из «Матрениного двора». Несколько позже эта мысль получила развитие и в литературной критике. «То, что Солженицын принес в литературу,— не узкая правда, не правда сообщения. ...Солженицын не просто сказал правду, он создал язык, в котором нуждалось время — и произошла переориентация всей литературы, воспользовавшейся этим языком» .

В чем же новаторство языка Солженицына — языка в широком понимании этого слова, как совокупности художественных средств для изображения действительности и выражения авторских мыслей?

В. Астафьев назвал «Матренин двор» «вершиной русской новеллистики». Сам Солженицын однажды заметил, что к жанру рассказа он обращался нечасто, «для художественного удовольствия»: «В малой форме можно очень много поместить, и это для художника большое наслаждение — работать над малой формой. Потому что в маленькой форме можно оттачивать грани с большим наслаждением для себя». Добавим к этому, что в рассказе «Матренин двор» все грани отточены с блеском, и встреча с рассказом становится, в свою очередь, большим наслаждением для читателя.

Через трагическое событие — гибель Матрены — автор приходит к глубокому пониманию ее личности. Лишь после смерти «выплыл передо мною образ Матрены, какой я не понимал ее, даже живя с нею бок о бок». Трагической судьбе Матрены и будет посвящена основная часть нашей работы. При этом пересказ, комментиро­ванное чтение, углубленный разбор отдельных эпизодов ведут к беседе по возникающим вопросам, выразительное чтение сменяется словом учителя, размышлениями учащихся — приемы работы могут быть самыми разнообразными.

Лишь одна портретная деталь постоянно подчеркива­ется автором — «лучезарная», «добрая», «извиняющаяся» улыбка Матрены. Тем не менее к концу рассказа читатель представляет облик героини. Уже в самой тональности фразы, подборе «красок» чувствуется авторское отношение к Матрене: «От красного морозного солнца чуть розовым залилось замороженное окошко сеней, теперь укороченных,— и грел этот отсвет лицо Матрены». И далее — уже прямая авторская характеристика: «У тех людей всегда лица хороши, кто в ладах с совестью своей». Запоминается плавная, певучая, исконно русская речь Матрены, начинающаяся «каким-то низким теплым мурчанием, как у бабушек в сказках».

Весь окружающий мир Матрены в ее темноватой избе с большой русской печью — это как бы продолжение ее самой, частичка ее жизни. Все здесь органично и естественно: и шуршащие за перегородкой тараканы, шорох которых напоминал «далекий шум океана», и колченогая, подобранная из жалости Матреной кошка, и мыши, которые в трагическую ночь гибели Матрены так метались за обоями, как будто сама Матрена «невидимо металась и прощалась тут, с избой своей».

. При внимательном чтении открывается их немало. Одна из них, неоднократно обыгрываемая рассказчи­ком,— любимые Матренины фикусы, что «заполонили одиночество хозяйки безмолвной, но живой толпой». Те самые фикусы, что спасала однажды Матрена при пожаре, не думая о скудном нажитом добре. «Испуганной толпой» замерли фикусы в ту страшную ночь, а потом навсегда были вынесены из избы... О многом может поведать одна лишь художественная деталь.

Историю Матрены автор-рассказчик разворачивает не сразу. По крупицам, обращаясь к разбросанным по всему рассказу авторским отступлениям и комментариям, к скупым признаниям самой Матрены, собирают ученики полный рассказ о нелегком жизненном пути геР011""-Много горя и несправедливости пришлось ей хлебнуть на своем веку: разбитая любовь, смерть шестерых детей, потеря мужа на войне, адский, не всякому мужику посильный труд в деревне, тяжелая немочь-болезнь, горькая обида на колхоз, который выжал из нее все силы, а затем списал за ненадобностью, оставив без пенсии и поддержки. В судьбе одной Матрены сконцентрирована трагедия деревенской русской женщины — наиболее выразительная, вопиющая.

Но — удивительное дело! — не обозлилась на этот мир Матрена, сохранила доброе расположение духа, чувство радости и жалости к другим, по-прежнему лучезарная улыбка просветляет ее лицо. Много тому примеров можно привести на уроке. Ребята обращают внимание на одну из главных авторских оценок — «у нее было верное средство вернуть себе доброе расположение духа — работа». За четверть века в колхозе наломала спину себе она изрядно: копала, сажала, таскала огромные мешки и бревна, была из тех, кто, по Некрасову, «коня на ходу остановит». И все это «не за деньги — за палочки. За палочки трудодней в замусоленной книжке учетчика». Тем не менее пенсии ей не полагалось, потому что, как пишет с горькой иронией Солженицын, работала она не на заводе — в колхозе... И на старости лет не знала Матрена отдыха: то хваталась за лопату, то уходила с мешками на болото накосить травы для своей грязно-белой козы, то отправлялась с другими бабами воровать тайком от колхоза торф для зимней растопки. Сам председатель колхоза, недавно присланный из города, тоже запасся. «А зимы не ожидалось»,— на той же ироничной ноте заканчивает писатель.

«Сердилась Матрена на кого-то невидимого», но зла на колхоз не держала. Более того — по первому же указу шла помогать колхозу, не получая, как и прежде, ничего за работу. Да и любой дальней родственнице или соседке не отказывала в помощи, «без тени зависти» рассказывая потом постояльцу о богатом соседском урожае картошки. Никогда не была ей работа в тягость, «ни труда, ни добра своего не жалела Матрена никогда». И бессовестно пользовались все окружающие Матрениным бескорысти­ем.

Так постепенно переходит разговор в классе к более широкому вопросу — какой предстает Матрена в системе других образов рассказа, каково отношение к ней окружающих. Сестры, золовка, приемная дочь Кира, единственная в деревне подруга, Фаддей — вот те, кто был наиболее близок Матрене, кто должен был понять и по достоинству оценить этого человека. И что же? Жила она бедно, убого, одиноко — «потерянная старуха», измотанная трудом и болезнью. Родные почти не появлялись в ее доме, опасаясь, по-видимому, что Матрена будет просить у них помощи. Все хором осуждали Матрену, что смешная она и глупая, на других бесплатно работающая, вечно в мужичьи дела лезущая (ведь и под поезд попала, потому что хотела подсобить мужикам, протащить с ними сани через переезд). Правда, после смерти Матрены тут же слетелись сестры, «захватили избу, козу и печь, заперли сундук ее на замок, из подкладки пальто выпотрошили двести похоронных рублей». Да и полувековая подруга — «единственная, кто искренне любил Матрену в этой деревне»,— в слезах прибежавшая с трагическим известием, тем не менее, уходя, не забыла забрать с собой вязаную кофточку Матрены, чтоб сестрам она не досталась. Золовка, признававшая за Матреной простоту и сердечность, говорила об этом «с презрительным сожалением». Нещадно пользовались все Матрениной добротой и простодушием — и дружно осуждали ее за это.

К горькому выводу приходят ученики в своих размышлениях. Неуютно и холодно Матрене в родном государстве. Она одинока внутри большого общества и, что самое страшное,— внутри малого — своей деревни, родных, друзей. Значит, неладно то общество, система которого подавляет лучших.

Продолжим эту мысль. Можно сказать о том, что Матрена близка герою другого рассказа Солженицына — «Один день Ивана Денисовича». Оба они — личности соборные, то есть несущие в себе народные начала, подсознательно чувствующие личностную ответственность перед народом. «Знают они о том или даже не подозревают, осознанно они поступают или подсознательно, но они отвечают на вызов нечеловеческой системы власти. Система поставила их за чертой милосердия, обрекла на уничтожение. Уже не конкретно Ивана Денисовича лишь или одну Матрену, а весь народ... они готовы идти претерпевать неимоверно многое, в том числе и личные унижения — не унижаясь душой при этом» .

Таким образом, мерой всех вещей у Солженицына выступает все-таки не социальное, а духовное. «Не результат важен... а дух! Не что сделано — а как. Не что достигнуто — а какой ценой»,— не устает повторять он, и это ставит писателя в оппозицию не столько к той или иной политической системе, сколько к ложным нравственным основаниям общества» .

Вот об этом — о ложных нравственных основаниях общества — бьет он тревогу и в рассказе «Матренин двор».

— Что можно сказать о жизненных устоях деревни, об отношениях между ее жителями?

Анализируя образ Матрены, мы частично уже получили ответ на этот вопрос. Да, далеко не радостное впечатление оставляет нарисованная автором картина.

Судьба забросила героя-рассказчика на станцию со странным для русских мест названием — Торфопродукт. Уже в самом названии произошло дикое нарушение, искажение исконных русских традиций. Здесь «стояли прежде и перестояли революцию дремучие, непрохожие леса». Но потом их вырубили, свели под корень, на чем председатель соседнего колхоза свой колхоз возвысил, а себе получил Героя Социалистического Труда.

Из отдельных деталей, собранных учениками воедино, складывается целостный облик русской деревни. Постепенно произошла тут подмена интересов живого, конкретного человека интересами государственными, казенными. Уже не пекли хлеба, не торговали ничем съестным — стол стал скуден и беден. Колхозники «до самых белых мух всё в колхоз, все в колхоз», а сено для своих коров приходилось набирать уже из-под снега. Новый председатель начал с того, что обрезал всем инвалидам огороды, и огромные площади земли пустовали за заборами. Долгие годы жила Матрена без рубля, а когда надоумили ее добиваться пенсии, она уже и не рада была: гоняли ее с бумагами по канцеляриям несколько месяцев — «то за точкой, то за запятой». А более опытные в жизни соседки подвели итог ее пенсионным мытарствам: «Государство — оно минутное. Сегодня, вишь, дало, а завтра отымет»

Все это привело к тому, что произошло искажение, смещение самого главного в жизни — нравственных устоев и понятий. Как получилось, горько размышляет автор, «что добром нашим народным или моим, странно называет язык имущество наше. И его-то терять считается перед людьми постыдно и глупо». Жадность, зависть друг к другу и озлобленность движут людьми. Когда разбирали Матренину горницу, «все работали, как безумные, в том ожесточении, какое бывает у людей, когда пахнет большими деньгами или ждут большого угощения. Кричали друг на друга, спорили».

По ходу анализа можно предложить ученикам подумать над вопросом, почему редактор «Нового мира» А. Твардовский настоял заменить год действия в рассказе — 1956-й на 1953-й. Скорее всего, это был редакторский ход в надежде пробить к публикации но