Реферат: Кузьмина О. В. Языческие элементы в городском костюме Великого Новгорода XIV – XV веков.*

Кузьмина О.В.


Языческие элементы в городском костюме

Великого Новгорода XIV – XV веков.*


С принятием христианства в Новгороде, как и в других русских землях, древняя языческая культура не исчезла бесследно. Она сохранилась в заговорах, песнях, былинах, обрядовых действах, а так же в народном костюме. Ведь костюм - это не только покров, защищающий человека от холода, жары, дождя, солнца, но и знак, символ определенного общества.

К одежде на Руси всегда было особое отношение, отдельные элементы костюма имели магическое, сакральное значение. В христианской религии тело человека, особенно женское, считается вместилищем пороков. Но в языческие времена человек воспринимался как модель мироздания. Недаром в русском фольклоре принято сравнивать лицо человека с солнцем, глаза – со звездами и т.д. Женское тело ассоциировалось с животворящей землей, и шире – с природой.

В фольклоре Русского Севера сохранилась любопытная песня, в которой есть такие слова:

— Что у тебя, девица, губушки сладеньки?

— Пцолы были, мед носили, а я принимала.

— Что у тебя, девица, в пазушке мякенько?

— Гуси были, пух носили, а я принимала…


Интересно, что содержание ответов воспроизводит картину «творения» женского тела представителями животного мира. В народном осмыслении женского начала как наследия мира природы прослеживается удивительная последовательность. Женский детородный орган сравнивается исключительно с предметами из мира природы: «кунка», «черный соболь», «галка», «зверек из Сибири привезен» и т. д.

Мужские детородные члены в языческих представлениях приравнивались к божественным атрибутам, фаллический культ был широко распространен на Руси. Любовные отношения мужчины и женщины сравнивались с природными явлениями. В древности верили, что небо (бог Род) оплодотворяет дождем землю, отчего она родит растения и животных.

Согласно средневековым представлениям, магические свойства переходили от тела человека к его одежде. Вера в магическую силу таких элементов одежды, как женская и мужская рубахи, мужские штаны, рукавицы, пояс дожили в русской северной деревне до XX века. Самой первой пелёнкой для новорожденного чаще всего служила рубаха отца (мальчику) или матери (девочке). Детскую одежду старались кроить не из нового полотна, а из старой одежды родителей. Делали это не от скупости, не по нищете и даже не потому, что мягкая, стираная материя не раздражает нежную кожу младенца. Весь секрет — в священной силе родителей, способной заслонить неокрепшего маленького человека, уберечь от порчи и сглаза.

Мнение исследователей о том, что единственной одеждой детей обоего пола в средние века на Руси была длинная рубаха, основано на материалах о крестьянской одежде более поздних времен и на одном высказывании Адама Олеария. В Ладоге в 1634 году этот путешественник был поражен тем, что «все — и девочки и мальчики — были со стрижеными волосами, с локонами, свешивающимися с обеих сторон, и в длинных рубахах, так что нельзя было отличить мальчиков от девочек». Такой одеждой в крестьянских семьях определяли статус младенца - существа, еще, по понятиям крестьян, не ставшего настоящим человеком, бесполого, неразумного, т.е. не вошедшего в разум, не осознающего своего места в жизни.

Однако в городах средневековой Руси наблюдается несколько иное отношение к детям. В Новгороде в слоях XIII-XV веков археологи во множестве находят детскую обувь, в том числе, нарядные башмачки, украшенные вышивкой, и даже сапожки. При раскопках встречаются обрывки старой взрослой обуви, из которой выкраивали детскую. Например, передняя часть голенища большого мужского сапога, из которого вырезана маленькая детская подошва.

На изобразительных источниках дети обычно изображались босиком в подпоясанных вышитых рубахах. На псковской иконе XVI века «Вход в Иерусалим» изображены дети, стелящие под ноги Христу свои одежды – рубахи и свитки. Но, не смотря на несколько слоев одежды, дети изображены босыми, с голыми ногами. Видимо, одевать штаны на детей до определенного возраста в средневековой Руси было не принято. К тому же штаны на детях быстро снашиваются, из них быстро вырастают, то есть, шить детям штаны было просто не выгодно.

Обратимся к одному из известнейших древнерусских памятников – «Домострою». Первая редакция «Домостроя» была составлена в Новгороде в конце XV - начале XVI века, вторая была значительно переработана выходцем из Новгорода, впоследствии влиятельным советником великого князя Ивана IV, благовещенским протопопом Сильвестром. Следовательно, в основе источника лежат реалии новгородской жизни XV века. «Домострой» рекомендует шить детскую одежду на вырост, «кроячи да загибати вершка по два и по три на подоле и по краям и по швам и по рукам, и как вырастает годы два или три или четыре и, распоров то платно, и загнуть, оправив—опять станет хорошо».

Вероятно, основной одеждой средневекового маленького горожанина была рубаха, на которую в состоятельных семьях надевали еще и свитку. Обувь одевали либо на босую ногу, либо на носок. По внешнему виду детская городская одежда копировала взрослый наряд. Одевая маленького человека как взрослого, родители верили, что тем самым придают ребенку и взрослые качества – силу, крепость, ум. Так на новгородской иконе «Молящиеся новгородцы» маленькие дети одеты подобно взрослым – в расшитые рубахи и сапожки.

Одежда человека в средние века была показателем его социального положения и достатка. «По одежке встречают» - в Древней Руси эта пословица буквально означала, что, взглянув на одежду человека, можно было узнать, кто он и откуда. На изобразительных источниках XIV-XV веков именно при помощи определенных элементов одежды художники показывали, кто изображен на миниатюре – крестьянин или ремесленник, скоморох или купец, боярин или князь. Этот «язык одежды» особенно наглядно представлен на миниатюрах Радзивилловской летописи, которая, скорее всего, была переписана и иллюстрирована в XV веке в Новгороде1.

Мужской древнерусский костюм отражал социально-профессиональную принадлежность человека, в соответствии с положением мужчины в обществе. Археологические находки и синхронные изобразительные источники позволяют предположить, что костюм мужчины отражал, прежде всего, профессионально-имущественные характеристики человека и в меньшей степени зависел от возраста. Костюм женщины, напротив, во многом определялся возрастными показателями.

В Новгороде XIV-XV веков чем выше по социальной лестнице стоял горожанин, тем больше у него было возможностей украсить свой костюм. Развитая торговля с востоком и западом способствовала проникновению в новгородскую моду различных влияний, обогащала костюм заимствованными украшениями. Культура Новгородской республики изначально создавалась как эклектичная в силу особых геополитических условий. С древнейших времен через Приильменье приходил международный Балтийско-Волжский торговый путь, который способствовал формированию у истоков Волхова центра политического взаимодействия местных финно-угорских племен и пришедших сюда в VI-VIII вв. славян. Слияние различных культур сформировало особый тип мировоззрения – новгородцы в период средневековья оказываются способными впитывать иноземные влияния, в том числе касающиеся одежды, и перерабатывать их на свой уникальный манер.

Так прижились в Новгороде византийские амулеты-змеевики. На их лицевой стороне всегда изображались Христос, Богоматерь с младенцем, архангелы, святые, а на оборотной стороне — «змеиное гнездо» и круговая надпись, содержащая заклинания против болезней, лихорадок. Христианская церковь вела борьбу с употреблением этих оберегов, отразившуюся во многих поучениях XIV—XV веков и в законодательном запрете употреблять их в «Кормчей книге». В «Слове святого отца Моисея о ротах и клятвах» XIV века, приписываемом новгородскому архиепископу Моисею, говорится: «Жертвы приносят бесом, недуги лечат чарами и наузы и немощняго беса, глаголемаго трясцю, мняться прогоняюще, некыми ложными письмены...»2. Запрещаемые церковью, амулеты-змеевики просуществовали в Новгороде до XV века.

И все же родные, исконно языческие традиции преобладали в костюме жителей Великого Новгорода, особенно в женском наряде. Рассмотрим подробнее этот уникальный комплекс - костюм новгородцев XIV-XV веков.

Для одежд в исследуемый период употреблялось общее название - «порты» или «портище». Шили одежду изо льна, хлопчатобумажных тканей, сукна, шелка – в зависимости от достатка. Даже у небогатых горожан одежда подразделялась обычно на три категории: рабочая одежда (в большинстве случаев это было старое, «ветшаное» платье), одежда будничная и праздничный, парадный костюм. «Домострой» рекомендует слугам богатого городского дома иметь три перемены платья: «ветшаное» — для работы, чистое вседневное — надевать перед хозяином, и лучшее — «в праздник и при добрых людях или с государем где быти».

На средневековых изобразительных источниках люди традиционно изображались в нарядных, парадных одеждах, даже если по сюжету они выполняли тяжелую работу.

Новгородцы в XIV—XV веках носили по большей части одежду из крашеных тканей. Цвета одежд были разнообразные, можно сказать, всех цветов радуги. Новгородцам были известны и оттенки цветов, особенно многочисленными были оттенки красного цвета. В новгородских берестяных грамотах № 262 и 263, представляющих собой список свадебных даров, в числе других подарков упомянуто «портище зелени» и «портище голубине», то есть, отрезы зеленой и голубой ткани, а именно, количество, потребное на одну свиту или рубаху. Документ датируется XIV веком3.

Кроме того, в грамоте № 288 (XIV век) названы «золотник зеленого шолку, другии церленого, третии зеленого жолтого…»4. По всей видимости, в грамоте речь идет о закупке шелковых ниток для вышивания. Перечислены зеленые, красные и зелено-желтые нитки.

Льняные ткани производились в Новгородской земле, для шитья одежд обычно использовался беленый холст. Шелк и хлопчатобумажные ткани привозили в Новгород с Востока. В берестяной грамоте № 125 (рубеж XIV-XV веков) Марина пишет своему сыну Григорию: «купи ми зендянцю добру»5. Ткань, называемая «зендень», часто упоминается в русских источниках, она известна всех цветов. Это была хлопчатобумажная ткань, названная по селению Зандана под Бухарой, где и производилась.

Шелковые ткани и шубы, покрытые шелком, упоминаются в числе подарков, которые новгородцы привезли великому князю литовскому Витовту в 1421 году.

Шерстяные ткани были как местного производства, так и привозные. Дешевые сукна привозили из Золотой Орды. Судя по берестяной грамоте № 536, татарское сукно требовало доработки. Автор грамоты, купивший «пол-локтя» татарского сукна, просит адресата совершить с этим сукном ряд операций - «замочи и пристриги», то есть, «состриги с сукна лишний ворс». Дорогие гладкие сукна насыщенной окраски и большой ширины привозили в Новгород ганзейские купцы.

Ганзейские источники XIV-XV веков свидетельствуют, что в Новгороде наиболее популярными были ткани фиолетового, зеленого и всех оттенков красного цвета. Черные сукна ввозились крайне редко. Единственное упоминание о черном сукне относится к 1362 году. В конце XV века рижские купцы, торгующие с Новгородом, просили, чтобы производители сукна чаще красили ткань в зеленый цвет, а черных делали бы поменьше6.

Из 337 обрывков шерстяных тканей, взятых для анализа в Новгороде из слоев XIV-XV веков, оказалось 262 красных (202—киноварного и 60—карминного цвета), 40 черных, 20 желтых, 13 зеленых, 1 синий и 1 белый7.

Непопулярность среди новгородцев синего цвета объясняется его сакральным значением. Эпитет «синий» в мифологии славян указывал на связь предмета с потусторонним, загробным миром, нечистой силой. Недаром синие кафтаны носили скоморохи – наследники языческих жрецов.

Женский костюм средневекового Новгорода сохранил в себе больше языческих элементов, чем мужской. И это не удивительно, ведь именно женщины являлись хранителями традиций, передавали из поколения в поколение секреты домоводства, в том числе узоры вышивок, приемы шитья одежды и т.п.

Как и повсюду на Руси, новгородские женщины белья в современном понимании этого слова не носили. Его заменяла нижняя льняная рубаха, которая называлась «сорочка» или «срачица». Изображений женщин в нижней одежде на Руси практически нет. На боярыне Марии с иконы «Молящиеся новгородцы» видны только ворот и рукава белой рубахи. Но письменные источники подтверждают, что женщины носили верхнюю и нижнюю рубахи. Так описывая взятие и разграбление Торжка в 1373 году, летописец подчеркивает существование женской нижней рубахи: «А жен и девиц одираху и до последние наготы рекше и до срачицы, иже и погании не творят» (Воскресенская летопись)8.

В холодное время года женщины надевали под низ две-три рубахи для тепла. Современной женщине нелегко представить себе, как средневековые горожанки и крестьянки обходились без нижнего белья, особенно зимой. Но, во-первых, женщины за бревнами в лес не ездили и по сугробам с топорами не лазали, это делали мужчины. А во-вторых, рубахи подпоясывались по талии, создавая своеобразный «колокол», в котором тепло сохранялось до колен, а ниже колен ноги защищали чулки, вязанные иглой из шерстяных ниток. Именно белые женские чулки упоминаются в русских былинах, причем ношение чулок без обуви связывалось с эротическими или колдовскими действиями.

Отсутствие белья и многослойность женской одежды предусматривало особую, «лебединую» походку. Такой наряд вырабатывал в девушке, а затем и в женщине бережливое отношение к движениям, дисциплинировал поведение. Приходилось подумать, прежде чем куда-то шагнуть или прыгнуть.

Для того чтобы представить себе внешний вид древнерусской рубахи, обратимся к материалам этнографии. Для одежды женщин северо-восточной Руси была характерна конструкция рубахи, состоящей из двух полотнищ холста, покрывающих спину и грудь, и соединенных на плечах четырехугольными кусками ткани – поликами. Полики часто делали из красной ткани. Красный цвет – огненный, солнечный - являлся оберегом, не впускал нечистую силу за край одежды, к телу человека.

Ткань по краям отверстия (выреза) для надевания рубахи через голову собирали в сборки и обшивали лентой, по возможности тоже красного цвета. Для Новгородской земли характерны прямые полики, пришитые по утку. Были рубахи, у которых цельные рукава продолжались до самой горловины, так, что полики совсем отсутствовали. На груди рубахи делали прямой вырез, застегивающийся на грушевидную пуговицу. Такая конструкция рубахи (с поликами и без них) считается древним типом русской рубахи и характерна для северных районов.

Традиционный покрой рубахи имел не только практическое значение (экономный расход ткани, прямые простые швы), но и магическое. Основные полотнища рубахи такого покроя проходят через центральную часть груди и спины, а боковины подставляются к ним так, чтобы на боках был сгиб, а не шов. Человек оказывался как бы внутри своеобразного цилиндра, где главные жизненные центры организма (в частности, солнечное сплетение) были защищены нетронутым полотном.

По вороту, по низу рукавов и по подолу рубашку вышивали красными шерстяными или шелковыми нитками. Согласно средневековому мировоззрению, при изготовлении одежды следовало «обезопасить» все необходимые отверстия: ворот, подол, рукава. Оберегом служила вышивка, традиционные узоры которой содержали в себе древние магические символы. Особое внимание уделялось вороту одежды, поскольку средневековые люди верили, что именно через него в случае смерти вылетает душа человека. Желая по возможности этому помешать, ворот обильно украшали охранительной вышивкой.

В сельском костюме узоры вышивки были традиционно-языческими, к примеру, солнцеворот или символ засеянного поля, дожившие до XX века. В городском костюме средневековой Руси в исследуемый период наблюдается более вольное обращение с древней традиционно-заклинательной символикой.

Процесс религиозного творчества, происходивший в это время в Новгороде, породил оригинальный синтез древнего язычества и христианства. Язычество в своей основе традиционно. Разработанная, проверенная веками магическая символика повторялась из поколения в поколение, и внести в нее какое-то принципиальное изменение было для язычника опасно, немыслимо, как немыслимо было изменить хотя бы слово в заклинательном тексте. Христианство отвергло языческую магию и объявило крест фактически единственным оберегом человека. Теперь мастерам стало достаточным изобразить на своих изделиях православный крест – и вещь уже выполняла свою защитную функцию.

Началось более вольное обращение с древней символикой, мистический принцип в декоративно-прикладном искусстве постепенно уступал главенствующее место эстетическому. Многие языческие символы получили новое переосмысление с позиции христианства. Кроме того, новгородские узоры вышивок и аппликаций усложнились за счет заимствованных восточных и западных мотивов.

Уникальная почва Новгорода, в которой сохраняется органическая материя, сохранила для нас средневековые узоры на кожаных изделиях, тесьме, обрывках ткани. В основном это вариации растительного узора, наиболее популярными были разновидности «лозы», криновидные композиции, переплетающиеся ленты, пальметки, стилизованные изображения дерева жизни.

Рубашки женщина непременно подпоясывала плетеным или сотканным на дощечках узким поясом из шерстяных ниток. Пояс считался одним из наиболее сильных и универсальных защитных средств. Особое значение имел красный цвет пояса, символизирующий жизнь, здоровье и плодородие, и таким образом противостоящий смерти.

Женщина снимала пояс лишь при совершении колдовских или ритуальных действий. На миниатюре Радзивилловской летописи в распоясанных платьях изображены женщины-язычницы в сцене свидания с мужчинами. В русских былинах в одной «тоненькой рубашечке без пояса» встречают девушки своих возлюбленных. Во время некоторых языческих обрядов, связанных с культом плодородия, девушки и женщины распоясывали рубахи, как бы демонстрируя готовность к зачатию новой жизни. Такие праздники повсеместно справлялись в исследуемый период в Новгородской земле, не смотря на запреты церкви.

Во время языческих игрищ-русалий женщины надевали рубахи с длинными рукавами, которые спускались до полу. Изображение девушки, танцующей в такой рубахе, сохранилось в Радзивилловской летописи XV века. Миниатюра, изображающая русальские танцы, нарисована очень подробно, со знанием дела, следовательно, игрища эти бытовали в Новгородской земле в исследуемый период.

Поверх рубах женщины в Новгороде в XIV-XV веках носили платья из льняной, хлопчатобумажной, шелковой или шерстяной ткани, в зависимости от времени года и достатка. Представления о городской моде дает новгородская икона «Рождество Богородицы». На ней изображены женщины в цветных рубахах и платьях длиной до колен. Рукава у платьев короткие, не доходящие до локтя. Платье подобного типа было найдено археологами в городе Изяславле в слоях XIII века. Ворот, подол, низ рукавов платья украшали тесьмой или вышитыми лентами. В некрополе Троицкого собора Антониево-Дымского новгородского монастыря археологи обнаружили в одном из захоронений XVI века фрагменты шелковой золототканой ленты. Фрагменты встречались от уровня пояса до уровня колен. Фрагменты принадлежали трем лентам разной ширины. На лентах имелось два типа золототканого орнамента – широкая полоса вдоль всей ленты и солнечный коловрат. Очевидно, ленты были нашиты на одежду, о чем говорят дырочки от прошивки на их краях. Часть фрагментов лент были сложены и сшиты в виде бантиков9.

Следовательно, в Новгородской земле солярные знаки на отделке одежды бытовали до начала XVI века.

Среди богатых новгородских женщин в исследуемый период, судя по изобразительным источникам, были популярны длинные платья с широкими рукавами. Так на иконе «Святой Георгий с житием» изображена знатная девушка в длинном красном платье с золотой отделкой. Рукава платья длиной ниже локтя расширяются книзу и имеют вид колокола. В подобное платье одета боярыня Мария Кузьмина, изображенная на иконе «Молящиеся новгородцы», и плясунья с фрески церкви Успения в селе Милетово близ Пскова (фреска датируется XV веком).

Подол и ворот платья обшивали по краю узорчатой тесьмой или вышивкой. Богатые горожанки украшали ворот золотым шитьём, жемчугом и драгоценными камнями. Рукава по низу могли обшить полосками меха куницы или бобра.





^ Рис. 9. Фреска из церкви Успения, село Милетово, XV век.


Смысл широких рукавов женских платьев следует искать в языческих традициях. Так в Радзивиловской летописи девушки-язычницы изображены в длинных распоясанных платьях с широкими рукавами колоколом. Можно еще вспомнить знаменитую пляску Царевны-Лягушки из русской сказки, в которой девушка использует широкие рукава своего платья для колдовских целей.





^ Рис. 10. Женщины-язычницы. Миниатюра Радзивилловской летописи, XV век.


Судя по новгородским изобразительным источникам XIV-XV вв. женское верхнее платье подпоясывалось по талии поясом, тканым или кожаным с пряжкой. Красивая женщина в то время не должна была быть очень полной. Эффектный пояс подчеркивал женскую талию и привлекал внимание мужчин. Кроме магической и эротической функций, пояс выполнял еще и чисто утилитарную функцию. Карманы в одежде исследуемого периода отсутствовали. Вместо них и мужчины и женщины носили на поясе различные сумочки для хранения необходимых мелочей. В женской сумочке в исследуемый период могли лежать такие вещи, как зеркальце в деревянной или серебряной коробочке-оправе, деревянный или костяной гребень, кошелек, возможно, цера и писало, а так же металлическая копоушка. Копоушки, как предмет гигиены, также относились к амулетам, предохраняющим от болезней. Известно, что оберег в виде маленькой копоушки надевали на шею ребенку.

Судя по изобразительным источникам, большая поясная сумка-калита являлась мужским атрибутом. Однако женщины тоже носили поясные сумочки, доказательство чему находим на Тверской иконе первой половины XV века, на которой изображена дева Мария с небольшой стяжной сумочкой на поясе.





^ Рис. 11. Икона «Богоматерь». Тверь, первая половина XV века.

Изображение кошелька на поясе Богоматери уникально в русской иконописи и не имеет аналогов в Византийской традиции. Следовательно, тверской иконописец добавил к традиционному изображению известную ему бытовую деталь. Заметим, что в западноевропейском искусстве этого периода деву Марию часто изображали в модной по тем временам одежде, с бытовыми предметами в руках. Возможно, что и в Твери существовала подобная тенденция в иконописи. Эту гипотезу подтверждает еще одна тверская икона начала XV века - «Благовещение», на которой дева Мария изображена за прядением, с веретеном в руках.

Новгородские поясные сумочки богато украшались вышивкой, тиснением, аппликацией. Мода на аппликацию особенно распространилась в Новгороде в XIV веке. В узорах новгородских кожаных аппликаций прослеживаются как местные традиции, так и восточные мотивы.

Кроме сумочек женщины носили на поясе шумящие подвески-обереги10. На концы тканого пояса с той же целью могли подвесить бубенчики – их звон отгонял злых духов, оберегал лоно женщины от дурного глаза. Кроме того, позвякивающие на поясе подвески привлекали внимание мужчин к женским бедрам. Поскольку женская одежда того времени покрывала большую часть тела, именно при помощи украшений женщины привлекали внимание мужчин к определенным частям своего тела.

Мода на шумящие поясные украшения пришла в Новгород от финно-угорского населения Новгородской земли. Наиболее популярными в Новгороде были шумящие подвески в форме уточек, коньков и рысей. Утка в мифологии финно-угорских народов, как известно, считается матерью-прародительницей, защитницей и покровительницей материнства. Недаром прорезные уточки-амулеты часто изображали «беременную» птицу с яйцом внутри.

Конь в представлениях финно-угров являлся символом солнца, плодородия. В славянской мифологии конь так же был связан с богом солнца. Славяне верили, что днем солнце везут по небу кони (или лебеди), а ночью солнце плывет по подземному океану и влекут его водоплавающие птицы. Таким образом, мифы двух народов пересекались и дополняли друг друга, что сказалось в изготовлении амулетов в виде полу коней – полу птиц.

Обереги в виде рыси, как бы готовой к прыжку, считались надежной охраной женщины, так как этот «лютый зверь» является одним из сильнейших и ловких хищников русских лесов.

В слое XIV века археологи нашли в Новгороде бронзовую подвеску в виде двухголового змея. На атрибутах северных шаманов известно изображение двухголового ящера, заглатывающего и изрыгающего солнце, что является выражением непрерывной динамики солнца – «дневного» и «ночного».

Обобщая эти данные, можно сделать вывод, что поясные шумящие подвески должны были оберегать женщину и ее будущих детей от порчи и болезней. В материалах новгородской археологии обращает на себя внимание полная или почти полная изношенность шумящих подвесок, что свидетельствует на их священную роль. Они предназначались для постоянного ношения, подобно нательному кресту в христианстве11.

Шумящие подвески в финно-угорских захоронениях чаще всего обнаруживаются археологами с обеих сторон костяка. Такое расположение заключало определенный магический смысл: удвоение символа усиливало охранительное действие амулета.

В исследуемый период в Новгороде преобладали полые шумящие подвески-коньки. Но, судя по последним археологическим находкам, древние обереги в виде уточек и рысей сохранялись в женском уборе Людина конца Новгорода, то есть в том районе города, где преобладало финно-угорское население12.

На платье в холодную погоду горожанки надевали еще «чупрун» - накладную одежду из сукна длиной до колена или ниже, с прямыми или скошенными боковыми вставками и длинными рукавами. Чупрун подпоясывали по талии, в отличие от другого вида верхней одежды – однорядки. Однорядка шилась из сукна «в один ряд», то есть, без подкладки. Это была длинная распашная одежда с декоративными откидными рукавами, которые спускались ниже кистей рук. В такие рукава руки могли вдевать, только если было особенно холодно. Но обычно руки продевали в специальные прорехи в пройме, так, чтобы были видны богатые рукава платья. В однорядку одета боярыня Мария Кузьмина на иконе «Молящиеся новгородцы». В древнерусских описях встречается упоминание отреза сукна на однорядку: «сукно на однорядку синее». «Однорядка лазоревая брюкишна» упомянута в завещании начала XVI века.

Зимой женщины, как и мужчины, носили шубы или «кожухи». Богатые люди имели помногу шуб. Так, в конце XV века у волоцкой княгини Юлиании было 11 шуб: «шуба русская на соболях бархат червчат с золотом, шуба русская на соболях камка бурская с золотом тяжелая, кожух на беличьих черевих камка бурская с золотом тяжелая, шуба на куницах камка бурская с золотом и серебром»13.

В завещании великого князя Ивана Калиты упоминаются еще более богато украшенные кожухи: «А что есмь нынеча нарядил два кожуха с аламы с женчугом, а то есмь дал меншим детем своим, Марьи же Федосьи, ожерельем»14. «Аламом» называлась большая металлическая нашивка, носившаяся на одежде.

Вероятно, шубы новгородских боярынь не многим уступали княжеским по богатству отделки. Знатные новгородские женщины носили шубы из дорогих мехов – горностая, соболя, куницы. Сверху шубу покрывали дорогими же тканями – шелком, атласом, парчой. Шубы попроще – для небогатых горожан – шились нагольными, то есть из одной шкуры, не покрытые сверху тканью. По находкам в древнерусских погребениях известны остатки верхней одежды, сшитой мехом внутрь, застегивавшейся при помощи воздушных петель.

Шубы в средневековой Руси были не только признаком достатка и престижа, но сохраняли древний магический смысл. До XIX века сохранился обычай: девушки частенько ходили в хоровод даже в летнюю жару в шубах, стремясь вернее привлечь внимание женихов. Согласно «Домострою», молодоженов непременно сажали на расстеленный мех, чтобы новая семья была многодетной, а дом скорее сделался «полной чашей». Шуба непременно входила в девичье приданое. Так согласно новгородской грамоте XIV-XV веков новгородец Иван Михайлович и жена его Федотья в приданое своей дочери дали «двое порт шюбу да чюпрюн»15.

Шубы играли важную роль в гаданиях, в обрядах, связанных с рождением ребенка, в святочных действах.

В
ероятно, похожую смысловую нагрузку несли и меховые шапки, которые носили незамужние девушки. В белой шапке из козьей шкуры изображена девушка на новгородской иконе XV века «Рождество Христово». На миниатюре лицевого свода XVI века на девушке из свиты царевны одета пушистая шапка из белого меха.


^ Рис. 15. Фрагмент миниатюры из Лицевого свода, XVI век.

Изобразительные источники позволяют предположить, что девушки в средневековом Новгороде носили распущенные волосы или заплетали их в одну косу. Украшением девичьей прически были ленты, вплетаемые в косу или повязанные вокруг головы, наподобие венка. Так девушки, изображенные на фреске церкви Успения на Волотовом поле, носят на распущенных волосах шелковые ленты.





^ Рис. 16. Фрагмент фрески церкви Успения на Волотовом поле, XIV век.


Праздничным девичьим головным убором был венец. В соседней с Новгородом Псковской земле бытовала такая свадебная песня:

Ах ты, братиц мой, ясный сокол!

Ты встань на добра коня,

Дагонь яснова маева сакола

Атыми мой залот вянец!

Венец - очень древний головной убор. Само слово «венец» происходит от русского «венить» - заниматься жатвой. Женившись, молодой муж получал помощницу «на вено» (на жатву), за что и должен был заплатить родителям невесты выкуп, так как они своей помощницы лишались. Обряд венчания в языческие времена также происходил с использованием венков. Надев венки из цветов, жених и невеста ходили вокруг цветущего кустарника (обычно венчание происходило весной, когда славился бог Ярило). Отсюда пошла поговорка: «Вокруг куста венчаны».

Замужние женщины в Пскове носили круглые кокошники, напоминающие нимбы святых – об этом пишет побывавший в начале XV века в Пскове фламандец Гильбер де Ланноа16. Такой круглый головной убор напоминал солнце или луну и был связан с древним языческим поклонением небесным светилам.

В Новгороде у замужних женщин был другой головной убор. На иконе «Молящиеся новгородцы» знатная женщина изображена в полотенчатом головном уборе – убрусе. Обычай покрывать волосы замужней женщины подтверждает Русская правда, по которой предусматривалось наказание за срывание с головы женщины убруса. Смысл покрывала как символа замужней женщины-славянки подтверждает и арабский писатель XIII века, так описывающий брачный обряд у славян: «Если кто чувствует склонность к какой-нибудь девице, то набрасывает ей на голову покрывало – и она беспрекословно становилась его женой»17.

В свадебном чине, рекомендованном «Домостроем», при приготовлениях к свадьбе предписывалось на блюдо возле «места» молодых в доме невесты «положити кика да положити под кикой подзатыльник, да подубрусник, да волосник, да покрывало».

Интересны головные уборы женщин на миниатюрах Радзивилловской летописи, над которыми в XV-XVI веках последовательно работали три мастера. Нас более всего интересуют работы первого и второго мастеров, творивших в XV веке в Новгороде. Первый миниатюрист копировал изображения с древнего оригинала, а второй мастер творчески перерабатывал работу своего предшественника, в соответствии с современными ему реалиями. В первоначальном варианте миниатюр княгиня Ольга везде изображалась с непокрытой головой. Как знак княжеского достоинства на ней была надета узкая диадема в виде желтого, видимо, золотого, обруча. Второй мастер на всех миниатюрах, где была изображена княгиня, покрыл голову Ольги убрусом, поверх которого подрисовал обруч. Все русские женщины-христианки на миниатюрах второго мастера неизменно изображены с убрусом или покрывалом на головах, напоминающим мафорий, но меньшего размера.

М
афорий был женской одеждой в Византии. Это была накидка, закрывающая верхнюю часть женской головы. Концы ее перекрещиваются спереди и перебрасываются на спину. Этот костюм настолько соответствовал требованиям христианской религии и эстетики, что стал постоянной одеждой святых в иконописи Мафорий надевается на голову, когда волосы забраны в шапочку-наволосник. В Новгороде в XIV-XV веках, судя по изобразительным источникам, женщины носили похожие покрывала. Эти покрывала застегивались на одну или две застежки, возможно, на те самые круглые фибулы, которые археологи находят в Новгороде в слоях XIV века.


^ Рис. 17. Княгиня Ольга на миниатюрах Радзивилловской летописи, XV век.


На основе анализа археологических находок, синхронных изобразительных источников и этнографии Русского Севера, можно реконструировать наиболее популярный средневековый головной убор замужней женщины. Сначала волосы собирались под мягкую легкую шапочку из ткани – подубрусник (повоец, повойник), который стягивался шнурком на затылке. Затем вокруг головы оборачивался убрус (юбрус) – белое тканое полотенце длиной до 3 м. Убрус закалывался специальными булавками, которые археологи называют пусс-йеппи. Их во множестве находят в Новгороде в слоях XIV-XV веков.

Существует источник, свидетельствующий, что на рубеже XIV-XV веков в Новгороде женщины полностью волосы под убрус не прятали. Побывавший в Новгороде Гильбер де Ланноа, отметил, что женщины здесь «носят волосы, заплетенные в две косы, висящие сзади на спине»18. То есть, новгородские женщины либо ходили с непокрытыми волосами, либо носили на головах небольшие покрывала, иначе как объяснить, что француз видел их косы. Отметим, что волосы в две косы заплетали именно замужние женщины, новгородский свадебный чин включал в себя специальный обряд расплетания девичьей косы на две.

Здесь следует уточнить, что чудские женщины (а чудское население было весьма многочисленно в Новгородской земле) покрывал на голове не носили. У некоторых финно-угорских народов считалось, что голова и ее продолжение - волосы - являлись местом средоточия одной из четырех женских душ. Именно поэтому их оформляли всевозможными повязками, накосниками и т.п. украшениями, служившими оберегами души19. Финно-угорское население Новгородской земли до XVI века оставалось языческим, поэтому христианский наказ покрывать волосы замужним женам они не исполняли. Против этого выступал в начале XVI века митрополит Симон: «А жены ваши ходят простовласы непокровенными главами, ино то чините не по закону христианскому»20.

Возможно, де Ланноа описывал именно чудских простоволосых женщин, а возможно, что этот обычай переняли все новгородские женщины. Последнее предположение отчасти подтверждается популярностью финно-угорских украшений в Новгороде в исследуемый период. Вероятно, языческая культура финно-угорского населения прижилась и среди новгородцев-славян, во многом благодаря развитой торговле и смешанным бракам.

Таким образом, в христианском Новгороде XIV-XV веков мы наблюдаем нарочитое нарушение наказа святого апостола Петра из Нового завета: «Всякая жена, молящаяся или пророчествующая с открытою головою, постыжает свою голову, ибо это то же, как если бы она была обритая; ибо, если не хочет покрываться, то пусть и стрижется; а если жене стыдно быть остриженной или обритой, пусть покрывается… Не сама ли природа учит нас, что, если муж растит волосы, то это бесчестие для него, но если жена растит волосы, для нее это честь, так как волосы даны ей вместо пок