Реферат: Славянофильство

Н. Л. Бродский

Славянофильство— течение общественной мысли в России в 1840-х — 1860-х гг. Это название былоприменено в 40-х гг. к тому кругу деятелей, который в лице И. В. Киреевского (1808—1856),А. С. Хомякова (1804—1860), К. С. Аксакова (1817—1860), Ю. Ф. Самарина (1819—1876)и др. считался основоположником школы С., боролся устно и печатно с идейнымиантагонистами — так наз. западниками. Сами славянофилы считали свое направление«московским», «славяно-христианским» (Ю. Самарин, И. Киреевский) и признавалипрозвище, придуманное «петербургскими журналами» в насмешку, не раскрывающимсущества их идеологии. Чернышевский  еще при жизни указанных лиц писал, что имяславянофилов «не имеет в настоящее время никакого внутреннего смысла» («Очеркигоголевского периода русской литературы», гл. III): признак любви к славянам небыл главной особенностью доктрины Киреевского, а Герцен славянофилом называлнапр. Мицкевича. Но в 40-х гг. этот термин утвердился в общественном сознании;он стал применяться и к позднейшим публицистам (К. Леонтьев, Н. Данилевский)впрочем без достаточного основания; им же пользовались, сужая общее значение,подчеркивая какой-либо признак, разнообразные деятели русской культуры XIX—XX вв.Но в истории общественной мысли с именем С. по преимуществу связывается тасвоеобразная доктрина, которая именно в 40—60-х гг. выработала своифилософские, исторические и социально-политические воззрения, которая нашлаотзвуки и в литературных формах.

Многиестороны славянофильского учения имели место уже в воззрениях дворян-помещиков20-х гг. Наиболее значительную идейную опору С. нашло на Западе: в немецкойидеалистической философии Шеллинга и Гегеля, в особенности в философииоткровения первого. Революционное движение на Западе (Июльская революция 1830,февраль — июнь 1848 и др.), развитие социализма, вызвавшее во Франции состороны легитимистов, «доктринеров» и прочих врагов демократии своеобразнуюпублицистику, в свою очередь толкало славянофилов на приспособление к своимклассовым нуждам французского варианта антиреволюционной, антикоммунистической литературыбуржуазной Европы. Чернышевский бросил замечательную, до сих пор во всейполноте не раскрытую мысль, что в С. «нет ни одной существенной мысли(решительно ни одной), которая не была бы заимствована из некоторыхвторостепенных французских и немецких писателей, преимущественно из писателей,недовольных тем, что их различные отсталые понятия или наивные ожидания неподтверждаются наукою». Рожденное в различных странахнационально-освободительной борьбой идейное брожение (напр. панславизм чешскихдеятелей Шафарика, Колара, Ганки и Штура; польский мессианизм Мицкевича,Словацкого, Товянского; «иллиризм» южных австрийских славян в поэзии Прерадовича)также должно быть учтено как один из факторов умственной жизни Европы,своебразно переработанных родоначальниками русского С. Весь этот сплавевропейских возбуждений придавал философский, теоретический наряд самымживотрепещущим проблемам, выдвинутым экономикой и политикой страныпредреформенного периода и освещенным с позиций той части помещичьего класса, котораяпыталась сохранить основы патриархального строя и привить к нему лишь отдельныеэлементы развивающегося капитализма, которая была напугана призраком второйпугачевщины и одновременно революционной борьбой на Западе. Больше того, самыйфакт роста капитализма вообще пугал С.; лишь отдельные элементыкапиталистической системы С.  принимало, стремясь привить ихпатриархально-феодальному строю.

И.Киреевский собирался создать русскую философию «из текущих вопросов, изгосподствующих интересов нашего народного и частного быта», т. е. интересовгосподствовавшего класса. Вместе с К. Аксаковым, Хомяковым и И. Аксаковым он ивыполнил эту задачу, доказывая самобытность и своеобразие сравнительно сЗападом русского исторического процесса. «Россия — земля совершенно самобытная,вовсе не похожая на европейские государства и страны… Все европейскиегоударства основаны завоеванием. Вражда есть начало их. Власть явилась тамнепризнанною и вооруженною и насильственно утвердилась у покоренных народов…Русское государство, напротив, было основано не завоеванием, а добровольнымпризнанием власти. Поэтому не вражда, а мир и согласие есть его начало. Властьявилась у нас желанною, не враждебною, но защитною и утверждалась с согласиянародного… В основании государства Русского: добровольность, свобода и мир.Эти начала составляют важное и решительное различие между Русью и ЗападнойЕвропой и определяют историю той и другой». (К. С. Аксаков, Сочинения, т. I,изд. 2, М., 1889, стр. 16—17). Если Гегель, развивая идею последовательногосамораскрытия абсолютного духа во всемирной истории, признавал последней фазойэтого процесса историю германского народа и выпускал в своем изложенииславянство, т. к. его «влияние на постоянное развитие духа не было достаточнодеятельно и важно», если Шеллинг доказывал, что каждый народ, раскрывая одну изсторон человечества, тем выше, чем ценнее и своеобразнее то начало, котороесообщает народу особый национальный отпечаток, то славянофилы в своемстремлении найти опору в начинавшей разлагаться общественной формацииобратились к «самобытному православно-русскому духовному быту, чтоб в немопознать начала нового будущего фазиса общечеловеческого просвещения» (Ю. Самарин),и признали веру, религию определяющим началом всей культуры, «высшимобщественным началом». Россия и Европа (католическая, протестантская) с этойстороны — два противоположных культурно-исторических типа. Вера западных народов,возникших на основе древнеримской образованности, одностороння, рассудочна,рационалистична, «разрушает своей односторонностью гармоническую цельностьвнутреннего умозрения». Восточная, византийская церковь передала России«внутреннюю полноту, цельность, разумность» (в статье И. Киреевского «Охарактере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России», Полноесобр. сочин., т. I, М., 1911). Идеалистичность этой концепции и совершенноенесоответствие исторической действительности были столь очевидны, что Герцену«споры между католиками и православными» казались «пресмешными», а сами они —«нелепыми и вредными».

Охранительно-помещичьяидеология продиктовала и другой характерный принцип С. — утверждениеаполитичности русского народа. «Русский народ есть народ не государственный, т.е. не стремящийся к государственной власти, не желающий для себя политическихправ», писал в 1855 К. Аксаков в записке о «внутреннем состоянии России».Вопреки историческим и современным фактам, демонстрировавшим рост недовольствасо стороны крестьянства дворянским государством, К. Аксаков говорил, что«тишина внутри России», что «монархическое неограниченное правительство врусском понимании» — единственная государственная форма, которую «поставил себерусский народ», что «народ покорен, верно и непременно, правительству», что«революция в нем невозможна» и т. д. Славянофилы заявляли, что русский народ,«не ища свободы политической, ищет свободы нравственной, свободы духа, свободыобщественной, — народной жизни внутри себя». Но какие качества, «нравственныесилы» признавались Хомяковым и др. в народе? «Терпение несокрушимое и полноесмирение» (Сочинения А. С. Хомякова, т. III, М., 1900, стр. 189—190).Феодально-дворянское воззрение выдвигало на главное место рабскую покорность вистории русского народа. Надо отметить, что славянофилы применяли слово народобычно к крестьянству. Отрицательно относясь к аристократии, к томубюрократическому дворянству, которое в государственных учрежденияхзаконодательствовало нередко против поместного барства, усадебники-славянофилыопирались на деревенский плетень, в союзе с «патриархальным» крестьянствоммечтали Мирно сохранять основы помещичьей обломовщины, украшенные тонкойрезьбой восточной мистики и немецкого идеализма. В старине славянофилы нашли изащищали в современности, придавая чрезвычайное значение как основе будущегоразвития страны, общину. Тщетно западники, как либералы, так и радикальныедемократы, доказывали в 40-х гг., что общинное устройство — пережиток, мешающийкрестьянству выйти из-под государственной опеки, препятствующий прогрессивнымформам экономики, славянофилы продолжали утверждать, что «простой народ имеетвеликие блага человеческие: братство, цельность жизни и быт общинный» (К. Аксаков).Славянофилы подобно западникам стояли за отмену крепостного права, но еслиБелинский как автор «Письма к Гоголю» (1847) в отстаивании ликвидациикрепостничества шел от интересов революционно-демократического крестьянства, тоантидемократическая позиция С. обнаженно выступала из-за их подчас либеральнойфразеологии. Защита славянофилами общины, этого, по выражению Ленина, «остаткачисто средневековой старины», исходила из помещичьих интересов той группыземлевладельцев, которая, желая расстаться с институтом душевладения, в борьбес процессом буржуазно-капиталистического перерождения страны отстаивалапережитки докапиталистической старины, тем самым объективно, несмотря наотрицание крепостного рабства, консервировала  крепостнические тенденции. А. И.Кошелев в 1858 доказывал, что только общинное землевладение обеспечиваетправильное поступление от крестьян выкупных платежей. Общинный строй ввоззрениях Хомякова, Ю. Самарина и того же Кошелева был надежным средствомпредотвращения революционных выступлений крестьянства. Реакционно-помещичьяконцепция славянофилов, идиллически рисовавших жизнь общинников-крестьян каксмиренных поселян, терпеливо сносящих ярмо дворянской эксплоатации, существенноотличалась от воззрений на общину Чернышевского и позднейшего народничества.Вместе с тем взгляды С. характеризуются некоторыми отличиями от мировоззренияпомещиков-крепостников. Отличия эти сводились к тому, что славянофилыпризнавали за крестьянином право собственности на землю. «Пока вопрос особственности не решился, помещик мог считать землю своею и на деле жить мирно,оставаясь каждый при своем убеждении и взаимно пользуясь землею. Но как скороподымется решительный вопрос: чья земля? Крестьянин скажет: моя — и будет прав,по крайней мере, более чем помещик» (из письма А. Хомякову от 1857). Прогрессивностьподобной точки зрения, пока существовало крепостное право, не подлежитсомнению, и эта сторона в С. признавалась заслуживающей сочувствия как состороны Герцена, так и Чернышевского. Реакционная утопичность мирногосожительства помещика-землевладельца с крестьянином-собственником ничтожногоземельного надела, была вскрыта реальной действительностью после реформы 1861.

Абсолютистскаямонархия эпохи Николая I так давила охранительным централизмом, приобрела такую«громадную независимость и самостоятельность» (Ленин), через бюрократию — это,по словам Ленина, «первое политическое орудие буржуазии против феодалов, вообщепротив представителей «стародворянского уклада» — так вмешивалась вобщественную и частную жизнь, что и служилое, и чиновное, и усадебное барство,признававшее «монархический принцип священным наследством нашей истории»,протестовало против злоупотреблений государственного аппарата, требовалоуступок «духу времени» на основе выработанных европейской буржуазией принциповлиберализма. Славянофилы выдвинули политическую схему: «правительству —неограниченная власть государственная, народу — полная свобода нравственная,свобода жизни и духа. Правительству — право действия и следовательно закона;народу право мнения и следовательно слова» (К. С. Аксаков в «Дополнении к„Записке“», 1855). Свобода слова, устного, печатного и письменного, особенноэнергично отстаивалась славянофилами, неоднократно терпевшими крушение припопытке критического анализа «угнетательной системы правительства»: журнал И. Киреевского«Европеец» был закрыт в 1832 на третьем номере (см. Лемке М., Николаевскиежандармы и литература 1826—1855 гг., изд. 2, СПБ, 1909, стр. 67—78), цензура в1853 запретила подготовленный  II том «Московского сборника», закрытие на 2-мномере газ. «Парус» (1859), арест Ю. Самарина и И. Аксакова в связи с их литературнымиработами, поднадзорное положение (с 1853) Хомякова и др., вынужденное печатаниеХомяковым за границей богословских брошюр — таков неполный список фактов,наглядно демонстрировавших, как «диктатура крепостников» при Николае I иАлександре II расценивала любезное славянофилам «общественное мнение». Но воснове этих устремлений С. к свободе слова лежала верноподданническаяпреданность царизму: «свобода слова есть верная опора неограниченной монархии;без нее она (монархия) непрочна», писал К. Аксаков, сводя следовательнобуржуазный принцип к самокритике господствовавшего класса в целях поддержки«прочности» господствовавшего политического строя.

Отдельныетирады в публицистических высказываниях славянофилов могли быть по тому временисмелыми (см. «Записку» К. Аксакова, его передовицы в «Молве»), но они тонули впышном наборе слов, однообразно повторявшем ту аргументацию, которая сближалаславянофилов с идеологами «официальной народности», которая вызывала возмущениеу действительно передовых общественных деятелей, в народившейсяразночинно-демократической массе. Возражая против самодурства властей, против«взяточничества и служебного воровства», славянофилы в интересах чистки крепостническогогосударства выдвигали законосовещательный орган — Земский Собор, ратовали запредоставление «земле» «совершеннейшей независимости духа, совести, мысли». Ноисторики-марксисты четко расшифровали значение «земли» в славянофильском учениикак «помещичьей, буржуазной и кулацкой общественности» (М. Покровский, И. Морозов,Н. Рубинштейн). То же стремление к консервации старинного уклада крестьянскойжизни продиктовало славяоофилам их любовь к устному фольклору: значительнаяроль в этом отношении принадлежит П. В. Киреевскому, собирателю народных песен;вкладчиками его громадного и ценного собрания, начало которому было положено в1830, были Пушкин, Языков, Гоголь, Кольцов, М. Стахович, П. Якушкин и мн. др.

Изтого же идейного побуждения предотвратить наступление новых, по типуевропейской буржуазной культуры, общественных явлений вырастала усерднопрактиковавшаяся славянофилами антитеза Запада и России. Основоположники С.,многим обязанные западной цивилизации, много меткого сказали по адресу тех «пустых»(по выражению Чернышевского) представителей русского дворянского общества, которые«ослепляются зловредной мишурой» Запада. (Полное собр. сочин., т. III, СПБ,1906, стр. 181), но к серьезной критике (хотя и не оригинальной) буржуазногомира и выпадам против пресловутой тошноты по иноземному миру, подвергавшейсяосмеянию еще в журналах Новикова, прибавили столько «любимых туманныхпримесей», «произвольных фантазий», что «исказили ценность (критики) дляразвития  гуманных идей» (Чернышевский в 1857, там же, стр. 180). В числе таких«примесей» была мессианистическая вера, что православная Русь, изживпетербургский период, преодолев дело Петра, оторвавшего народ от «родныхисточников жизни», скажет новое слово человечеству, станет во главевсемирно-исторического движения. Это обновление мира, по мысли славянофилов,Россия выполнит, в первую очередь вытеснив турок из Европы и захватив град св.Софии. Военно-феодальная, грабительская политика русского царизма нашла так.обр. в С. пламенноного защитника. Чернышевский блестяще разоблачилвеликорусский шовинизм господствовавшего класса в панславизме славянофилов иуказывал западным славянам, как привыкшим к более прогрессивным формам жизнисравнительно с «азиатским» отечественным строем, чтобы они не слушали проповедимосковских славянофилов, а «точнее изучали нашу жизнь с ее особенностями» и«рассчитывали исключительно на свои силы для произведения улучшений в своембыте» (Полное собр. сочин., т. V, СПБ, 1906, стр. 136—137).

Всясовокупность церковно-религиозных, антиевропейских взглядов славянофильскойшколы, отражавшая ее консервативную сторону, вызывала в лагере западников привсем различии группировок во время шумных споров в салонах и кружках, красочноописанных автором «Былого и дум», на страницах журналов отпор, признание С.тормозом на пути буржуазно-демократического прогресса. Герцен в 40-х гг.называл это учение «костью в течении образования»; либерал Грановский,критически относившийся к славянофилам в конце 30-х гг. (см. письма кСтанкевичу от 1839), гневно писал о них Кавелину в 1855: «Эти люди противны мнекак гробы. От них пахнет мертвечиной. Ни одной светлой мысли, ни одногоблагородного взгляда. Оппозиция их бесплодна, потому что основана на одномотрицании всего, что сделано у нас в полтора столетия новейшей истории» (Т. Н. Грановскийи его переписка, М., 1897, стр. 456—457); буржуа В. Боткин, признававший ценнымв С. критику космополитизма образованного общества в России, приводившеготолько «к пустомыслию и пустословию», заявлял: «но в критике и заключается вседостоинство славян; как только выступают они к положению, начинаетсяограниченность, невежество, самая душная патриархальность, незнание самыхпростых начал государственной экономии, нетерпимость, обскурантизм и проч…Издали эти славянские стремления имеют много привлекательности: я это испытална себе, а как присмотришься и прислушаешься, то видишь, что в сущности лежитвопрос о невежестве и цивилизации… Это есть не более, как романтическиефантазии о сохранении национальных предрассудков» («П. В. Анненков и егодрузья», СПБ, 1892, стр. 538—540); Белинский без устали выводил из терпениясвоих противников колкими замечаниями то о донкихотстве С. (в большой статье поповоду «Тарантаса» В. Сологуба, 1845, с прозрачными намеками на И. В. Киреевского), то об Аксакове Константине, как Манилове, «неудачном авторе брошюры,наполненной фантасмагориями праздного воображения и пустого философствования»(по поводу рассуждений Аксакова о «Мертвых душах») и пр.

Этаборьба между представителями различных течений общественной мысли принималаразнообразные формы. Если Белинский уже в 1840 порвал дружеские связи с К. Аксаковым,былым участником группы Станкевича, то другие западники (получившие этопрозвание из славянофильского лагеря) продолжали мирно встречаться со своимипротивниками. Вернувшийся в 1839 из-за границы Грановский, несмотря на то, чтосчитал убеждения Киреевских «вредными», бывал «довольно часто» в обществеславянофилов, потому что «они люди образованные, мыслящие (хотя и вкось), сглубокими интересами и высокой честности» (в письме к Станкевичу от 17 февр.1840). Герцен не согласен с Белинским, заявляющим в 1844 о своем недоумении,как могут московские западники поддерживать знакомство с славянофилами: «Я жидпо натуре и с филистимлянами за одним столом есть не хочу». С обострениемобщественных противоречий в стране линии идейного расхождения стали явственныминастолько, что разрыв становился неизбежным. Вначале борьба шла в кружковыхспорах, в стенах Московского ун-та. К 1842, когда Герцен поселился в Москве (повозвращении из новгородской ссылки), относится начало публичных словесных ипечатных сражений между обоими станами. Грановский, ставший за смертьюСтанкевича в 1840 и отъездом Белинского из Москвы в 1839 центром притяженияинтеллигенции антиславянофильского направления (Кетчер, Боткин, Крюков, Редкин,Ев. Корш), вел бои с университетской кафедры; особенное значение имели егопубличные лекции 1843—1844 гг. Герцену выпала доля по преимуществу участвоватьв устных спорах с Хомяковым, с Киреевским и др. на многолюдных собраниях вдомах Елагиной, Свербеевых и в публицистических статьях («Дилетантизм в науке»,1843, «Письма об изучении природы», 1845, и др.). Белинский начал журнальнуюполемику в 1842 в «Отечественных записках» статьей «Педант», не находя нужнымпроводить различие между Шевыревым и славянофилами и продолжая печатную борьбупри всяком удобном случае. Попытки примирения кончались ничем: когда в 1844 И. Киреевскийсделал предложение Герцену и Грановскому участвовать в редактируемом им журн.«Москвитянин», те отказались по мотивам принципиального разногласия, заявляя вто же время о личном уважении к редактору. Герцен именно в этом (1844) годузаписал в своем дневнике: «Как с ними ни ладь в некоторых вопросах — остаетсястрашный овраг, делящий и непереходимый» (4 июня). «… Белинский прав. Нет мираи света с людьми до того разными» (4 сентября). Фанатическая нетерпимостьславянофилов, вскрывшаяся особенно ярко в связи с диссертацией Грановского,когда, по словам Герцена, славянофильствующая профессура была готовапреследовать московского историка   «как лицо», заставила Герцена признать: «Изманеры славянофилов видно, что если бы материальная власть была их, то нам быпришшлось жариться где-нибудь на лобном месте».

Появлениев 1844 стихотворения близкого Хомякову поэта Языкова с явным политическимдоносом на главнейших представителей западничества («К ненашим») привело кокончательному размежеванию и в личных отношениях: между Грановским и П. Киреевскимчуть было не произошла дуэль, К. Аксаков, по выражению Герцена, «торжественнорасстался» с ним и с Грановским; Герцен заявил Ю. Самарину о том же, написав всвоем дневнике: «Прощайте, идите иной дорогой: как попутчики, мы не встретимся,это наверное!» Этот разрыв случился в самом начале 1845. В том же годуобнаружилась «межа — предел» и в самом стане западников: фейербахианец иутопический социалист Герцен и либерал-идеалист Грановский летом (в одной избесед в подмосковном селе Соколово, см. воспоминания П. Анненкова) остропочувствовали несогласие по основным вопросам философии и истории,закончившееся в 1846 разрывом между ними (также между Грановским и Огаревым).Отъезд Герцена за границу (январь 1847) и смерть Белинского (1848) знаменоваликонец борьбы определенной группы людей, но не идей: против славянофилов, этих,по характеристике Белинского, «витязей прошедшего и обожателей настоящего», вглухую пору политической реакции выковывалось оружие в кружке петрашевцев инесколько позже на страницах того же «Современника», где писал «неистовыйВиссарион» одну из последних статей — «Ответ Москвитянину» (1847), впублицистических произведениях Чернышевского.

Впоследние годы крепостнической России сочинения славянофилов или не читалисьвовсе или казались смешными привидениями давно минувшего и обреченного на тлен(см. ст. Писарева «Русский Дон-Кихот»). С. быстро и окончательно выродилось(как это давно уже было сказано одним из исследователей) в национализм, в«славянобесие», в оправдание сущего, в злобу и раздражение против тех, кто продолжалзвать к борьбе, к критике, к отказу от старорусских московских преданий.

Славянофилыпробовали свои силы и на чисто литературном поприще, выдвинув из своей средыпоэтов и драматургов, литературных критиков, отчасти беллетристов.Литературно-теоретические высказывания их — за исключением И. Киреевского,давшего ряд вдумчивых эстетических оценок русских писателей (напр. Пушкина) тойпоры, когда еще С. не было как школы, — мало оригинальны, не отличаютсякаким-либо своеобразием, не носят отпечатка самостоятельной эстетическойтеории. Это случайные высказывания по поводу тех литературных явлений, которыедавали повод лишний раз защитить присущие доктрине положения. Фанатическипреданные своим убеждениям, славянофилы смотрели на искусство как на проводник общественныхнастроений определенной идеологии. «Общественный интерес — вот  что должно бытьзадачей литературных произведений!» восклицал К. Аксаков в «Обозрениисовременной литературы» («Русская беседа», 1857, № 1). Хомяков приветствовалобличительный жанр, доказывая, что «обличительная литература — законноеявление… выражение скорбящего и негодующего самопознания общественного». Онже приветствовал «Губернские очерки» Салтыкова, издевался над лирикой Фета,радовался переходу Тургенева от поэм и рассказов с изображением «лишних людей»к очеркам из крестьянской жизни — «Хорь и Калиныч» («Московский сборник», 1847,за подписью Имярек), высоко оценил Некрасова, автора стихов «В дороге». Но этиоценки, как бы стоившие в одном ряду с публицистической критикой Белинского иДобролюбова, отличались от последней тем, что если Белинский защищал Гоголя инатуральную школу за правдивый показ жизни, за элементы критики и отрицания«гнусной расейской действительности», то Ю. Самарин порицал Григоровича, автора«Деревни», за, то, что в повести «собрано и ярко выставлено все, что можно былонайти в нравах крестьянина грубого, оскорбительного и жестокого»(«Москвитянин», 1847, за подписью М… З… К...); если критики-просветители60-х гг., продолжая традицию Белинского, придавали значение именноотрицательному направлению «гоголевского периода русской литературы», тославянофилы восхищались смиренным типом крестьянства в «Муму» Тургенева,жалели, что «величайший писатель русский» Гоголь «не договорил своего слова,которое уже рвалось в новую область», т. е. не успел разрисовать в житийномтоне II и III томы «Мертвых душ» (К. Аксаков), и наряду с произведениямисатирического типа, умаленно понимаемыми как картины «временного и случайного»,признавали «нрава словесности, служительницы вечной красоты», права «чистогохудожества» (Хомяков), тем самым скатываясь на охранительные позиции сограничением тем и типов художественного отражения жизни рамками своейбарско-созерцательной идеологии.

Литературнаяпродукция славянофилов, почти исключительно, за вычетом ничтожного количествалюбовной, чисто личной лирики Хомякова, и домашних посланий К. Аксакова,насыщена пропагандой теоретических основ школы, представляет стихотворную илидраматизированную перифразу главных и второстепенных тезисов славянофильскогоучения. Поэзия славянофилов была только перепевом на особом языке их ученых,публицистических статей.

РаннийХомяков отражал в своих стихотворениях переживания недовольной, протестующейдворянской интеллигенции конца 20-х гг., орудуя поэтикой многочисленныхжурнальных стихотворцев того времени с неосознанным либерализмом и сознательнымвоенным патриотизмом:

«Осжальтесь надо мной! О дайте волю мне!

...........................

Противнамне дремота неги праздной

Имирных дней безжизненный покой...

Яне хочу в степи земной скитаться

Безволи и надежд, безвременный старик», —

861(859)

восклицалХомяков («Просьба», 1828), но, оказывается, все недовольство быстро сменяется«воинственным восторгом», жаждой «кровавого боя», радостным сознанием, что «настройных мечетях» Эдырне «орел возвышался двуглавый» («Прощание сАдрианополем», 1829). Поэт энергически клеймит тех, кто вызвал «одноплеменниковраздор», кровавую борьбу поляков с русскими в 1831. Но в полном согласии сдворянско-буржуазной политикой самодержавия он мечтает, что «согласье и покой»в славянских народах наступят тогда, когда «орлы славянские» склонят «мощнуюглаву пред старшим — северным орлом» («Ода. На польский мятеж», 1831). Этойтеме панславизма Хомяков посвятил несколько стихотворений, причем некоторые,как «Киев» (1839), «Сербская песня» (1849), «Вставайте! Оковы распались» (1853)и др., пользовались широкой известностью среди определенных кругов западногославянства, изнывавшего под властью австрийской монархии. Апологет «двуглавогоорла», Хомяков пропел панихиду над Зап. Европой: «Мертвенным покровом задернутзапад весь. Там будет мрак глубок...» («Мечта», 1834), выражал веру, что всмене народов, игравших мировую роль, очередь пришла к России:

«Идругой стране смиренной,

Полнойверы и чудес,

Боготдаст судьбу вселенной,

Громземли и глас небес...» («Остров», 1835).

Мотивировавсвой мессианизм в стихотв. «России» (1839), Хомяков проводит (вдействительности несущественную) черту различия между своими воззрениями и оголтелымикрепостниками, «квасными патриотами» («Мы — род избранный», 1851), и, воспылавнадеждой, что схватка между Европой и Россией, так наз. Восточная война,послужит сигналом к окончательному разрешению вопроса о победе православнойРуси над магометанским Царьградом («Суд божий», март 1854), должен былпризнаться, что крепостническая страна имеет «много грехов ужасных» и нуждаетсяв «воде покаяния». В стихотв. «России» (1854) Хомяков нашел сильные и меткиеслова обличения того государственного порядка, который затрещал подСевастополем и обнаружил полную непригодность в борьбе с буржуазным Западом.Эти строки неоднократно цитировались как точный снимок с безобразного состояниястраны в эпоху Николая I:

«Всудах черна неправдой черной

Иигом рабства клеймена;

Безбожнойлести, лжи тлетворной,

Илени мертвой и позорной,

Ивсякой мерзости полна!»

Стихотворениеэто не могло тогда появиться в печати, автор получил выговор правительства, ноХомякову «стало тяжело, что он наговорил нашей Руси столько горьких истин, хотьи в духе любви» (из письма А. Н. Попову 4 апр. 1854), и он написал другое —«Раскаявшейся России» (1854), где уже без всякого обличения рисовал свою Русьидущей даровать миру «святую свободу», «мысли жизнь» и пр. Незадолго до смертион закончил свою стихотворную работу характерным для него  и егоединомышленников признанием, что на жизненном поприще высший подвиг — «втерпении, любви и мольбе». Это было сказано в том 1859, когда Чернышевскийездил в Лондон объясняться с Герценом, напавшим на «Современник», когдаДобролюбов напечатал статью «Что такое обломовщина?» «Обломовское» победило вбарине Хомякове, и в последнем своем стихотворении он продолжал петь осанну«Востоку», продолжал мечтать о преимуществах «патриархальной» российской«азиатщины». Хомяков по поводу своего стихотворства дал не лишенную некоторойистины самооценку: «Без притворного смирения я знаю про себя, что мои стихи,когда хороши, держатся мыслью, то есть прозатор везде проглядывает иследовательно должен, наконец, задушить стихотворца». Белинский, не разписавший о Хомякове-поэте, в статье «Русская литература в 1844 году» закончилподробный анализ стихотворений выводом, вошедшим в историю литературы: «Поэт сдарованием слагать громкие слова во фразистые стопы, поэт, который заменяетвкус, жар чувства и основательность идеи завлекательными для неопытных людейсофизмами ума и чувства».

Ещеменьше общественного резонанса и литературных достоинств имела драматургияХомякова. На другой день после знаменитого чтения Пушкиным «Бориса Годунова» вдоме Веневитинова, в том же кружке 13 окт. 1826 Хомяков прочитал трагедию в 5д. «Ермак», которая была написана им в Париже, и продолжала тему, затронутуюеще Рылеевым. Пушкин так отозвался о ней: «„Ермак“ идеализированный —лирическое произведение в форме драмы. „Ермак“ лирическое произведение пылкого,юношеского вдохновения не есть произведение драматическое. В нем все чуждонашим нравам и духу, все даже самая очаровательность поэзии». Поставленная в1829 в Малом театре и в 1832 на сцене петербургского театра, трагедия имелауспех благодаря игре Каратыгина. Романтический образ «разбойника», страдавшегопри мысли, что он проклят отцом, героя в борьбе за Сибирь, «подвластнуюРоссии», гибнущего со словами: «Сибири боле нет: отныне здесь Россия!», отвечалвкусам маловзыскательной театральной публики того благонамеренного большинства,которое в пышности зрелища и привычной патриотике, одурманенное, не замечало ниходульности характеров, ни риторической стилистики. Вторая трагедия, «ДмитрийСамозванец», была встречена холодно. Белинский подчеркнул враждебность обеихпьес идеологии «новой гражданственности». Так же слаба была поэзия К. Аксакова,вялая, безо́бразная, насыщенная риторизмом. Начав с переводов из Гёте иоригинальных стихотворений, за подписью Эврипидина, типично-романтического встиле Жуковского содержания, К. Аксаков развернул славянофильскую тематику ссередины 40-х гг.: мессианизм («Возврат», 1845); критику петровских реформ,хотя и связанных с именем «великого гения» («Петру», 1845); защиту «земли»против командной бюрократии, которая «на Неве чертит историю» («БезмолвнаРусь»,  1846); проповедь слияния с народной массой («9 февраля», 1848); призывк дворянской интеллигенции, обособленно от парода строящей свои идеальныесхемы, покинуть высоты бесплодного индивидуализма («Гуманисту», 1849). Темапанславизма («К славянам», 1850) с захватнической тягой к Византии («ОрелРоссии», 1854) и гимн «Свободному слову» (1853) как ответ недовольногописателя, которому царская цензура пресекла возможность печатной деятельности(эпизод с «Московским сборником»), завершают стихотворную публицистику К. Аксакова.Пробовал свои силы К. Аксаков и в драматургии. Но попытка использовать сценуоказалась неудачной: его трагедия «Освобождение Москвы в 1612 году» в патриотическую,монархическую тему включавшая вопрос о розни между боярами и народом с призывомк единству между классами, привлекла внимание мракобесов из цензурноговедомства, которые, считая пьесу написанной «в духе православия», испугалисьвозможности «превратных толкований», возбуждения «в простом народе враждебногорасположения против высших сословий», запретили постановку после первого жепредставления. По поводу чисто литетературных особенностей пухлой трагедии К. Аксаковадаже близкий к славянофильству деятель, М. Погодин, записал в своем дневнике:«Такая дрянь, что из рук вон». Сам К. Аксаков напечатал в номере от 14 декабря1850 в «Московских ведомостях» (в отделе «Смесь») без подписи заметку, в которойзаявлял, что он отказывается судить о художественных достоинствах пьесы, но чтоэто — «историческая русская драма без прикрас, без фраз, без иностранных героеви интриг, во всей своей простой истине и исторической верности». Наивнаяоценка, перевернутая в том смысле, что на самом деле в трагедии не былоисторической правды, а была прикрашенная допетровская Русь, вскрывает всю мерублагодушия энтузиаста школы, столь же сусально подмалевывавшего картинысовременной ему жизни, как и давно минувшего. Комедия «Князь Луповицкий, илиприезд в деревню» (в 1851 написана, появилась в печати в 1856) развенчивалапотомка фонвизинского Иванушки («Бригадир»), который собирался «привитьпросвещение европейское» «дикому, необразованному» народу, но был посрамлендеревенским миром, уехал из своей деревни с большим почтением к крестьянству.Любимый деревней, умный староста Антон, богатая, сытая, привольная жизнькрестьян — все это поражает такой елейной помещичьей хвалой по адресукрепостного быта, что пьеса, хлестко бившая по действительно существовавшимпрожектерам из тупоумных владельцев «крещеной собственности», закрепляла противволи автора позиции самых матерых защитников крепостничества. Обломовское нутропатриархального помещика, желавшего как можно дольше задержать «устои» старогобыта, продиктовало Аксакову этот славянофильский памфлет в драматизированнойформе.

Счертами большей реальности в отношениях к сугубо славянофильским вывертам братК. Аксакова, И. С. Аксаков, неоднократно подсмеивавшийся  над увлечениями К. С.,проявил в зарисовках деревенской жизни иной подход: в «Зимней дороге» (1847)наряду с типичной для школы характеристикой западника и славянофила данадовольно мрачная картина деревенской жизни, а в поэме «Бродяга» (1852)изображен побег крестьянина из деревни, жизнь его среди других «бродяг», мечтавшихо воле, «о просторе степей, приволъе камышей». Церковно-православная патетикавскрывает меру авторского свободомыслия, но поэма из крестьянской жизнизаслуживает внимания между прочим и потому, что ее стихотворный размерповторится позднее у Некрасова («Корнил бурмистр ругается, Кузьма Петровругается, и шум и крик на улице» и т. д.). И. Аксаков с большей резкостью, чемвсе славянофилы, обнажает пустоту, никчемность, фальшь, иаигранность чувств«образованного» дворянства («С преступной гордостью», 1845, «Мы все страдаем итоскуем», 1845, «К портрету», 1846); с большей силой чувствует невыносимый гнетабсолютизма, после 1848 дошедший до крайней степени подавления малейших ростковоппозиции режиму («Пусть сгибнет все», 1849). И. Аксакову принадлежит яркаяформулировка николаевского царствования:

«Сплошногозла стоит твердыни.

Царитбессмысленная ложь!»

Либеральновстречал И. Аксаков годы под готовки к крестьянской реформе («На новый 1858год») и, подобно всем друзьям по направлению, по-обломовски, притупляя остриеклассовой борьбы, идиллически лепетал:

«Днювчерашнему забвенье,

Днюгрядущему привет!»

Ноедва лишь показались сформировавшиеся кадры готовых ринуться в бой с дворянскойобломовщиной, с политическим порядком бесправия и насилия во имя демократическойреволюции, И. С. Аксаков советует людям своей партии бросить «возвышенныерадости искусства и любви»:

«Невремя вам теперь скитаться

В„садах Аркадии златой“:

Гражданскийбыт готов распасться,

Готоввозникнуть быт иной!»

и,полный готовности дать отпор вражескому стану, в 1862, отметив в стихах: «наславное служение мы собираем нашу рать», прекратил пользоваться искусством —средством пропаганды своего учения и перешел к перу публициста, в газетах«День» и «Русь» противополагавшего славянофильскую доктрину, уже без всякихоттенков даже безобидного «гуманизма», всем течениям общественной мысли, которыебыли в оппозиции к националистскому великорусскому шовинизму, к монархизму, к«диктатуре крепостников». Так с 60-х гг. началась духовная старость славянофильскойшколы, почти сказавшей уже в 40-х гг. все свои слова, продолжавшей лишьварьировать штампованный кодекс реакционной и контрреволюционной идеологии.

Список литературы

АндреевичЕ. (Соловьев Е. А.). Опыт философии русской литературы, СПБ, 1905, Плеханов Г.,М. П. Погодин и борьба классов

 Сб.статей «Очерни по истории русской общественной мысли XIX века», П., 1923 (см.также «Сочинения»,  т. XXIII, М. — Л., 1926)

 РубинштейнН., Историческая теория славянофилов и ее классовые корни, «Русская историческаялитература в классовом освещении», Сб. статей с предисл. и под ред. М. Н. Покровского,т. I, Изд-во Комакадемии, М., 1927

 МорозовИ., Актовый материал на службе помещичье-буржуазной историографии (спор 1856 осельской общине в России). «Проблемы источниковедения», Сб. первый Огиз, М. —Л., 1933. См. также: Собр. сочин. А. С. Хомякова, И. Киреевского, братьевАксаковых, Ю. Самарина

 биографиии биографические материалы, исследования и критические статьи ославянофильстве, а также указатели литературы пи данному вопросу ем. в книжке«Ранние славянофилы», составил Н. Бродский, М., 1910, стр. 203—206, имеющей внастоящее время только подсобное значение, как сборник материалов.

Дляподготовки данной работы были использованы материалы с сайта feb-web.ru/