Реферат: Фридрих Ницше

1844 — 1900

Введение

Рассматривая различные теченияв философии на всем протяжении человеческой истории, можно выделить двеосновных категории философов.

К первой категории можноотнести философов с уравновешенным эпическим складом духа, создающие в концежизни устойчивую, стройную и логическую архитектуру своего учения. ТаковыАристотель, Спиноза, Кант, Гегель, Спенсер…

Ко второй категории — философовстрастного лирического склада, которые воплощали собой ненасытное искание,динамику вечного потока относятся Платон, Руссо, Фихте и Ницше… Раскрытиемировоззрений этих философов невозможно теперь без последовательныхпсихологических жизнеописаний. Многогранная и противоречивая философия иФридриха Ницше может быть истолкована лишь в неразрывной связи с осторожнойпатологией их болезненного гения.

Жизнь Ницше — воплощение самойего философии во всей ее суровой величественности и трагичности. Не знаяпервую, трудно понять вторую. И не поняв вторую, невозможно постичь тоисключительно сильное воздействие, которое оказало учение Ницше на уходящий ХХвек.

В литературе неоднократноделались попытки истолковать жестокий душевный недуг, отравивший последнюючетверть жизни Фридриха Ницше, как праведную божественную кару за егонечестивое вольнодумство, как достойное искупление его сатанинской гордыни.

Ницше, действительно, заплатилбезумием за героическую непокорность своей вопрошающей мысли, отдал невольножизнь за свое запоздалое бессмертие. Непроницаемое темное облако окуталонавсегда горделивую вершину его духа именно тогда, когда он, казалось, дождалсявозрождающего озарения от мирового светила — Логоса и запел восторженныйпобедный гимн. Точно леденящий вихрь Хаоса погасил навсегда этот трепетныйПрометеев огонь. В сумерках надвигавшегося безумия Фридриху Ницше сталоказаться, что душевные и плотские страдания ниспосланы ему, как Спасителючеловечества, он видел самого себя в золотом нимбе и так странно отождествлялсебя с Распятым.

 Современники довольно холодновстретили Ницше; но ученый синклит внимательно следил за деятельностью юногопрофессора, чтобы потом отвернуться от гениального поэта и мудреца; и лишьнемногие одобряли его деятельность. Он медленно и верно погружался водиночество. Каждая новая книга отрезала от Ницше небольшую горстьпоследователей. Он остался в пустоте, опасаясь людей.

Слава, пришедшая к немудостаточно поздно, не вскружила голову мыслителю. Эта слава Ницше началасьвнезапно; ведь последние книги его уже никем не раскупались; и вдруг — Ницшестал необычайно популярен, когда, будучи больным, уже ничего не понимал.

И Кант, и Гете, и Шопенгауэр, иВагнер создали гениальные творения. Ницше воссоздал новую породу гения, которуюне видывала еще европейская цивилизация.

Ницше справедливо считал себяпоследователем Шопенгауэра, но он выше Шопенгауэра во многих отношениях,особенно потому, что его учение последовательно и непротиворечиво.Шопенгауэровская восточная этика самоотречения не гармонировала с егометафизикой всемогущества воли. У Ницше же воля первична не только в планеметафизическом, но и в этическом.

Своей личностью он открываетновую эру. Анализируя произведения Ницше, мы усматриваем в них все черты гениястарого типа; но сквозь эти черты, как сквозь маску, в нем просвечивает и еще что-то,неведомое европейцам. Это “что-то” и есть загадка, которую он предлагаетпередовым людям европейской культуры.

Было бы справедливо отнести кнему слова великого Толстого о Мопассане, о том Мопассане, которого Ницше стольлюбил и считал столь родственным себе духовно: “Он дожил до того трагическогомомента жизни, когда начиналась борьба между ложью, которая окружала его, иистиною, которую он начинал сознавать. Начинались уже в нем приступы духовногорождения… Если бы ему суждено было не умереть в муках рождения, а родится — он бы дал великие поучительные произведения, но и то, что он дал нам в своемпроцессе рождения, уже многое. Будем же благодарны этому сильному правдивомучеловеку и за то, что он дал нам”.

Несостоявшийся “профессор”

Время, в которое жил ФридрихНицше, было очень сложным: Германия переживала болезненный процесс объединения,проводимый жесткой рукой Бисмарка, ломались столетиями накопленные стереотипы,нормы, правила, которые были так привычны, приятны и ценны немецкой душе и которыетак хотелось сохранить. Немецкая интеллигенция, прекрасно образованная,воспитанная цветом европейской культуры — сонмом великих поэтов, философов имузыкантов, больше всего желала плодотворного развития идей и традиций самойпередовой в то время в Европе, немецкой культуры и лишь очень немногие виделинеобходимость радикальных перемен. Одним из них был Фридрих Ницше.

Фридрих Ницше родился 15октября 1844 года в день рождения прусского короля в Реккене, Саксония. Отец идед его были пасторами. Фридрих был серьезным уравновешенным мальчиком.Несмотря на молодые годы, совесть его была чрезвычайно требовательной ибоязливой. Страдая от малейшего выговора, он не раз хотел занятьсясамоисправлением. Мальчик знал, что среди товарищей пользуется престижем. “Когдаумеешь владеть собой, поучал он важно сестру, — то начинаешь владеть всеммиром”. Он был горд и твердо веровал в благородство своего рода. Им владелтиранический инстинкт творчества.

Фр. Ницше хотел поступить вПфорта. Ему дали стипендию, и он покинул свою семью в 1858 г. Он редко принималучастие в играх, так как не любил сходиться с незнакомыми ему людьми. С раннегодетства у него было инстинктивное влечение к письменной речи, к видимой мысли.

Учеба в школе, а затем вДомской гимназии давалась Фридриху легко, хотя удивительная тщательность иаккуратность заставляли его засиживаться над тетрадями и учебниками дополуночи.

Но больше учебных предметовмальчика волновали поэзия и особенно музыка. Его кумирами стали классики — В.А.Моцарт и И. Гайдн, Ф. Шуберт и Ф. Мендельсон, Л. ван Бетховен и И.С. Бах. Всовременной же музыке Г. Берлиоза или Ф. Листа он не находил ничего, способноговзволновать человека. Тех же людей, которые презирали музыку. Ницшерассматривал как “бездуховных тварей, подобных животному”.

Складывавшееся в те годымировоззрение Ницше нашло отражение в написанном им в октябре 1861 г. сочинениио поэте Ф. Гельдерлине (1770-1843), тогда не признанном и почти неизвестном.Его творчество, воспевавшее слияние человека и природы в духе античности и яркоотразившее разлад общества и личности, привлекло юношу тем, что Гельдерлинсумел выразить настроения, присущие тогда и Ницше.

В апреле 1862 г. Ницше создаетдва философско-поэтических эссе: “Рок и история” и “Свобода воли и рок”, гдесодержатся, чуть ли не все основные идеи его будущих произведений. Вновь ивновь на протяжении всей жизни он будет возвращаться к этим темам, с каждымразом все более страстно и открыто.

“…В свободе воли заключендля индивида принцип обособления, отделения от целого, абсолютнаянеограниченность, но рок вновь органически связывает человека с общимразвитием… Абсолютная свобода воли без рока сделала бы человека Богом,фаталистический принцип – механизмом”, — пишет Ницше в этом сочинении.

Во втором эссе “Свобода воли ирок” самыми примечательными кажутся резкие выпады Ницше против христианскойидеи потустороннего мира: “То, что Бог становится человеком, указывает лишь:человек должен искать свое блаженство не в бесконечности, а создать свое небона земле; иллюзия неземного мира исказила отношение человеческого духа к мируземному: она была созданием детства народов… В тяжких сомнениях и битвахмужает человечество: оно осознает в самом себе начало, сердцевину и конецрелигий”.

В этих небольших произведениях,скорее, набросках уже видны зародыши тех проблем, вокруг которых до самогоконца жизни Ницше будет обречена вращаться его беспокойная мысль.

Критика церковных догматов,переоценка всех сложившихся за тысячи лет человеческих ценностей, признаниеограниченности и относительности всякой морали, идея вечного становления, мысльо философе и историке как о пророке, ниспровергающем ради будущего прошлое,проблема места и свободы личности в обществе и истории, пронесенное через годаотрицание унификации и нивелировки людей, страстная мечта о новой историческойэпохе, когда наконец-то род человеческий возмужает и осознает свои задачи, — все это можно уловить в его первых философских опытах. Развитие эти мыслиполучат, конечно, гораздо позднее. Пока они не слишком были ясны и самомуавтору.

Наряду с музыкальнымиисследованиями, Ницше усиленно изучал историю литературы и эстетику, библейскиетексты и античные трагедии. Разбросанность интересов начала тревожить и егосамого, пока он не решил обратиться к изучению филологии. Здесь он надеялсянайти именно то, что гармонично сочетало бы холодную логику, научныйрационализм и художественную сторону. Он твердо выбрал филологию, хотя понимал,что для склада его ума и характера узкая специализация мало подходила.Философское мышление еще не завладело разумом Ницше, но именно годы учебы вЛейпциге дали решающие духовные импульсы для его последующей жизни итворчества.

В сентябре 1864 г. Ницшезакончил обучение в Пфорте и после сдачи экзаменов. возвратился в Наумбург. Азатем, через месяц, 16 октября 1864 г., после небольшой поездки по Рейну иПфальцу Ницше приехал в Бонн, где продолжал дальнейшую учебу в Боннскомуниверситете. Он перешел там осенью 1865 на отделение филологии и занимался всеминаре одного из лучших немецких филологов — Фридриха Ричля, и, той жеосенью, перевелся в Лейпцигский университет в связи с переездом туда своегонаставника.

Занятия филологией вернули емучувство самоутверждения, в значительной мере потерянное за год обучения вБонне, где он постоянно разрывался между теологией, музыкой и филологией, нерешаясь остановиться на чем-нибудь одном.

Фр. Ницше писал: “старый Ричль…отметил меня своим вниманием”. Сказано более чем скромно. Вот отрывок из письмаРичля, рекомендовавшего на должность профессора… еще студента: “Среди столькихмолодых дарований, развившихся на моих глазах в течении 39 лет, я не зналникого, кто в столь раннем возрасте обладал бы такой зрелостью, как этот Ницше.Если ему суждено долго прожить – дай ему Бог этого! – я предсказываю, чтооднажды он займет ведущее место в немецкой философии. Сейчас ему 24 года: онкрепок, энергичен, здоров, силен телом и духом… Здесь, в Лейпциге, он сталидолом всего молодого философского мира. Вы скажете, я описываю Вам феномен;что ж, он и есть феномен, и притом нисколько не в ущерб своей любезности искромности” И еще: “он может все, чего он захочет”.

Хотения на этом – начальномотрезке жизненного пути вполне совпадали с еще академическими представлениями окарьере. Зимой 1868/69 г. Базельский университет предложил ему профессуру,когда он не был еще и доктором. Вслед за этим, 23 марта 1868 г. Лейпцигскийуниверситет присудил Фр. Ницше степень доктора весьма почетным образом: безкокой либо защиты, даже без диссертации.

Все должно было зависеть отсроков появления на сцене “искусителя”; в этом случае их оказалось двое; всепредсказания и надежды старого Ричля обернулись химерами в момент когда юныйстудиозус впервые раскрыл том мало известного еще и не пользующегося решительноникаким доверием в университетских кругах философа Шопенгауэра. “Я принадлежу ктем читателям Шопенгауэра, которые, прочитав первую его страницу, вполнеуверены, что они прочитают все страницы и вслушаются в каждое сказанное имслово… Я понял его как если бы он писал для меня”.

Одно оказалось усвоенным сразуи бесповоротно: вкус к маргинальности, исключительности уникальности. Едва ли впрочем, дело ограничивалось здесь чтением в обычном смысле слова; Шопенгауэрбыл не столько прочитан, сколько вчитан в жизнь и судьбу. Его поразилопрезрение философа к людям, с их мелочными заботами и своекорыстнымиинтересами. Бессмысленность этого существования, так ярко обрисованнаяШопенгауэром, привела Ницше к мысли о том, что искать смысл жизни человека висполнении им своего долга — напрасная трата сил и времени. Человек исполняетсвой долг под давлением внешних условий существования, и этим ничем неотличается от животного, также действующего исключительно по обстоятельствам.

Страстные выпады Шопенгауэрапротив философов на университетских кафедрах отвратили Ницше от официальныхпреподавателей этой дисциплины. С тем большей жадностью набросился он наоригинальную философскую литературу. И, кроме любимых им Канта и Шопенгауэра онвнимательно изучил вышедшую в 1866 г. книгу Ф.А. Ланге “История материализма”.Прочитав ее, он пришел в восторг от этого, по его словам, “самого значительногофилософского произведения последних лет”.

В философии Ланге выступил какодин из ранних представителей неокантианства, наметивший главные принципы этогонаправления и его социально-политические основы. Из его книги Ницше впервыеполучил представление о социальном дарвинизме, о политических и экономическихтенденциях современного развития, столкнулся с оригинальной интерпретациейвзглядов греческого материалиста Демокрита и великого немецкого мыслителя Кантаподробно познакомился с представителями английского позитивизма и утилитаризма.

У Ланге Ницше нашел иподтверждение собственным, еще смутным философским представлениям. СогласноЛанге, окружающий нас мир — это представление, обусловленное физическойструктурой человеческого организма. Но человек не может удовлетвориться толькоограниченным чувственным материалом, открываемым в опыте. Человек — духовное,нравственное существо, он нуждается и в идеальном мире, который сам же и создает.Человек — творец поэтических образов, религиозных представлений, дающих емувозможность построить в своем сознании более совершенный мир, чем тот, которыйего окружает. Такой идеальный мир возвышает человека над миром обыденности,вооружает его этической идеей, а ею для Ланге была идея социализма.Представление о реальном мире как алогичном, иррациональном явлении Ницшепочерпнул уже у Шопенгауэра, а Ланге лишь укрепил в нем это убеждение.

Встреча в ноябре 1868 г. сРихардом Вагнером, который жил тогда в поместье Трибшен, возле Люцерна,оказалась решающей; маргинальности, исключительность и уникальность предстализдесь воочию. Потрясение, несмотря на разницу в возрасте, было обоюдным:56-летний композитор едва ли не сразу с первой встречи расслышал в своем25-летнем друге героические лейтмотивы еще не написанного “Зигфрида”:“Глубокоуважаемый друг!.. Дайте же поглядеть на Вас. До сих пор немецкиеземляки доставляли мне не так уж много приятных мгновений. Спасите моюпошатнувшуюся веру в то, что я вместе с Гете и некоторыми другими, называюнемецкой свободой”. Попадание было безупречным во всех смыслах: спасти веру в“немецкую свободу”, и не чью-либо, а веру творца “Тристана” и“Мейстерзингеров”, и не просто творца, а творца непризнанного, гонимого, третируемого,все еще божественного маргинала и отщепенца.

Кроме музыки, они сразу нашлиеще одну, глубоко волновавшую их тему — философию Шопенгауэра. После знакомстваНицше погрузился в чтение эстетических произведений Вагнера “Искусство иреволюция” и “Опера и драма”. Вновь его начали одолевать сомнения вправильности того, что он избрал своей профессией филологию.

Преподавание в университетедовольно скоро начали тяготить Ницше. Его все чаще охватывали периодымеланхолической депрессии, спасение от которой он находил в дружбе с Вагнером.Погружение в возвышенный мир искусства разительно контрастировали с размеренными скучным существованием Ницше в Базеле. Это вызывало у Ницше отвращение кфилологии и науке вообще. В набросках того периода сомнения в науке выраженыдостаточно определенно:

“Цель науки — уничтожениемира… Доказано, что этот процесс происходил уже в Греции: хотя сама греческаянаука значит весьма мало. Задача искусства — уничтожить государство. И этотакже случилось в Греции. После этого наука разложила искусство”.

В августе 1870 г. Ницше подалпрошение об отпуске, чтобы принять участие в, начавшихся тогда, военныхдействиях. Но нейтральные швейцарские власти запретили ему непосредственноеучастие в боях, разрешив лишь службу в госпитале. Проработав в госпитале всегонеделю, он заразился острым инфекционным заболеванием и был на волосок отсмерти. Одной недели оказалось достаточно, чтобы усеянные трупами поля сраженийи опустошенная войной местность произвели на чувствительную эстетическую натуруНицше неизгладимое впечатление. Он увидел не героический пафос и сияние побед,а кровь, грязь, хрупкость человеческого существа, ставшего легкой добычей богавойны. Вопрос о смысле человеческого бытия встал перед Ницше уже не вфантастических образах искусства, а в жестокой реальности.

После болезни и возвращения вБазель Ницше начал посещать лекции выдающегося историка Якоба Буркхардта(1818-1897), полные скепсиса и пессимизма в отношении грядущего. Ницшеосвободился от угара патриотизма. Теперь и он стал рассматривать Пруссию как ввысшей степени опасную для культуры милитаристскую силу. Не без влиянияБуркхардта Ницше начал разрабатывать трагическое содержание истории в наброскахк драме “Эмпедокл”, посвященной легендарному сицилийскому философу, врачу и поэтуV в. до н.э. В них уже заметны явные элементы философии позднего Ницше. Вэмпедокловском учении о переселении душ он нашел один из постулатов собственнойтеории вечного возвращения.

Во многом размышления Ницшеотталкивались от идей Буркхардта. Во многом, но не во всем. Последний считал,что в истории существуют две статичные потенции — религия и государство — иодна динамичная — культура. Ницше же находил статичной только религию, акультуру разделял на два динамичных элемента: искусство, основанное на миревидимости и фантазии, и науку, уничтожающую все иллюзии и образы. Государствоон вообще не считал созидающей силой истории, оно лишь результат действительныхпотенций культуры.

В начале 1871 г. Ницшепредпринял попытку занять свободное место профессора философии. Попытка неудалась из-за противодействия руководителя основной кафедры философии К.Стеффенсена, с подозрением относившегося к вольнодумству Ницше, к его дружбе сязычником Вагнером и увлечению философией Шопенгауэра. Поскольку Стеффенсен частичнооплачивал содержание второй философской кафедры, то его мнение оказалосьрешающим.

Хотя Ницше сам понимал, что неимеет в философии никакого имени и поэтому его шансы весьма призрачны, тем неменее отказ его явно разочаровал. И вновь возобновилось мучительное для негораздвоение между профессией и призванием, между миром Базеля и миром Трибшена.Такое раздвоение и отразила его первая большая культурологическая работа,знаменовавшая его уход из филологической науки.

2 января 1872 г. выходит книгаНицше “Рождение трагедии из духа музыки”. Задумывалась она еще дофранко-германской войны, а схематически очерчена в докладе “Греческаямузыкальная драма”, прочитанном в университете в январе 1870 г.

“Невозможная книга” – такой онапокажется самому автору через 15 лет; такой она показалась большинству коллегуже по ее появлении. Виламовиц-Меллендорф, тогда еще тоже один из претендентовна первое место, удосужился написать специальное опровержение; Герман Узенерсчел уместным назвать книгу “совершенной чушью” и позволить себе такойрезолютивный пассаж перед своими бонскими студентами: “Каждый, кто написалнечто подобное, научно мертв”; даже “старый Ричль” не удержался от по-отцовскимягкой журьбы в адрес своего любимца: “остроумное похмелье”. Можно догадаться,чем шокировала эта дважды в столь различных смыслах “невозможная книга”.

Посвященная Вагнеру, работаопределяла те основы, на которых покоится рождение трагедии как произведенияискусства. Античная и современная линии тесно переплетаются друг с другом в постоянномсопоставлении Диониса, Аполлона и Сократа с Вагнером и Шопенгауэром.

Сократа, превращенного в“мальчика для битья”, автору “Рождения трагедии” простили бы; непростительнымоказалось другое: нарушение классических единств, где афинская древность врываласьв злобу дня, где ликующе-кровавое шествие бога Диониса переносилось измифической Фракции в современность, где – короче говоря – кончалась наука опочве и судьбе и дышали сами почва и судьба.

Ницше так сформулировалантичные символы:

“До сего времени мырассматривали аполлоновское начало и его противоположность — дионисийское — какхудожественные силы: с одной стороны, как художественный мир мечты,завершенность которого не стоит в какой-либо связи с интеллектуальным уровнемили художественным образованием отдельной личности, а с другой — как опьяняющуюдействительность, которая также не принимает во внимание отдельную личность, анаоборот, стремится даже уничтожить индивида и заменить его мистическойбесчувственностью целого”.

Освобождающим из этих символовпредстает у Ницше дионисийское начало, как бы помогающее “избыть” страданиякошмарного бытия. Оно становится отныне его постоянным спутником. И какудивительное предвидение собственной судьбы звучат его слова:

“Танцуя и напевая, являетсебя человек как сочлен высшего сообщества: он разучился говорить и ходить, а втанце взлетает в небеса… в нем звучит нечто сверхъестественное: он чувствуетсебя Богом, сам он шествует теперь так возвышенно и восторженно, как и боги вего снах).

Исходя из “метафизики ужаса”Шопенгауэра, Ницше стремился отыскать контрпозицию христианству и находил ее всимволе или мифе разорванного на куски Диониса, в раздроблении первоначала намножество отдельных судеб, на мир явлений, называемых им “аполлоновой частью”.То первоначало, которое Шопенгауэр назвал волей, есть основа бытия, онопереживается непосредственно, и прежде всего через музыку. От прочих видовискусства музыка, по мнению Ницше, отличается тем, что она выступаетнепосредственным отражением воли и по отношению ко всем феноменам реальногомира является “вещью в себе”. Поэтому мир можно назвать воплощенной музыкой также, как и воплощенной волей.

Ницше обрушивался на один изглавных постулатов христианской веры в вечное существование по милости Бога впотустороннем мире. Ему казалось абсурдом то, что смерть должна бытьискуплением первородного греха Адама и Евы. Он высказал поразительную, напервый взгляд, мысль о том, что чем сильнее воля к жизни, тем ужаснее страхсмерти. И как можно жить, не думая о смерти, а зная о ее неумолимости инеизбежности, не бояться ее? Древние греки, чтобы выдержать такое пониманиереальности, создали свою трагедию, в которой происходило как бы полноепогружение человека в смерть. Причину заката древнегреческой трагедии Ницше усматривалв том, что уже в пьесах Еврипида появилась идея диалектического развития какследствие сократовского рационализма и веры в мощь науки. Сократ стал для Ницшесимволом реальной потенции духа с магическим воздействием. Вместе с тем Ницшетвердо верил в то, что и наука имеет свои пределы. В исследовании отдельныхявлений она, по его мнению, в конце концов, непременно натыкается на топервоначало, которое уже невозможно познать рационально. И тогда наукапереходит в искусство, а ее методы — в инстинкты жизни. Так что искусствонеизбежно корректирует и дополняет науку. Это положение стало краеугольнымкамнем основ “философии жизни” Ницше.

Такое противоречивоепереплетение характерно не только для книги, но и, что не менее существенно,для самого автора. Не случайно в январе 1870 г. Ницше писал:

 “Наука, искусство ифилософия столь тесно переплелись во мне, что в любом случае мне придетсяоднажды родить кентавра”.

Кентавром этим и стало“Рождение трагедии” — прощальная песнь филологии, встреченная коллегами явнопрохладно. Более того, “Рождение трагедии” имело зашифрованный смысл: подкамуфляжем темы отношения Шопенгауэра и Вагнера к эллинству скрывалось главное- отношения эллинства и христианства, причем древняя Греция являла собой своегорода трамплин для прыжка в современность, для сильного удара по церковному, посуществу, антихристианскому тоталитаризму. Впервые эллинский феномендиогностировался в опасном измерении психопатологии, гдевинкельмановско-шиллеровская гипсовая Греция оборачивалась бесноватым оскаломболезни, а сам “феномен” исчерпывался моментами перемирия между двумя богами,ночным Дионисом и солнечным Аполлоном, — по существу настоящей борьбой ссобственным безумием под маской олимпийского спокойствия и автаркии. Еще раз:дело шло не о научной значимости этой ясновидческой диагностики; скореенапротив, от нее и зависела значимость самой науки, — дело шло о новом видениивещей, менее всего — древних, более всего – злободневных; приемы классическойфилологии сплошь и рядом преображались в предлоги; сама Греция выросла вгигантский предлог… к философии Фридриха Ницше. Самой неотвлеченной, и вместе стем самой радикальной и самой опасной философии из когда-либо бывших. Самой,говоря вслед за ним одинокой… Уходя из дома ученных, он уходил не в вагнеровскийпессимизм, как могло бы поначалу показаться даже ему самому. “Юмор моегоположения в том, что меня будут путать – с бывшим базельским профессором,господином доктором Фридрихом Ницше. Черта с два! Что мне до этого господина!”Впереди простирались считанные годы неисповедимого: “научно-мертвый” духмузыки, которому предстояло еще доказать первую бурю юношеского вдохновениядействительно родившейся из него трагедией.

Развитие философских идей

Правы те профессиональныефилософы, которые пожимают плечами, или разводят руками, или делают еще что-тов этом роде при словосочетании “философия Ницше”. Он совсем не философ вприемлемом для них смысле слова. Кто же он? Говорят: он – философ-поэт, илипросто поэт, или философствующий эссеист, или лирик познания, или еще что-то!Пытаются даже систематизировать его труды по периодам:романтико-пессимистический (от “Рождения трагедии” до “Человеческого, слишкомчеловеческого”), скептико-позитивистический (до – отчасти – “Веселой науки” и“Так говорил Заратустра”) и, наконец, собственно “ницшеанский” (последниепроизведения). Возразить против этого было бы нечего, даже напротив, это моглобы вполне отвечать сути дела при условии, что искомой оставалась бы как разсуть дела. Философия такого ранга и масштаба, как ницшевская, всегда естьрассказ о некоем “событии”, и если правила систематизации и таксономиираспространяются на горизонтальную перекладину рассказа, то лишь в той мере, вкакой она пересечена вертикальной перекладиной названного “события”. Что бысоставить себе теперь некоторое представление о “событии” Фридриха Ницше, можнообратиться к следующему сравнению: некто, заглянув в недоступную многимглубину, узрел там нечто, настолько перетрясшее его мозги и составы, что итогомэтого стала новая оптика, как бы новый орган восприятия вещей. “Я словно раненстрелой познания, отравлен ядом кураре: видящий все”. Оглянувшись затем вокруг,он не мог уже застать ничего другого, кроме сплошных несоответствий виденному.Если исключить совершенно немыслимый в данном случае конформизм притворства, аравным образом и всякую богемность как возможные и наиболее вероятные формыреагирования на диссонанс, то останется именно казус Ницше – “больше полебитвы, чем человек” (Письмо к П. Гасту от 25 июля 1882 г.). “Чтобы отнестись справедливок этому сочинению, надо страдать от судьбы музыки, как от открытой раны” — придется расширить судьбу музыки до судеб культуры, до планетарных судеб, чтобыполучить пронзительный, как сирена, аварийный лейбмотив ницшевского “события”.Почтеннейший Ричль едва ли способен был догадаться, какую чудовищную алхимиюпретерпит в этой душе профессиональная филологическая выучка: работа надисточниками и эрудиция! “Мы не какие-нибудь мыслящие лягушки, необъективирующие и регистрирующие аппараты с холодно расставленными потрохами, — мы должны непрестанно рожать наши мысли из нашей боли и по-матерински придаватьим все, что в нас есть: кровь, сердце, огонь, веселость, страсть, муку,совесть, судьбу, рок”. Да и только ли Ричль; недоумения росли горой, лопаясь вгодах разрывами отношений или формальной консервацией прежней дружбы.Профессионально прочитанный Сократ предстал злейшим личным врагом, с которымнадо было непременно свести счеты, обнаруживая при этом не меньшую страсть ипылкость, чем этого мог потребовать чисто светский кодекс чести. Интервал вдвадцать пять столетий сплющивался до… вчерашнего дня, перед открытойкровоточащей раной бессмысленно выглядела любая “давность сроков”.

В январе — марте 1872 г. Ницшевыступил с серией публичных докладов “О будущности наших учебных заведений”,имея в виду не столько швейцарские, сколько прусские гимназии и университеты.Там впервые прозвучала одна из главных идей Ницше — необходимость воспитанияистинной аристократии духа, элиты общества. Его ужасала тенденция к расширениюи демократизации образования. Он указывал, что “всеобщее образование — этопролог коммунизма. Таким путем образование будет ослаблено настолько, что несможет более давать никаких привилегий”. По Ницше, прагматизм долженприсутствовать не в классических гимназиях, а в реальных школах, честнообещающих дать практически полезные знания, а вовсе не какое-то “образование”.

В 1874 г. Ницше задумал сериюпамфлетов. Из примерно 20-24 задуманных удалось написать только четыре эссе подобщим заглавием “Несвоевременные размышления”: “Давид Штраус, исповедник иписатель”, “О пользе и вреде истории для жизни” (1874), “Шопенгауэр каквоспитатель” (1874) и “Рихард Вагнер в Байрейте” (1875-1876).

Эти сочинения исторически имеютважный смысл в творчестве Ницше. Здесь еще просматривается “черновая” стадиястановления его мировоззрения, но уже отчетливо видно начало самоопределения,пробы самостоятельности, и это несмотря на постоянные поискидуховно-родственных ориентиров.

В этих размышлениях Ницшевыступил страстным защитником немецкой культуры, бичевавшим филистерство ипобедоносное опьянение после создания империи. Сомнение Ницше, родится ли изпобеды Германии и ее политического объединения блестящая культура, звучалораздражающим диссонансом на фоне бравурного грохота литавр, возвещавших эрурасцвета культуры, как произошло это с древними греками после окончанияперсидских войн во времена Перикла. В статье “Господин Фридрих Ницше и немецкаякультура” лейпцигская газета объявила его “врагом Империи и агентом Интернационала”.Поистине, трудно представить что-либо более комичное, нежели последнееобвинение, но после этого в Германии стали замалчивать Ницше.

Тем более, что как раз в товремя, когда немецкая историческая наука становилась образцом в Европе и переживалапериод подъема, Ницше резко выступил против преклонения перед историей какслепой силой фактов. В прошлом он видел лишь бремя, отягощавшее память, недававшее жить в настоящем. А между тем прошлого нужно ровно столько, сколькотребуется для свершения настоящего. В этом Ницше явно шел по стопам Гете,сказавшего однажды: “Лучшее, что мы имеем от истории, — возбуждаемый еюэнтузиазм”

Ницше различал три рода истории- монументальный, антикварный и критический. История первого рода, по егомнению, черпает из прошлого примеры великого и возвышенного. Она учит, что есливеликое уже существовало в прошлом хотя бы однажды, то оно может повториться иеще когда-нибудь. Поэтому монументальная история служит источникомчеловеческого мужества и вдохновения, источником великих побуждений. Опасностьже ее Ницше видел в том, что при таком подходе забвению предаются целые эпохи,образующие как бы серый однообразный поток, среди которого вершинами возносятсяотдельные разукрашенные факты.

Антикварная история охраняет и почитаетвсе прошлое, ибо оно освящено традициями. Она по своей природе консервативна иотвергает все, что не преклоняется перед прошлым, отметает все новое иустремленное в будущее. Когда современность перестает одухотворять историю,антикварный род вырождается в слепую страсть к собиранию все большего ибольшего числа фактов, погребающих под собой настоящее.

Поэтому Ницше выше другихставил критическую историю, которая привлекает прошлое на суд и выносит емуприговор от имени самой жизни как темной и влекущей за собой силы. Но он сразупредупреждал, что критическая история очень опасна, поскольку мы продуктпрежних поколений, их страстей, ошибок и даже преступлений. И оторваться отвсего этого невозможно.

Все виды истории имеют своенесомненное право на существование. В зависимости от обстоятельств, целей ипотребностей всякий человек и всякий народ нуждаются в известном знакомстве скаждым из этих видов. Важно лишь то, чтобы история не заменяла собою жизнь,чтобы прошлое не затмевало настоящего и будущего. Поэтому слабых людей историяподавляет, вынести ее могут только сильные личности. В этом Ницше видел какпользу, так и вред истории для жизни.

Современную культуру Ницшеотвергал потому, что она, с его точки зрения, не сознает своего назначениявырабатывать гениев. Низкие меркантильные интересы, холодный научныйрационализм, стремление государства руководить культурой — все это ведет ее купадку и кризису. Между тем путь к истинной культуре, определяемой Ницше как“единство художественного стиля во всех проявлениях жизни народа”, лежит черезвыработку в нас и вне нас философа, художника и святого, идеальное сочетаниекоторых Ницше находил в Шопенгауэре и Вагнере.

В период “Рождения трагедии” идаже еще “Несвоевременных размышлений” союзниками были все еще Шопенгауэр иВагнер, с которыми он готов был к истреблению любых драконов. Тем невыносимееобернулось разочарование и первое испытание одиночеством; реальный Вагнер всамом скором времени стал диссонировать с желанным Вагнером – под маской новогоЭсхила скрывался всего лишь заядлый театрал и неподражаемый дизайнер страсти,гениальный обольститель и минотавр юношеских порывов.

Панегирик Вагнеру в четвертом“Несвоевременном” — это и отречение от него, и прощание с ним, лебединая песня“вагнерщины и героического германизма”. Разрыв этот открывал перспективуабсолютного одиночества, ибо, по словам самого Ницше, “у меня не было никого,кроме Рихарда Вагнера”. В сферу пересмотра втягивается и Шопенгауэр.

Наступил короткий периодпозитивистского перерождения Ницше, прилежание ремесленника стало вышеприродной одаренности, наука — выше искусства, целью культуры стало уже несотворение художественного гения, а познание истины.

Период этот совпал со стольрезким ухудшением здоровья, что Ницше в октябре 1876 г. получил годичный отпускдля лечения и отдыха, во время которого он урывками работал над новой книгой,составленной в форме афоризмов, ставшей обычной для его последующих сочинений.Дело здесь в оригинальном образе мышления Ницше, чуждом традиционной систематики,свободном и музыкальном. Он не фиксирует строго очерченную мысль, а скорее,нюансирует все, что приходит на ум, предлагает не жесткую формулу, а широкоеполе для осторожного обдумывания всего предполагаемого. По словам принстонскогопрофессора В. Кауфмана, “в одном и том же разделе Ницше нередко занятэтикой, эстетикой, философией истории, теорией ценностей, психологией и, бытьможет, еще полудюжиной других областей, Поэтому усилия издателей Ницшесистематизировать его записи должны были потерпеть неудачу”.

/> 

Новое философское мировоззрениеи разрыв с прошлым

В мае 1878 г. была опубликованановая книга Ницше “Человеческое, слишком человеческое” с подзаголовком “Книгадля свободных умов”, вышла с вызывающим посвящением – “Памяти Вольтера”. Этакнига, в сущности, обзаведение новой компанией: вместо Шопенгауэра и Вагнера –Ларошфуко, Лабрюйер, Фонтенель, Вольтер, Шамфор, испытанные пятновыводители почасти всяческой романтики, героики, морального прекраснодушия. В ней авторпублично и без особых церемоний порвал с прошлым и его ценностями: эллинством,христианством, Шопенгауэром, Вагнером.

Одна из версий случившегосяусматривает причину поворота в воздействии на Ницше его “злого демона” — философа и психолога Пауля Рэ (1849 — 1901), с которым Ницше тесно сдружился,живя в Сорренто.

Несомненно, дружба с Рэ сыгралаизвестную роль в переломе ницшевского мировоззрения, но Ницше уже до этогознакомства явно охладел к вагнерианству и метафизике немецкого идеализма. ВПауле Рэ он нашел не вдохновителя, а единомышленника.

Новый, 1879 г. принес Ницшенеимоверные физические страдания: почти каждодневные приступы болезни, резкоеухудшение зрения. Продолжать преподавание он был не в силах, и в июне Ницшеполучит по его прошению отставку с назначением ежегодной пенсии в 3 тыс.франков. Он уехал из Базеля в Сильс-Марию, в долину Верхнего Энгадина.

В этом, 1879 году он создалновые книги: “Пестрые мысли и изречения”, “Странник и его тень”. А в следующем,1880 году появилась “Утренняя заря”, где сформулировано одно из краеугольныхпонятий ницшеанской этики — “нравственность нравов”.

Вначале Ницше проанализировалсвязь падения нравственности с ростом свободы человека. Он полагал, чтосвободный человек “хочет во всем зависеть от самого себя, а не от какой-либотрадиции”. Последнюю он считал “высшим авторитетом, которому повинуются неоттого, что он велит нам полезное, а оттого, что он вообще велит”. А отсюдаследовало еще пока не высказанное, но уже прочерченное отношение к морали как кчему-то относительному, так как поступок, нарушающий сложившуюся традицию,всегда выглядит безнравственным, даже и в том случае, если в его основе лежатмотивы, “сами положившие начало традиции”.

Зимой 1881-1882 г. Ницшенаписал “Веселую науку”, выходившую позже несколькими изданиями с дополнениями.

С этого сочинения началосьновое измерение мысли Ницше, невиданное никогда прежде отношение к тысячелетнийевропейской истории, культуре и морали как к личной своей проблеме: “Я вобрал всебя дух Европы — теперь я хочу нанести контрудар”. Но столь интимнаясопереживаемость с историей не могла обернуться ни чем иным, как “отравлениемстрелой познания” и “ясновидением”, а сам Ницше — “полем битвы”. Легко пожатьплечами при этом признании, полагая, что оно было высказано человеком,страдающим манией величия. Труднее признать как непреложную данностьпоразительнейший дар Ницше жить в возвышенном мире и не воспринимать это как“нечто фальшивое и жуткое”.

Дюринг высказал мысль, чтоВселенную в принципе можно было бы представить в любой момент в виде комбинацииэлементарных частиц. Тогда мировой процесс будет калейдоскопом их различныхкомбинаций, число которых имеет предел. А это означает, что после завершенияпоследней комбинации может вновь складываться первая. Следовательно, мировойпроцесс — не что иное, как циклическое повторение однажды уже бывшего. Дюрингкак позитивист отвергал такую гипотезу, считая количество комбинаций уходящим в“дурную бесконечность” (выражение Гегеля). Однако эта идея глубоко поразилаНицше. Ницше вслед за Дюрингом исходит из того, что в основе бытия лежит некоеопределенное количество квантов силы, понимаемых не физически, а биологически.Кванты эти, подобно объективациям воли в философии Шопенгауэра, находятся впостоянной борьбе друг с другом, образуя при этом отдельные сочетания. А таккак число квантов постоянно, то периодически должны складываться комбинации,уже бывшие когда-то прежде: “Все становление имеет место только в рамкахвечного круговращения и постоянного количества силы”. Таким образом, бытиев том виде, в каком оно существует, не имеет цели и смысла, оно неумолимо вновьи вновь повторяется, никогда не переходя в небытие — неизбежный вечныйкруговорот и вечное возвращение. Но, следовательно, повторяется и человек, азначит, никакой потусторонней небесной жизни в природе не существует и каждоемгновение вечно, поскольку неизбежно возвращается.

/>Концепция сверхчеловека

Мысль о вечном возвращениинастолько глубоко захватила Ницше, что он создал величественную дифирамбическуюпоэму “Так говорил Заратустра”. Он писал ее в феврале и в конце июня — началеиюля 1883 г. в Рапалло и в феврале 1884 г. в Сильсе. Через год Ницше создалчетвертую часть поэмы, столь лично-интимную, что вышла она всего в 40экземплярах за счет автора для близких друзей.

“По утрам я взбирался по южнойкрасивой гористой дороге, по направлению к Зоагли. Здесь мне пришло в головувсе начало Заратустры, даже больше того — Заратустра сам, как тип, явился мне...”

В десять недель он оканчиваетсвою поэму. Это было новое и, если следовать генезису его мысли, — захватывающее произведение; без сомнения, им было задумано священное лирическоепроизведение, основная часть которого должна была дать идею “Вечного возврата”.В первой части Заратустры мысль о “Вечном возврате” еще не попадается; в нейНицше преследует совершенно другую мысль, мысль о Сверхчеловеке, символенастоящего, определяющего все явления прогресса, обещании возможногоосвобождения от случая и рока.

Заратустра являетсяпредзнаменованием Сверхчеловека; это пророк благой вести. В своем одиночествеон открыл обещание счастья и несет это обещание людям; с благодетельной имягкой силой он предсказывает людям великое будущее в награду за великий труд;в другое время Ницше заставит его держать более суровые речи. Читая эту первуючасть книги, не надо смешивать его с теми, которые появятся потом: тогда толькоможно оценить всю здравость книги и всю мягкость его языка. Отчего Ницшеоставил мысли о “Вечном возврате”? Он понял всю невозможность сознательного иразумного настроения своей гипотезы. Но это нисколько не уменьшало еелирической ценности, для которой через год он сделал хорошее применение; ноэто, конечно, не может объяснить появление совершенно противоположной идеи. Вглубине самого себя он не переставал ощущать всю силу своих прежних мыслей, но,не будучи в состоянии переносить всю жестокость своего символа, он не могвполне искренно предложить его людям и заменил его другим — Сверхчеловеком.

“Человек — это канат,протянутый между животным и сверхчеловеком, это канат над пропастью.”

“Я не хочу начинать жизньсначала. Откуда нашлись бы у меня силы вынести это? Создавая Сверхчеловека иустремляя на него свои взоры, слыша, как он говорит “Да” жизни, я, увы, сампробовал сказать да!”

Он хочет верить и ему удаетсяуверовать в Сверхчеловека. Ему хочется утвердиться в этой надежде; она оченьподходит к смыслу его произведения. Ницше хочет в своей книге показатьчеловечество, пробужденное к новой жизни прославлением своего собственногосущества, добродетелями добровольного избранного меньшинства, которое очищает иобновляет свою кровь. Исчерпывается ли на этом вся его задача? Конечно, нет.Корни мыслей у Ницше всегда имеют важное и отдаленное происхождение. Последняяего воля заключается в том, что он хочет определить и направить деятельностьлюдей: он хочет основать новые нравы, указать подчиненным их обязанности,сильным их долг и объем власти и вести все человечество к высшему будущему.

Его больше не удовлетворяетмысль о “Вечном возврате”; он не хочет жить пленником слепой природы, его,наоборот, покоряет идея о Сверхчеловеке; в нем он видит принцип действия,надежду спасения.

В чем заключается смысл этойидеи? Это символ или реальная действительность? Иллюзия или надежда? Трудноответить на эти вопросы. У Ницше чрезвычайно подвижный и восприимчивый ум;мощный порыв его вдохновения не дает ему ни времени, ни силы доводить своюмысль до конца; и он иногда не может ясно осмыслить волнующих его идей, и самтолкует их по разному. Иногда Сверхчеловек представляется ему вполне возможнойдействительностью, но иногда кажется, что он пренебрегает всяким точнымизложением своей мысли и его идея делается тогда только лирической фантазией,которою он забавляется для того, чтобы возбудить низшие слои человечества. Ноэто иллюзия и иллюзия полезная, благотворная. Он тогда любил часто повторятьизречения Шиллера: “Имей смелость мечтать и лгать”. Нам кажется, что, главнымобразом, Сверхчеловек мечтательная ложь поэта — лирика. Каждый существующий видимеет свои границы, которых он не может переступить; Ницше знает это и пишетименно об этом.

Работа очень тяжелая; Ницшемало был приспособлен к восприятию какой-нибудь определенной надежды, и частодуша его возмущалась тою задачей, которую он себе ставил. Под впечатлениемтоски и озлобления он писал страницы, которые потом ему приходилось внимательноперечитывать, исправлять или совсем вычеркивать. Он ненавидел эти часы, когдазлоба доводила его до головокружения и затемняла в его сознании лучшие егомысли. Тогда он призывал своего героя, Заратустру, этого всегда ясного,благородного пророка и искал около него поддержки и помощи. На многих страницахего книги видны следы этих припадков отчаяния. Заратустра говорил ему:

“Да, я знаю, какая опасностьгрозит тебе, но заклинаю тебя моею любовью и моею надеждой — не теряй твоейлюбви и твоей надежды! Моею любовью и моею надеждой я заклинаю тебя: неуничтожай того героя, который живет в твоей душе! Верь в святость твоей высокойнадежды!”

Борьба с самим собой былапо-прежнему жестокой, но Ницше ни на минуту не оставлял своей работы. Онкончает поэму, которая является только началом другой, более обширной поэмы.Вернувшись в родные горы, Заратустра ушел от людей, два раза ему надо еще спуститьсяк ним и продиктовать им скрижаль своего закона, но его слов было достаточно длятого, чтобы можно было предвидеть основные формы человечества, покорного своимизбранникам. Человечество разделяется на три касты: нижнюю из них составлялпростой народ, которому оставляется его жалкая вера, над ним стоит кастаначальников, организаторов и воинов, еще выше стоит священная каста поэтов,творцов иллюзий и определяющих ценности.

“Я люблю того кто не ищет внебесах, за звездами, основания для того, чтобы погибнуть и принести себя вжертву, того, кто приносит себя в жертву земле, чтобы когда-нибудь она сталаземлей сверхчеловека.”

В общем, книга производитнеобыкновенно ясное впечатление и является самой прекрасной победой генияНицше. Он подавил в себе свою грусть, книга его дышит силой, но не грубостью,но не исступлением. В конце февраля 1882 года Ницше написал следующие последниестраницы своей поэмы, которые, может быть, представляются самыми прекрасными,самыми религиозными, которые когда-либо были созданы натуралистической мыслью:

“Братья мои, оставайтесьверными земле всей силой своей любви… Подобно мне возвращайте землезаблудившуюся добродетель, да к телу и к жизни, и пусть она дает земле своисилы, человеческие силы”.

Ницше порицает все нравственныеустои, поддерживавшие прежнее человечество: он хочет уничтожить прежнюю моральи установить свою. Узнаем ли, наконец, этот новый Закон? Ницше медлит открытьнам его. “Свойства Заратустры становятся все более и более видимыми”. Ницшеовладевает резкое и бурное настроение, восхваляемая им добродетель, что ни чемне замаскированная сила, это дикий пыл, который нравственные принципы всегдастремились ослабить, изменить или навсегда победить. Ницше отдается во властьэтой увлекающей его силы. На самом деле даже зло имеет свое будущее. “Ваша душатак далека от понимания великого, что Сверхчеловек с его добротой будет для васужасен”.

В этих словах есть многонапыщенности, слова скорее красивы, чем сильны, может быть, такой приемдоказывает нам, что Ницше несколько стеснен в выражении своей мысли, он ненастаивает на принятии этого евангелия зла и предпочитает отсрочить тотзатруднительный момент, когда пророк провозгласит свой закон. Заратустрасначала должен закончить дело служителя правосудия — уничтожить все слабое. Нокаким оружием он должен нанести удар? Ницше возвращается к изгнанному им изпервой части “Вечному возврату”, и несколько изменяет его смысл и применение.Это уже больше не упражнение умственной жизни, не попытка внутреннегопостроения; это молот, оружие морального терроризма, символ, разрушающий всемечты.

“Человек погибнет и придет наего место сверхчеловек”

Произведение это огромно посвоему замыслу, это будет евангелие, которое заставит забыть Евангелие Христа.От 1875 года до 1881 г. Фр. Ницше исследовал все учения нравственности и указална их иллюзорное основание, он высказал свое понимание мира: это слепоймеханизм непрерывно и бесцельно вертящееся колесо, но между тем, он хочет бытьи пророком, хочет учить о добродетелях и о целях жизни.

Но какие законы, какие скрижалихочет диктовать Ницше? Какие ценности он возвысит, какие обесценит? Есть ли унего право избирать и строить здание красоты и добродетели если в природе царитмеханический порядок? Это, конечно, право поэта, гений которого, творец иллюзий,предлагает воображению людей ту или иную любовь или ненависть, то или иноеДобро и Зло.

“Я хочу учить людей смыслуих бытия: этот смысл есть сверхчеловек, молния из темной тучи человечества.Смотрите, я — провозвестник молнии, я — тяжелая капля из грозовой тучи; а имятой молнии — сверхчеловек”.

Пусть соединят воедино дух идоброту всех великих душ: и совокупно не были бы они в состоянии произнестихотя бы одну речь Заратустры. Велика та лестница, по которой он поднимается испускается, он дальше видел, дальше хотел, дальше мог, чем какой бы то ни былодругой человек. Он противоречит каждым словом, этот самый утверждающий из всехумов, в нем все противоположности связаны в новое единство. Самые высшие исамые низшие силы человеческой натуры, самое сладкое, самое легкомысленное исамое страшное с бессмертной уверенностью струятся у него из единого источника.До него не знали, что такое глубина, что такое высота, еще меньше знали, чтотакое истина. Нет ни одного мгновения в этом откровении истины, которое было быуже предвосхищено, угадано кем-либо из величайших. Не было мудрости, не былоисследования души, не было искусства говорить до Заратустры; самое близкое,самое повседневное говорит здесь о неслыханных вещах. Самая могучая силаобразов, какая когда-либо существовала, является убожеством и игрушкой посравнению с этим возвращением языка к природе образности. Здесь в мгновениипреодолевается человек, понятие “Сверхчеловек” становится здесь высшейреальностью, — в бесконечной дали лежит здесь все, что называлось великим вчеловеке лежит ниже его. О совмещении злобы и легкомыслия и обо всем, чтовообще типично для типа Заратустры, никогда никто еще не мечтал как осущественном элементе величия. Заратустра именно в этой шири пространства, вэтой доступности противоречиям чувствует себя наивысшим проявлением всегосущего, и когда услышит как он это определяет, откажутся от поисков емуравного.

“Я люблю того, кто живетради познания и стремится познавать во имя того, чтобы жил некогдасверхчеловек. Ибо так хочет он гибели своей”.

“Падающего — толкни.” Ницшепрежде всего имел в виду критику христианства, которое считал религией слабых,униженных рабов. Христианская религия отрицает свободу мышления,самостоятельность действий человека. Человек свободен, а смирение есть оковы,которые надевает на людей лицемерная каста жрецов ради достижения собственнойвласти. Вывод Ницше: не свержение строя, порождающего несвободу, а возрождениеидеала сильной и свободной личности — идеала античности и возрождения, отказ откульта слабости и униженности, покаяние, жертвы и самопожертвование,навязанного религией лицемерия.

“Заратустра” занимаетисключительное место в творчестве Ницше. Именно с этой “книги в егоумонастроении происходит резкий поворот к самоосознанию в себе человека-рока.Но вряд ли следует считать, что эта поэма означает начало третьего, ужесобственно “ницшеанского” этапа его творчества, ибо “Заратустра” вообще стоитособняком в творчестве Ницше. Эта необыкновенная музыкально-философская книгавообще не укладывается в привычные каноны анализа. Ее органическаямузыкальность требует не столько осмысления, сколько сопереживания.

“Заратустра” практически непереводима с немецкого на другие языки, как не переводим, например, волшебникязыка Гоголь. Необычайная игра слов, россыпи неологизмов, сплошнаяэквилибристика звуковых сочетаний, ритмичность, требующая не молчаливогочтения, а декламации. Неповторимое произведение, аналог которому вряд лисыщется в мировой литературе.

Книга содержит необычайнобольшое число полускрытых ядовитых пародий на Библию, а также лукавые выпады вадрес Шекспира, Лютера, Гомера, Гете, Вагнера и т.д., и т.п. На многие шедеврыэтих авторов Ницше дает пародии с одной-единственной целью: показать, чточеловек — это еще бесформенная масса, материал, требующий талантливого ваятелядля своего облагораживания. Только так человечество превзойдет самого себя иперейдет в иное, высшее качество — появится сверхчеловек. Ницше закончил первуючасть “Заратустры” словами: “Мертвы все боги; теперь мы хотим, чтобыздравствовал сверхчеловек”.

Известно, какой кровавый следоставили в истории нелюди, возомнившие себя сверхчеловеками. Но виновен ли вэтом Ницше? Ни в коем случае. Его сверхчеловек — результат культурно-духовногосовершенствования человека, тип, настолько превосходящий современного Ницшечеловека по своим интеллектуально-моральным качествам, что он образует как быновый и особый биологический тип. Аргументы сверхчеловека не пистолет идубинка: они сводятся к осознанию необходимости того, чтобы человек возносилсянад прежним уровнем не ради произвола и господства над другими, а ради новогобытия, к которому нынешний человек по сути своей еще просто не готов.

Не случайно, не красного словцаради поставил Ницше появление сверхчеловека в зависимость от смерти богов. Напервый взгляд, кажется, что Ницше помещает человека на опустевшее место Бога.Но это не так. Если Бог мертв, то его место так и остается пустым, и несозидание, а только господство над сущим в виде господства над Землей переходитк сверхчеловеку будущего.

Сверхчеловек — это не вождь,возвышающийся над массой людей, не фюрер, не дуче, не каудильо, не генеральныйсекретарь, как это, может быть, кое-кому хотелось бы думать. Это нравственныйобраз, означающий высшую степень духовного расцвета человечества, олицетворениетех новых моральных идеалов, любовь к которым Ницше стремился сделать главнымнравственным устремлением человечества.

Очень просто возмутиться идеейсверхчеловека, но непозволительно представлять это возмущение, возможно и понятное,как опровержение Ницше. Он мыслил появление сверхчеловека как долгий процессвеличайших самопреодолений, как великое торжество духовной природы человека, ане индульгенцию буйствующему произволу хамов.

Другое заблуждение, вытекающееиз неверного толкования сверхчеловека у Ницше, заключается в том, что Ницшеобъявляют философом одной ключевой общественной проблемы — “поддержаниягосподства власть имущих, борьбы с восстаниями порабощенных”.

Действительно, господство знати- одна из главных основ общественно-морального идеала Ницше. Но нам преждевсего надо уяснить, что вкладывает Ницше в понятия “господство” и “знать”.

“Господство” Ницше понимал некак политическую или юридическую и, тем более, не экономическую власть надлюдьми. Его “господство” относится к сфере духа — это власть в силу выдающихсядуховных качеств, которыми обладающая ими личность щедро и бескорыстноодаривает других. Недаром Ницше недвусмысленно писал: “Но ужасом является длянас вырождающееся чувство, которое говорит: “Все для меня”.

Тогда станет понятно, что“аристократия” в учении Ницше вовсе не равнозначна социальной власти немногихизбранных над массами: во всех его произведениях “знать” и “чернь” всегдаупотребляются не как социально-политические, а исключительно как моральныекатегории. Общественная иерархия здесь совершенно ни при чем. Не богатством илибедностью определяются знать и чернь, а величием или ничтожеством. Величие души- удел немногих, а оно-то и придает смысл самому существованию человека.

Существует миф о Ницше как обаморальном певце насилия и жестокости, но, ни до, ни после Ницше не было такогоморального философа. С моральной меркой он подходил ко всему, вплоть до самогобытия, что может показаться нелепым до тех пор, пока мы не поймем общий ход егомысли. Прозвучавшая еще в “Утренней заре” критика морали подводила человечествок осознанию “великого полдня”, к моменту высшего самосознания, к той новойморали, которая так необычна, так высоко возносится над общепринятой, чтокажется аморальностью.

То, против чего протестовалНицше, — это идея долга в морали. Она не может быть не чем иным, какпринуждением, обязанностью. А так как моральное принуждение исходит изсобственного “я”, то психологически оно более чувствительно, нежели принуждениевнешнее. Потому-то Ницше так восставал против морального принуждения,основанного на страхе наказания, общественного осуждения либо на расчете нанаграду:

Ницше настаивал на воспитаниитаких моральных качеств, когда должное будет одновременно и желаемым, когдаморальные установки превратятся в индивидуальные потребности, когда исчезнетчувство тягостной принудительности моральных норм и законов?

Ницше поставил перед человекомтруднейшую дилемму: мораль или свобода, ибо традиционная мораль, окружившаячеловека колючей проволокой запретов, могла утвердиться лишь на основепринудительности. Выбор Ницше был в пользу свободы, но не столько свободы отморали, сколько свободы для морали, новой и истинно свободной.

В апреле 1884 года, в письме кОвербеку Ницше написал: “Теперь я, с большей долей вероятности, самыйнезависимый человек в Европе. Во мне теперь острие всего морального размышленияи работы в Европе”. И еще, в тональности будущего “стиля Прадо”: “Из всехевропейцев, живущих и живших, — Платон, Вольтер, Гете – я обладаю душой самогоширокого диапазона. Это зависит от обстоятельств, связанных не только со мной,сколько с “сущностью вещей”, — я мог бы стать Буддой Европы, что, конечно, былобы антиподом индийского”. Читателя, воспитанного на усердных представлениях омасштабе индивидуального и чересчур переоценивающего косметическую семантикускромности, эти заявления, пожалуй, смутят; но когда дело идет об объявлениивойны тысячелетним ценностям и о переоценке всех ценностей, было бы более чемстранным, если бы subjectum agens этой переоценкипредставился скромным “филологом” или “философом”. Заметим: все кривотолки инедоразумения, связанные с именем Ницше, коренятся именно здесь; в сознаниисреднего (да и не только среднего) европейца он и по сей день пребудет этакимморальным пугалом, от которого впору уберечь юные души; еще бы, когда едва лине на каждой странице его последних (начиная с “Заратустры”) сочинений можнообнаружить такое, отчего волосы встанут дыбом. Скажем прямо: не только злыеперипетии судеб его наследия содействовали этому, но и сам он, несравненныйартист языка, находивший сова, “разрывающие сердце Богу”, и почти никогда ненаходивший слов, смогших бы раз и навсегда пресечь лавину будущих кривотолков всвязи с собственным добрым именем и глубочайшими интенциями своего учения.Нужно было – однажды и навсегда – отнестись к двум с половиной тысячелетиямевропейской морали как к сугубо личной проблеме, т.е. воспринимать их с такойстрастью и заинтересованностью, которая могла бы посоперничать с самыми яркимиобразцами эротической неисцелимости (недаром на страницах “Утренней зари”фигурирует опаснейший образ “Дон-Жуана познания”), нужно было во всехотношениях отказаться от личной жизни и стать завсегдатаем духовной истории,неким обывателем платоновского “умного места”, нужно было, таким образом,перевернуть норму жизни и годами на вылет жить в том, в чем попрофессиональному обыкновению живут считанными часами, — стало батьотождествить всю европейскую историю с личной биографией, что бы все прочеесвершилось уже само по себе. Для этого прочего он нашел удивительно ясную иоднозначную формулу: “Я вобрал в себя дух Европы – теперь я хочу нанестиконтрудар”. Тщетно было бы переизлагать философию Ницше на стандартный манер:реконструировать то, что в подобных случаях называется методом; метод Ницшеравнозначен буквальной Греческой семантике слова (метод есть путь) и, значит,самой жизни Ницше.

Ницше написал зимой 1885-1886г. “прелюдию к философии будущего”, книгу “По ту сторону добра и зла”, по егословам, “ужасную книгу”, проистекшую на сей раз из моей души, — очень черную”.Ницше прекрасно понимал, что перешел за некую грань и стал чем-то вродеинтеллектуального диссидента, бросившего вызов лжи тысячелетий. Именно здесьон, убежденный в том, что в человеке тварь и творец слились воедино, разрушаетв себе тварь, чтобы спасти творца. Но закончился этот кошмарный эксперименттем, что разрушенной оказалась не только тварь, но и разум творца.

Он размышлял о распадеевропейской духовности, низвержении прошлых ценностей и норм, восстании масс исоздании для их оболванивания и обслуживания чудовищной массовой культуры,унификации людей под покровом их мнимого равенства, начале борьбы за господствонад всем земным шаром, попытках выращивания новой расы господ, тиранических режимахкак порождении демократических систем. Темы эти будут подхвачены и развиты,только более сухо и тяжеловесно, крупнейшими философскими умами XX в. — Эд.Гуссерлем, М. Шелером, О. Шпенглером, X. Ортегой-Гассетом, М. Хайдеггером, А.Камю.

Ницше никоим образом непропагандировал идею о том, что для “власть имущих” должна быть одна мораль, адля подчиненных масс — другая. Он просто констатировал это как реальный факт,но сам писал о другом — о двух типах одной морали, существующих “даже водном и том же человеке, в одной душе”. Различия этих типов определяютсяразличием моральных ценностей. Для морали господ характерна высокая степеньсамоуважения, возвышенное, гордое состояние души, ради которого можнопожертвовать и богатством, и самой жизнью. Мораль рабов, напротив, есть моральполезности. Малодушный, мелочный, унижающийся человек, с покорностью выносящийдурное обхождение ради своей выгоды — вот представитель морали рабов, на какойбы высокой ступени социальной лестницы он ни находился. Рабская мораль жаждетмелкого счастья и наслаждения; строгость и суровость по отношению к самому себе- основа морали господ.

Чтобы избежать кривотолковвокруг книги, Ницше в июле 1887 г. написал как дополнение к ней полемическоесочинение “К генеалогии морали”, изданное, кстати, также за его счет. В нем онпоставил три основные проблемы: аскетические идеалы, способные придать смыслчеловеческому существованию; “вина” и “нечистая совесть” как инстинктивныеисточники агрессивности и жестокости; наконец, ключевое понятие движущей силы вструктурировании ценностей морали — ressentiment. В общем плане это понятиехарактеризует атмосферу неопределенной враждебности, ненависти и озлобления, ноне самих по себе, а только вкупе с чувством бессилия, порождаемымнесоответствием между внутренними притязаниями и фактическим положениемчеловека в обществе.

В Ницце осенью 1887 г. Ницшеприступил к первым наброскам задуманного им “главного сочинения” всей жизни.Всего он записал 372 заметки, поделенные на четыре раздела: европейский нигилизм,критика высших ценностей, принцип новой оценки, дисциплина и подбор. Этодействительно не отделанные и не отшлифованные заметки, и не искрящиесяафоризмы, к которым привыкли его читатели. Собранные затем заметки составилиодну из наиболее нашумевших его книг “Воля к власти”, хотя сам Ницше за еесодержание и смысл ответственности, как выяснилось, не несет. Составителипроизвольно поместили туда не только упомянутые заметки, но и множество других,так что общее их число перевалило за тысячу и существенно исказило общуюмодальность задуманного сочинения.

После этого Ницше написалпамфлет “Казус Вагнер”. Это была тщательно продуманная, блестяще написаннаяработа, пропитанная ядовитым и уничтожающим сарказмом.

Прежде всего, Ницше отметилболезненный характер музыки Вагнера: “Вагнер — художник декаданса… Я далек оттого, чтобы безмятежно созерцать, как этот декадент портит нам здоровье — и ктому же музыку! Человек ли вообще Вагнер? Не болезнь ли он скорее? Он делаетбольным все, к чему прикасается — он сделал больною музыку”.

Ницше утверждал, что Вагнерразработал новую систему музыки лишь потому, что чувствовал свою неспособностьтягаться с классиками. Его музыка просто плоха, поэтому он прикрывает ееубожество пышностью декораций и величием легенды о Нибелунгах. С помощьюгрохота барабанов и воя флейт он стремится заставить всех остальныхкомпозиторов маршировать за собой. Поэтому вагнерианство — форма проявленияидиотизма и раболепия.

Памфлет — итог длительных имучительных раздумий Ницше над великой проблемой искусства, под которым он имелв виду прежде всего музыку. У Вагнера романтизм доходил до своего идеала ипредела. Для Ницше романтизм — всего лишь веха на пути к нигилизму, так же каки христианство. Как раз в то время он записал знаменитые свои “Пять нет”:чувству вины; скрытому христианству (перенесенному в музыку); XVIII в. Руссо сего “природой”; романтизму; “преобладанию стадных инстинктов”. Именно тогда,когда Вагнер повернул к прославлению древнегерманского пантеона богов инемецкого рейха, отношения между ним и Ницше начали быстро ухудшаться.

/> 

Последние произведения. Болезньи смерть

В конце 1888 г. Ницше охватиламучительная тревога. С одной стороны, у него все яснее начинали проступать чертымегаломании: он чувствовал, что близится его звездный час. В письме кСтриндбергу в декабре 1888 г. Ницше писал: “Я достаточно силен для того, чтобырасколоть историю человечества на два куска”. С другой — у него возрасталисомнения и смутные опасения, что мир никогда не признает его гениальныхпророчеств и не поймет его мыслей.

В лихорадочной спешке Ницшенаписал одновременно два произведения — “Сумерки идолов” и “Антихрист”, явно неотделанную первую часть “Переоценки всех ценностей”.

Ницше подверг резкой критикехристианские церкви и тех людей, которые называли себя христианами, на самомделе не являясь ими. Он противопоставил жизнь Иисуса трем синоптическимевангелиям, в которых, по его словам, предприняты первые попытки по созданиюсистемы догм христианства в вопросе негативного отношения к миру.

Иисус же, по мнению Ницше,вовсе не отвергал мира, не истолковывал его лишь как преддверие лучшейпотусторонней жизни. Только позднейшее искажение его взглядов последователями иапостолами, особенно Павлом, превратило его учение в отрицание сего мира.

Ницше восстал против грубыхпопыток христианской церкви извратить смысл и цели истинного христианства,которое “не связано ни с одной из наглых догм, щеголяющих его именем”. Ложь иобман то, что мы считаем себя христианами, а живем той жизнью, освобождение откоторой проповедовал Христос.

Христианство навязывает жизнивоображаемый смысл, препятствуя тем самым выявлению смысла истинного и заменяяреальные цели идеальными. В мире же, в котором “Бог мертв” и не существуетболее моральной тирании, человек остается одиноким и свободным. Но одновременноон становится и ответственным за все существующее, ибо, по Ницше, разум находитполное освобождение, лишь руководствуясь осознанным выбором, лишь взваливая насебя определенные обязательства. И если необходимости невозможно избежать, тоистинная свобода и заключается в ее полном принятии. Принять мир земной и нетешить себя иллюзиями о мире потустороннем — это означает господствовать надвсем земным. Ницше потому и отвергал христианство, что оно отрицает свободудуха, самостоятельность и ответственность человека, превращает несвободу видеал, а смирение — в добродетель.

Но Ницше не дал ответа навопрос: а будет ли тюрьма разума лучше разрушенной им тюрьмы Бога? Во всякомслучае, он категорически предрекал, что переход к свободному обществуневозможно совершить насильственным уничтожением общества нынешнего, ведьнасилие способно породить только новое насилие. Единственный, по Ницше. путь — возродить идеал свободной сильной личности, превыше всего поставить еесуверенитет, попранный религией.

Еще не закончив работу над“Антихристом”, Ницше решает создать прелюдию к “Переоценке” в видежизнеописания и аннотации своих книг, чтобы читатели поняли, что он собойпредставляет. Так возник замысел работы “Ессе homo”, где Ницше попыталсяобъяснить причины своего охлаждения к Вагнеру и показать, как вызревало оно вего книгах на протяжении многих лет. Но и эта работа, настоящий тигель, вкотором переплавлены все жанры, осталась, в сущности, черновым вариантом, в немнемало эпатирующего. Чего стоят одни названия глав — “Почему я так мудр”,“Почему я пишу такие хорошие книги”, “Почему я являюсь роком”.

Вскоре начали проявлятьсяпервые симптомы неуравновешенности Ницше. Он торопился с публикацией своих явноне законченных произведений, хотя его уже надломленному разуму мерещилиськошмары и опасности, исходящие от военной мощи Германской империи. Егоохватывал страх перед династией Гогенцоллернов, Бисмарком, антисемитскимикругами, церковью. Все они были оскорблены в его последних книгах, и Ницше ждалжестоких преследований.

Начавшийся отход от пониманияреального мира привел Ницше к дерзкому плану объединения всех европейских странв единую антигерманскую лигу, чтобы надеть на рейх смирительную рубашку илиспровоцировать его на заведомо безнадежную войну против объединенной Европы.Наброски столь фантастического проекта производят тягостное впечатление потому,что где-то посреди этих строчек пролегла страшная грань между разумом и безумием.

Обстоятельства и причиныдушевного надрыва Фридриха Ницше досконально не выяснены. Весьма много здесьприсутствует мнений различных свидетелей. Трагический надлом в психике Ницшепроизошел между 3 и 6 января 1889 г. Быстрое помрачение разума привело к смешениювсех понятий, и с Ницше, как с мыслителем, было покончено навсегда. Послемноголетних мытарств по лечебницам разных городов, он простудился, заболелвоспалением легких и скончался в полдень 25 августа 1900 г. Через три днясостоялось погребение на семейном участке кладбища в Рекене, где покоились егородители и брат.

Выступая на траурной церемонии,известный немецкий историк и социолог Курт Брейзиг назвал Ницше “человеком,указавшим путь в новое будущее человечества”, мыслителем, выступившим противмагии Будды, Заратустры и Иисуса.

/> 

Заключение

Драматична не только жизньНицше, но и судьба его наследия. Затравленный непониманием и одиночеством прижизни, он был извращен и оболган после смерти. Скандалы вокруг его рукописей иих фальсификация последовали почти сразу. Трижды в 1892-1899 гг. начиналовыходить полное собрание сочинений Ницше и дважды обрывалось.

“В неописуемой странности ирискованности моих мыслей лежит причина того, что лишь по истечении долгогосрока – и наверняка не ранее 1901 года –мысли эти начнут доходить вообще доушей”. Удивительно, что этому одинокому “охотнику до загадок”, испившему до дначашу непризнанности и вынужденному, несмотря на крайнюю бедственность, печататьза свой счет жалкие тиражи собственных сочинений, так и не пришлось хотьоднажды усомниться в каждой написанной им строчке. Пророчество оказалосьнеобыкновенно точным: столетие открывалось оглушительным взрывом ницшемании,словно бы те на последнем дыхании выкрикнутые слова: “я не человек, я динамит”– были не эйфорическим разоблачением с-ума-сходящего, а самойдействительностью, к тому же весьма скромно засвидетельствованной, — какой ещединамит, когда говорить следовало бы о несуществующем ядерном арсенале! Злая насмешкасудьбы: самому аристократичному из мыслителей, индивидуалисту, поддерживающемусвою жизнь строжайшей диетой одиночества и презирающему даже театр, в котором“господствует сосед”, довелось посмертно побить наиболее внушительные рекордыпо части массового эффекта и стать едва ли не самым всеядным властителем думначинающегося столетия.

Нельзя без возмущения смотретьна то, как зловещие всходы “ницшеанства”, а фактически осквернение его памяти,чертополохом разрастались в Германии и Европе. Словно предчувствовавший этуВальпургиеву ночь, этот шабаш, Ницше писал о зловонном рое ядовитых мух,которые “льстят тебе, как Богу или дьяволу; они визжат перед тобою, как передБогом или дьяволом. Ну что ж! Они — льстецы и визгуны, и ничего более”.

А между тем ницшеанства кактакового нет, этим термином обозначают по крайней мере три различных явления.

Первое — новоевоспроизведение отдельных положений Ницше в творчестве таких философов, как М.Хайдеггер, К. Ясперс, К. Левит, Ж. Делез, Ж. Деррида.

Второе — современнаямеждународная школа ницшеведения со своим ежегодником “Ницше-штудиен”,издательскими центрами, научными организациями и периодическими конференциямиили симпозиумами.

Третье — дальнейшаяразработка тех проблем, которые вошли в современную культуру и философию черезНицше. А поскольку он касался буквально всего духовного содержания истории икультуры, то по этому критерию не только “философия жизни”, у истоков которойстоял он, но практически все основные направления современнойкультурологической и философской мысли можно смело отнести к ницшеанским. Дажемарксистское, если взять идеи Ницше об относительности и обусловленности моралии нравственности или его тезис о воспитании нового человека.

Но существует еще одно, четвертоеи наиболее зловещее значение ницшеанства — политическое, котороесконструировали прежде всего нацисты, руководствуясь идеологией, основанной нааморальности, политическом экстремизме, цинизме и нигилизме. В политическомсмысле трактовалась философия Ницше и у нас, подвергаясь безусловному осуждениюи критическому разгрому. Фашистская интерпретация идей Ницше до крайностиискажала его мысли, превращала мыслителя в шовиниста и человеконенавистника,каким он не был. Вины философа в такой интерпретации его трудов нет, читательможет убедиться в этом, внимательно прочитав перевод “Антихристианина”. Нацизмв свое время ухватился за эти рассуждения Ницше, истолковав их на свой лад иобъявив войну “слабым, а именно тем, кого следовало бы поработить илиуничтожить ради процветания высшей расы.

Но если в чем и виновен Ницше,так это в том, что раньше всех заглянул в кошмарную бездну грядущего иужаснулся от открывшегося ему. И кому же придет в голову (а ведь пришло, имногим, и вполне серьезно!) обвинять стрелку барометра, предсказавшего ураган,в наступлении этого бедствия?

Никто, как Ницше, не призывал стаким отчаянием к бегству в царство свободы интеллекта и никто с такой силой непочувствовал, что наступающий век несет с собою нечто новое и ужасное, чтостарая эпоха отмирает, а в ее предсмертных конвульсиях родятся тоталитарныережимы XX в.: национал-социализм в Германии и большевизм в России:

“Грядет время, когда будутвести борьбу за господство над землей — ее будут вести во имя фундаментальныхфилософских учений”.

Это предсказание Ницше остаетсяв силе. И пока оно будет оставаться в силе, идеям. Фридриха Ницше суждено бытьне столько философским наследием, сколько ареной политических битв.