Реферат: От позитивизма к неопозитивизму

Одним из наиболее влиятельных направлений буржуазногофилософского мышления является позитивизм. Как самостоятельное течение позитивизмоформился уже в 30-е годы XIX в и за более чем вековую историю эволюционировалв направлении все более четкого выявления присущей ему с самого началатенденции к субъективному идеализму.

В центре внимания позитивистов неизменно находилсявопрос о взаимоотношении философии и науки. Главный тезис позитивизмасостоит в том, что все подлинное, положительное (“позитивное”) знание одействительности может быть получено лишь в виде результатов отдельныхспециальных наук или их “синтетического” объединения и что философия как особаянаука, претендующая на содержательное исследование особой сферы реальности, неимеет права на существование. Вся история позитивизма представляет собой в этомсмысле интереснейший парадокс: на каждом новом историческом этапе позитивистыратовали за все более последовательную и строгую “ориентацию на науку и вместес тем на каждом новом этапе они все в большей мере утрачивали контакты сдействительным содержанием развивающейся научной теории.

Для понимания сущности позитивистской философиинедостаточно просто выделить те черты, которые общи различным ее формам,необходимо вскрыть внутренние тенденции развития позитивизма, выяснить причиныего возникновения и движущие пружины его эволюции. А это, в свою очередь,требует учета тех изменений во взаимоотношениях науки и философии, которыехарактерны для нового времени.

Начиная с XVII в. развитие науки поставило передзападной философией ряд таких проблем, на которые традиционная схоластическаямысль не в состоянии была ответить. Специфическая особенность выдающихсяфилософов нового времени состояла в том, что они рассматривали научные методыанализа в качестве идеального образца всякой познавательной деятельности, в томчисле и деятельности по исследованию традиционно-философской, или, как ее ещеназывали, “метафизической”, проблематики 1.

Первый шаг на этом пути был сделан Фр. Бэконом.Декарт, Гоббс и Спиноза пошли дальше и предприняли попытку применить научныйметод к решению “метафизических” проблем.

Специфическая проблематика западноевропейскойфилософии XVII-XVIII вв. возникает как результат столкновения двух разныхначал: традиционной “метафизики” и новой механико-математической науки. Резкоепротивопоставление идеального и материального, субъекта и объекта, “первичных”и “вторичных” качеств и постановка в центр философского исследования такихпроблем, как взаимодействие идеального и материального, отношение “внутреннего”мира сознания к “внешнему” миру,-все это стало возможным лишь вследствиеотождествления реально существующего бытия с тем, что ухватывается с помощьютерминов механико-математического естествознания (которое в то время былотождественно науке вообще), и приписывания всему остальному статуса“субъективности”. Тесная взаимосвязь эксперимента с математически оформленной теориейпривела к необходимости поставить вопрос об отношении эмпирического ирационального знания, а в связи с этим — к делению философов на эмпириков ирационалистов.

Д. Юм доводит односторонний эмпиризм до логическогоконца и создает субъективно-идеалистическую, феноменалистскую и агностическуюфилософскую концепцию, которая не только противостояла рационалистическойфилософии XVII-XVIII вв., но и решительно порывала с современным ейестествознанием (Д. Юм отрицал объективно обусловленные необходимые связи инизводил причинность до субъективно-психологической уверенности).

Французский материализм вел борьбу срационалистической философией XVII в. во имя науки: его приверженцы критиковалиидеалистические тенденции прежней “метафизики”, раскрывали ее связь с религией,показывали несоответствие ее утверждений результатам научного познания. Однако,будучи механистическим, созерцательным и метафизическим по методу исследования,французский материализм не смог логически последовательно решить философскиепроблемы, выдвинутые всем ходом развития естествознания и широко обсуждавшиесяв философии XVIII в.

С задачей критики “метафизики” не справилась инемецкая классическая философия. II. Кант, выступив против рационалистической,аналитической философии XVII- XVIII вв. и вместе с тем против основных критиковэтой философии (Д. Юма и механистических материалистов), хотя и поставил вострой форме вопрос о возможности науки и об отличии научных и “метафизических”утверждений, по существу, предложил вместо “метафизики вещей” “метафизикузнания” — априористскую и формалистическую “трансцендентальную философию”.

Гегель противопоставил “отрицательной метафизике”XVII-XVIII вв. строго научное знание, совпадающее, по его мнению, сдиалектичностью мышления. Вместе с тем Гегель считал, что диалектика и есть“положительная”, или “разумная”, метафизика. На практике реализация тезиса о“разумной метафизике” приводила к философской спекуляции. Из философскойсистемы Гегеля (в значительной мере это относится и к шеллинговской “Философииприроды”) современные ему естествоиспытатели восприняли не столько содержащуюсяв ней ценную критику рассудочного, метафизического метода мышления, сколькоспекулятивные результаты, которые не могли быть приняты наукой. Таким образом,предпринимаемые в течение двухсот лет западноевропейской философией попыткисоздать такую систему, которая соответствовала бы духу современной науки, неувенчались успехом.

Эта задача была решена в 40-е годы XIX в. К. Марксом иФ. Энгельсом, создавшими философию диалектического материализма. Революционныйпереворот, произведенный в философии марксизмом, означал решительную ликвидациюпрежней, спекулятивной философии, несостоятельность претензии которой стоять“над” науками в век науки обнаружилась достаточно четко.

Первая историческая форма позитивизма. В 30- 40-е годы XIX в., во Франции возниклафилософская школа, которая тоже претендовала на создание “научной философии” изаявила о решительном разрыве с прежней философской традицией (о “революции вфилософии”). Этой школой и был позитивизм, основанный О. Контом, которыйпровозгласил решительный разрыв с философской (“метафизической”) традицией,считая, что наука не нуждается в какой-либо стоящей над ней философии; это, помнению позитивистов, не исключает существования синтеза научного знания, .

Позитивистская философия Конта определенным образомсвязана с философией французского Просвещения XVIII в. Следуя просветителям,Конт высказал убеждение в способности науки к бесконечному развитию и внеограниченности предметной области, к которой применимы научные методымышления. Осуществленная Контом классификация наук во многих отношениях можетрассматриваться как реализация завета энциклопедистов.

Однако позитивизм Конта примыкает не к последовательноматериалистической ветви французского Просвещения, а к его агностическому,скептическому направлению. При этом позитивизм отличается и от философскихконцепции Тюрго и Даламбера: то, что у последних находилось па втором плане, уКопта превращается в ядро философии.

История “тяжбы” философии с наукой показала, каксчитает Конт, что всякие попытки “приспособить” “метафизическую” проблематику кдуху научности заведомо обречены на провал. В качестве вывода из этой историиКонт предлагает признать, что наука не нуждается в какой-либо стоящей над нейфилософии, а должна опираться сама на себя. Но из этого не следует, что дляадекватного познания действительности достаточно отдельных, частных научныхдисциплин. Существует объективная потребность в выявлении, раскрытии связимежду отдельными науками, в создании их системы.

За общей наукой, раскрывающей связь отдельных наук,можно, по мнению Конта, сохранить название “философия”. Однако эта новая наукане должна иметь ничего общего с традиционной философией, так как методыисследования старой и новой философии принципиально отличаются друг от друга.Построение “новой философии” является естественным продолжением той работы,которая совершается в специальных науках. Нет никаких ограничений степениобщности формулируемых в них закономерностей; более или менее общие из нихмогут раскрывать сами специальные науки, а исследованием самых общих занимаетсяфилософия, связанная с чисто научными обобщениями лишь рядом незаметныхпереходов. Таким образом, философия сводится к общим выводам из естественных иобщественных наук.

 Не такова, говорит Конт, традиционная философская“метафизика”, проблемы которой не только не могут быть решены научным путем (т.е. на основании данных опыта и рационального рассуждения), но не могут бытьдаже поставлены, если следовать по пути конкретно-научного обобщения. Научнаяфилософия, по мнению Конта, не имеет дела с “метафизическими” проблемами ипоэтому отвергает как идеализм, так и материализм. Пережитки “метафизики”должны быть удалены и из науки. К таким пережиткам он относит претензии наукина раскрытие причин явлений и на проникновение в их сущность. Для успеханаучной деятельности достаточно ограничиться признанием, что наука необъясняет, а лишь описывает явления и, формулируя законы, отвечает не навопрос “почему”, а лишь на вопрос “как”. Таким образом, Конт принципиальнопротивопоставляет формулировку законов и выявлению причинных зависимостей.Первое он считает неотъемлемой чертой науки, второе — пережитком “метафизики”.

Последовательное проведение данного тезиса О. Конта означалобы не только “изгнание” из науки причинности, но и отрицание возможностираскрытия объективных, закономерных связей, т. о. признание точки зрениясубъективного идеализма Юма. Желая сохранить связь с современной научнойпрактикой, Конт делает это ценой явной непоследовательности.

Вообще весь контовский позитивизм в значительной мерефилософски непоследователен. Имея несомненную субъективно-идеалистическуютенденцию, логически вытекающую из однажды принятого понимания научности, егопозитивизм вместе с тем сохраняет многие элементы естественнонаучногоматериализма эпохи Просвещения. Это выражается и в подчеркивании подчиненностивсей действительности строгим объективным законам, и в характере многих извключенных Контом в “синтетическую философскую науку” обобщений, которые частокачественно не отличаются от обобщений частных наук. А так как бессознательнойпредпосылкой естествознания XIX в. был материализм, то и некоторые обобщения,включенные в состав позитивистской философии, несли на себе сильный отпечатокестественнонаучного материализма.

В процессе дальнейшего развития позитивизма все болеечетко выявлялась его феноменалистическая, субъективно-идеалистическаятенденция, роднившая его с юмизмом. Из науки постепенно выбрасываласьмировоззренческая проблематика и ослаблялось значение элементовестественнонаучного материализма. Об этом свидетельствуют философские учениякрупнейших английских позитивистов XIX в.- Дж. С. Милля и Г. Спенсера, которые,существенно отличаясь в деталях от концепции О. Конта, вместе с тем в решениипринципиальных философских вопросов вплотную примыкали к ней.

В последнее десятилетие XIX в. позитивизм в своейпервой исторической форме переживает кризис, который был вызван следующимиобстоятельствами.

 Во-первых, прогресс естественнонаучного знанияобесценил многие из тех “синтетических” обобщений, которые рассматривалисьпозитивизмом как вечное и неоспоримое приобретение науки. Естественнонаучныйматериализм с элементами механицизма (особенно сильными у Спенсера), нередкоявлявшийся фактической основой обобщения позитивизма XIX в., уже не могудовлетворить науку и пришел на рубеже XIX и XX вв. в противоречие с новымиоткрытиями в физике и биологии, которые могли быть осмыслены только с позицийдиалектического материализма.

Во-вторых, развитие науки, и в первую очередь кореннаяломка понятий в физике на рубеже XIX-XX вв., а также интенсивное развитиепсихологических исследований, поставившее на повестку дня вопрос о связи этойнауки с другими дисциплинами, изучающими человека и окружающий его мир (вчастности, с физиологией и физикой),-все это заставило философию обратиться кизучению эмпирических и логических основ науки, т. е. тех самых “предельных”вопросов знания, от исследования которых всячески отстранялся О. Конт и многиеего последователи.

Наконец, в-третьих, все попытки Конта и егопоследователей доказать объективную обоснованность предлагаемых ими этическихидеалов и системы ценностей в рамках механистической и метафизическойсоциологии не могли увенчаться успехом. Оказалось невозможным включить проблемыценностей в сферу научного исследования, вывести “должное” из “сущего” и приэтом сохранить позитивистский критерий научности.

Вторая историческая форма позитивизма. Все эти обстоятельства снова поставили вопрос о местефилософии в системе наук и отвергли тот ответ на него, который предлагалсяпредставителями первого направления позитивизма.

В результате попыток отказаться отконтовско-спенсеровской ориентации и вместе с тем сохранить основнуюпозитивистскую направленность — резкое размежевание областей науки ифилософской “метафизики” — возникает вторая историческая форма позитивизма — махизм, эмпириокритицизм (Э. Мах, Р. Авенариус и др.).

На стадии махизма позитивизм ставит в центр вниманиятакие проблемы, которые приверженцы и продолжатели контовского учения считалислишком “метафизическими”: природа познания, опыта, проблема субъекта иобъекта, характер категорий “вещь”, “субстанция”, природа основных “элементов”действительности, взаимоотношение физического и психического и т. д. Заниматьсяанализом такого рода проблем заставляло само развитое науки, и позитивизм,претендуя на звание “философии науки”, не мог этого избежать. Обращение кданной проблематике сопровождалось сближением позитивизма с теми направлениями,которые Конт и его последователи объявляли “слишком философскими”, далекими отнауки. Последовательно проводя точку зрения феноменализма, махисты приходят квыводу о близости позитивизма к философии Д. Юма и субъективному идеализму Д.Беркли, обоснованно усматривая именно у этих философов, а не во взглядах Тюргои Даламбера ту философскую традицию, которая в наибольшей степенисоответствовала позитивистскому пониманию научности.

Махисты считают, что задача философии состоит не впостроении “синтетической” системы, воплощающей общие выводы всех наук, а всоздании теории научного познания (в этом второе направление позитивизмасходно с влиятельными в западной буржуазной философии конца XIX- начала XX в.неокантианскими направлениями). Вторая историческая форма позитивизма, такимобразом, отличается от первой не только пониманием характера конкретныхпроблем, подлежащих философскому рассмотрению, но и определением самогопредмета философии.

Разумеется, между этими формами имеется и определенноесходство. В рассуждениях махистов и эмпириокритиков можно без труда обнаружитьидеи, которые почти без изменения заимствованы из работ Г. Спенсера и другихпозитивистов XIX в. (в том числе и некоторые элементы естественнонаучного ивульгарного материализма). Принципиальное сходство обеих форм позитивизмазаключается в стремлении лишить науку мировоззренческого значения и доказатьчуждость науке всей традиционной философской проблематики. Махисты осуществляютэто стремление более последовательно, чем Конт и Спенсер, продвигаясь все дальшепо пути субъективного идеализма. Анализируя традиционные философскиепроблемы, махисты переформулировали их таким образом, чтобы нагляднопродемонстрировать абсурдность всех предлагаемых в философии решений. Выдвигаятезис о “нейтральном” характере “элементов мира”, эмпириокритицизм претендовална преодоление “метафизической” противоположности материализма и идеализма, а вдействительности занимал позиции субъективно-идеалистического феноменализма.

Эмпириокритики уделяли философской проблематике гораздобольше внимания, чем позитивисты XIX в., и в то же время они усилили“антиметафпзическую” направленность позитивизма (ряд утверждений самого Конта иСпенсера махисты уже прямо называют “метафизическими”). Махизм характеризуетсярасширением эмпиризма и феноменализма и более последовательным проведениемидеала “описательной” науки.

На решительный поворот в развитии естествознания,который произошел на рубеже XIX-XX вв., позитивизм ответил усилением негативногохарактера своей концепции. Если представители первой его формы не толькоратовали за избавление науки от “метафизики”, но и внесли положительный вклад впознание в виде обобщения результатов научного исследования, то махисты виделиосновное назначение философии как теории познания в элиминации из науки всех“метафизических фикций” (к числу таковых они относят не только причинность, нои молекулярно-кинетическую теорию строения материи).

Тем не менее и на стадии махизма сохраняется связьпозитивизма с реальными вопросами, существующими в науке. Проблема связиабстрактных понятий теории с эмпирическими данными встает всякий раз, когда внауке происходит ломка основных категорий, когда возникает потребностьвозвратиться к вопросу о том, насколько обоснованы в опытных данных возводимыенаукой логические построения. Такая потребность остро ощущалась в науке нарубеже XIX-XX вв. в связи с революцией в естествознании. Определенную роль вразвернувшемся в этот период обсуждении логического характера основныхтеоретических понятий классической физики сыграли и работы Э. Маха, который далв своей “Механике” критику представлений Ньютона об абсолютности пространства ивремени и попытался раскрыть логическое содержание понятий массы, системыотсчета и т. д.

В критических выступлениях махистов против“метафизики” в философии и науке, несмотря на реакционность их общейфилософской установки, можно обнаружить и отдельные здравые суждения (критикамеханистического понимания причинности, а также представлений классическойфизики об “абсолютности” пространства и времени). Однако методологическиерекомендации, предлагавшиеся представителями второй исторической формыпозитивизма, неверно ориентировали ученых. Последовательно проводимый махистамикурс на феноменалистические, описательные теории резко противоречил главнымтенденциям в развитии естествознания XX в., успехи которого были достигнуты какраз потому, что оно отказалось от махистских рекомендаций. Произвеститеоретический синтез с помощью позитивистских рецептов, избегая всех и всякихмировоззренческих (в терминологии позитивизма “метафизических”) проблем,оказывалось невозможным.

Всесторонняя научная критика махизма содержится вклассической работе В. И. Ленина “Материализм и эмпириокритицизм”. В. И. Ленинне только раскрыл глубокую связь махистской формы позитивизма с явлениемкризиса естествознания на рубеже XX в., но и показал реакционную социальнуюроль эмпириокритицизма. Позитивистское отождествление науки с описаниемнепосредственно данного в общественных дисциплинах означает принятиесуществующих социальных отношений, сложившейся системы ценностей (в буржуазномобществе — буржуазной идеологической системы) в качестве чего-то непреложного,подлежащего не критике, а только констатации. На практике подобная позиция былазащитой системы буржуазных общественных отношений. В труде “Материализм иэмпириокритицизм” разработаны основные принципы критики позитивизма вообще.

Неопозитивизм, аналитическая философия. Третий этап в развитии позитивизма — неопозитивизмначинается с 20-х годов XX в. и продолжается до настоящего времени.Неопозитивизм часто называется на Западе аналитической философией.

Исторически первый и основной вариантнеопозитивистской философии — логический позитивизм, или логическийэмпиризм (М. Шлик, Р. Карнап, Г. Райхенбах и др.), отражает дальнейшееусиление негативного характера позитивистской концепции. Логическийпозитивизм отбрасывает психологизм и биологизм махистской философии, принимаеттезис об априорно-аналитическом характере положений логики и математики(эмпирическое обоснование логико-математических аксиом было камнем преткновениякак для первой, так и для второй исторической формы позитивизма).

В центре интересов представителей логическогопозитивизма оказывается проблема значения, эмпирической осмысленностинаучных утверждении. Логические позитивисты приходят к выводу о том, чтопредметом философии не может быть даже теория познания, которая имеет все ещеслишком мировоззренческий, слишком содержательный характер. Философия вообще,по их мнению, не имеет предмета, потому что она не содержательная наука окакой-то реальности, а род деятельности, сводящейся к анализу естественных иискусственных языков,- деятельности, преследующей две цели: 1) элиминировать изнауки все не имеющие смысла рассуждения и псевдопроблемы, возникающие врезультате неправильного употребления языка, нарушения его логических правил,обусловленного прежде всего теми или иными идеологическими: запросами; 2)обеспечить построение идеальных логических моделей осмысленного рассуждения.Вопросы, озадачивавшие “метафизиков” (по существу, всефилософско-мировоззренческие проблемы), относятся неопозитивистами к числупсевдопроблем и объявляются лишенными научного смысла, а поэтому всякая попыткаих решения также квалифицируется как лишенная смысла. Идеальным средствоманалитической философской деятельности они считают разработанный в XX в. аппаратматематической логики.

Логический позитивизм спекулирует на реальныхпроблемах, поставленных развитием современной науки: осмысленность научныхутверждении (проблема, остро вставшая, например, в связи с появлением теорииотносительности), возможность опытной проверки абстрактных теоретическихположений, соотношение содержательных и формальных компонентов научной теории(эта проблема приобретает особое значение для современного научного знания всвязи с возрастающей его математизацией и формализацией). В разработаннойпредставителями логического позитивизма методологии научного исследования даноописание типов научной теории, выделены и зафиксированы некоторые виды научныхопределений и объяснений, что представляет определенную ценность длялогико-методологических исследований.

Будучи не только философами, но испециалистами-логиками, некоторые из представителей логического позитивизмавнесли определенный вклад в разработку логического аппарата (логическаясемантика, вероятностная логика), который, хотя и рассматривается ими вкачестве средства философского анализа, в целом выходит за рамки философии иможет быть включен в область специально-научного исследования.

Вместе с тем основная философская программалогического позитивизма, выраженная в принципе верификации, в тезисе осводимости содержания истинных теоретических утверждений к констатацииэмпирических, опытных “данных” и в утверждении о пустоте, бессодержательности(“аналитичности”) положений логики и математики, находится в очевидномпротиворечии с практикой современного научного познания, что и обнаружилось входе эволюции самого логического позитивизма.

Можно, говорить о том, что в концепции логическогопозитивизма 20-30-х годов задача полного разделения “метафизических” (т. е.мировоззренчески-философских) положений и утверждений науки была поставлена внаиболее четкой форме, чем когда-либо в истории позитивизма. Именно в этойконцепции впервые доводится до конца логика всех рассуждений, вытекающих изпринятого в позитивизме определения научности как описания эмпирической“данности”.

Будучи в этом смысле наиболее зрелым продуктомпозитивизма, логический позитивизм “выдает тайну” всякого позитивизма. Поэтомукрах логического позитивизма означает крах позитивизма вообще, крах всех ивсяких попыток отделить философию от науки. Между тем с точки зрения самихканонов логического позитивизма неясен статус тех принципиальных предпосылок,из которых должна исходить деятельность по анализу, осуществляемая в рамкахэтой философской доктрины. Если в разряд осмысленных относятся только либоаналитические (тавтологические), либо синтетические (фактуальные) утверждения,то как быть с самим тезисом о верификации, который явно не принадлежит ни к темни к другим? Признать его бессмысленно-“метафизическим”? Но ведь именно этоттезис был положен в основу деятельности по элиминации всех “метафизических”высказываний, и если он “метафизичен”, то нет никаких оснований претендовать насокрушение “метафизики”.

 Принципиально так же обстоит дело и с другимитеоретическими исходными установками неопозитивизма: тезис о сводимостисодержания истинных теоретических утверждений к констатации эмпирических,опытных “данных”, утверждение о пустоте, бессодержательности (“аналитичности”)положении логики и математики, признание возможности резкого деления нааналитические и синтетические всех осмысленных высказывании и др. К тому жевыяснилось, что всякая попытка последовательного осуществлениянеопозитивистских установок в ходе аналитической деятельности неизбежноприводит к тому, что в разряд “метафизических” (т. е. подлежащих удалению)утверждений наряду с явно бессмысленными попадают и такие, при отсутствиикоторых рассыпаются теоретические построения в большинстве специальных областейзнания.

Логико-позитивистская доктрина анализа научного знаниячем дальше, тем больше обнаруживала свое несоответствие реальной научнойпрактике, философским осмыслением которой она себя представляла. В итоге средианалитических философов общепризнанным стало мнение о том, что эта концепция,претендовавшая на точность, строгость и доказательность утверждений, напревращение философии в вид специализированной деятельности, сама является лишьвариантом “метафизики”, причем вариантом явно несостоятельным 2. Изконстатации этого факта исходят те направления, которые пришли на сменулогическому позитивизму, оставаясь в то же время в рамках аналитическойфилософии. Об этих направлениях целесообразно рассказать более подробно,ибо именно на этом пути можно выявить судьбу позитивистских и неопозитивистскихидей в современной буржуазной философии.

Самое влиятельное из этих направлений — это такназываемая философия лингвистического анализа, доминирующая впослевоенные годы в философской жизни Англии (представители этого направленияимеются и в США). Значительное влияние на формирование идей лингвистическогоанализа оказал английский философ Дж. Мур. Однако развернутая формулировкапринципиальных установок этого направления, так же как создание техники анализа,принадлежит Л. Витгенштейну, которого по праву можно считать основателем этойфилософии (во второй период его философской деятельности — в 30-40-е годы).Наиболее крупные се представители — Дж. Уиздом, Дж. Райл, Дж. Остин.

Лингвистический анализ сознательно противопоставляетсебя логическому позитивизму. Это выразилось в принципиальном отказелингвистических аналитиков от верификационной теории значения (что позволилоизбежать некоторых явно абсурдных выводов субъективистского эмпиризма), внеприятии тезиса о том, что научное рассуждение является идеальной модельювсякого осмысленного рассуждения, в непризнании позитивистского отождествленияосмысленных и информативных высказываний (которое означало в рамках доктринылогического эмпиризма квалификацию моральных, эстетических и прочих оценочныхвысказываний, а также высказываний — команд, просьб, советов и т. д., вкачестве логически бессмысленных), в отказе от логико-позитивистскогоредукционизма, т. е. от тезиса о возможности сведения значения высказыванийодного типа к значению высказываний другого типа (например, теоретических — кэмпирическим, высказываний о материальных вещах — к высказываниям обощущениях).

В противовес логическому позитивизму лингвистическиеаналитики подчеркивают, что актуально использующийся язык содержит множестворазличных подразделений, областей (отдельные “языки-игры”, по Л. Витген-штейну,“логические типы” и “категории” языка, по Дж. Райлу, языковые “слои”, по Ф.Вайсману, и т. д.). Логика функционирования формально одних и тех же слов вкаждом из этих языковых подразделений, контекстов принципиально различна.Поэтому слова и выражения, которые внешне кажутся одинаковыми, по существуимеют несовпадающие значения и применяются на разных основаниях в зависимостиот контекста их употребления. При этом в контекст включается и цель говорящего,и отношение высказывания к реальной ситуации его произнесения, т. е.“язык-игра” полагается не замкнутым отношением одних слов к другим, авключенным в реальную человеческую жизнедеятельность; язык рассматривается каксоциальный институт и “форма жизни”. Значение-это не некая особаяреальная сущность, считают лингвистические аналитики, и не абстрактный объект,заданный в языке формализованной семантики, а тот или иной способупотребления слова в определенном контексте (use).

Принципиальным для лингвистического анализа являетсяне просто указание на существование в обыденном языке различных, не сводимыхдруг к другу слоев, контекстов и т. д., а признание того, что количество этихконтекстов, в сущности, необозримо (так что бессмысленно было бы ставить задачувыявить их все, скажем, составить полный список языковых “категорий”). Крометого, и это самое главное, хотя между разными слоями языка, “языками-играми”имеется определенного рода связь и переход, однако данная связь в большинствеслучаев исключает возможность выявления каких бы то ни было черт, общих дляразных употреблений одного и того же слова. А это значит, что по крайнеймере для большинства слов актуально используемого, обыденного языка невозможнодать какие бы то ни было общие дефиниции.

Сказанное не относится к искусственно построенным,техническим языкам, которые могут употребляться в специальных науках дляспециальных целей (хотя ни одна специальная наука не может обойтись и без естественногоязыка), а применимо лишь к обычно используемому, разговорному языку.

Лингвистические аналитики считают, что философскиепроблемы возникают как раз в результате непонимания логики естественного языка.Поэтому и решены они могут быть лишь путем анализа именно этого языка, путемтщательного выявления и кропотливого описания многообразных контекстовсловоупотреблений. Думать, что эти проблемы можно решать путем выявлениякаких-то общих характеристик тех слов, которые волнуют философов (как этополагала сделать традиционная “метафизика” в своих попытках построитьсистематическую теорию философских категорий), или же путем построенияискусственных языковых систем, в которых словам придается условное значение,весьма удаленное от реального, диктуемого их употреблением (как пыталисьсделать логические позитивисты, строившие искусственные языковыемодели),-значит, по мнению лингвистических аналитиков, идти по явнобесперспективному пути. Конечно, построение языковых моделей с помощью аппаратаформальной логики — дело полезное и нужное для решения ряда специальных научныхи технических задач. Нужно, однако, осознать, подчеркивают представителиданного философского направления, что этот аппарат при всей его важности непригодендля целей разрешения философских проблем, ибо последние существуют именнокак результат непонимания многообразия и несводимости друг к другу различныхязыковых контекстов. В искусственных же языковых системах терминам не может непридаваться жесткий и однозначный смысл в соответствии с самой идеей такихсистем. К тому же смысл, придаваемый в формальной логике логическим константам(“все”, “некоторые”, “и”, “или”, “если… то”, “не”, “существует”), весьма далекот многообразия их смыслов в реальном языке. Поэтому выполнение различных задачфилософского анализа лучше всего достигается средствами неформальногоанализа неформализованного обыденного языка.

Как же понимаются задачи и особенности философскогоисследования лингвистическими аналитиками? Следует заметить, что здесь при всемярко выраженном отмежевании лингвистического анализа от логического позитивизмамежду обоими направлениями аналитической философии существует определенногорода связь. Она выражается, во-первых, в том, что сама логикапротивостояния вынуждает лингвистических аналитиков обсуждать те философскиепроблемы и их решения, которые были существенны для логического позитивизма(принцип верификации и верификационная теория значения, дихотомия аналитическихи синтетических суждений, проблема редукции и т. д.). Во-вторых, и это главное,лингвистический анализ унаследовал от логического позитивизма некоторыепринципиальные установки в понимании самого характера философской деятельности.

Дело в том, что итогом всей критики лингвистическимианалитиками логического позитивизма является обвинение последнего в“метафизичности” его исходных теоретических принципов. Квалификация логическогопозитивизма в качестве разновидности “метафизики” справедлива в том смысле, чтопретензия логических позитивистов на превращение практикуемой ими философии ввид некоторой специализированной, строго доказательной деятельности, не имеющейничего общего с традиционной философской “метафизикой”, и впрямь оказаласьнесостоятельной. Но если учесть, что под “метафизикой” в данном случаепонимается 'вся традиционная специфически-философская проблематика, то сам посебе этот термин в приложении к той или иной философской концепции не можетрассматриваться как обвинение. Суть дела, видимо, не в “метафизичности”логического позитивизма, а в том, что он оказался слишком плохой“метафизикой”, не соответствующей современной научной и социальнойпрактике. Обвинение позитивизма в “метафизичности” означает, однако, длялингвистических аналитиков попытку еще более радикального проведения“антиметафизической” программы. Во всяком случае, так была сформулированазадача теми философами, которые стояли у истоков этого направления, в частностисамим Л. Витгенштейном 3.

Лингвистические аналитики считают, что“метафизические” псевдоутверждения возникают в результате нарушения правилупотребления некоторых слов обычного языка. При этом философские дискуссиипорождаются отнюдь не всеми, а лишь некоторыми словами нашего языка(например, такими, как “знать”, “реально”, “в самом деле”, “кажется”,“вероятно”, “истинно”, “существует”). Остается предположить, что именно этислова обладают какими-то присущими им особенностями, предоставляющими особыевозможности для злоупотребления ими. Философы-“метафизики” либо употребляют этислова в тех контекстах, в которых они не могут употребляться согласно правиламобыденного языка, либо пытаются дать им некие общие определения, игнорирующиесуществование реальных, не сводимых друг к другу языковых контекстов.

Соответственно свою задачу аналитические философывидят в том, чтобы вскрыть источник “метафизических” псевдопроблем и выявитьреальный, подлинный смысл слов, неправильно употребляемыхфилософами-метафизиками”. Так, например, если путем анализа слова “знать”выявляется, что оно имеет целый ряд контекстуальных значений, между которымивряд ли можно найти что-либо общее, то, утверждают лингвистические аналитики,не существует какой-либо общей дефиниции знания и, следовательно, задачапостроения общей философской теории познания лишена смысла.

Поскольку логический позитивизм наряду с задачейэлиминации “метафизических” псевдоутверждений ставил перед философами цельпостроения идеальных моделей осмысленных рассуждений, критическая задачадополнялась там некоторой конструктивной. Представители лингвистическогоанализа сводят свои задачи к чисто негативным, или, как они самипредпочитают говорить, “терапевтическим”, — к элиминации философских проблем,т. е. к избавлению философии от нее самой.

Аналитическая философия превращается, таким образом, всвоеобразную “философию философии”, занятую лишь теми проблемами, которыепредложены ранее жившими или ныне существующими философами, и не имеющую нипотребности, ни нужды в том, чтобы заниматься вопросами, которые волнуютпредставителей специальных наук, или же пытаться решать социально-этическиепроблемы, поставленные современным социальным развитием. Впрочем, эта черта, помнению лингвистических аналитиков, не столько недостаток, сколько своеобразноедостоинство их философии, показатель возросшей строгости и точности техникифилософского исследования, свидетельство его профессионализации. “… Новаяпрактика подвергать проблемы и аргументы критике со стороны специалистов-коллегпривела к тому, — пишет Дж. Райл, -что философы во все большей степенистали заниматься проблемами философской техники и все больше приобретали вкус кстрогости рассуждения… Философы стали теперь философами для философов” 4.

Философ, не формулирующий никакихфилософско-“метафизических” тезисов, не пытающийся решать мировоззренческиепроблемы, не конструирующий онтологические или гносеологические системы, затозанятый высокопрофессиональной и специализированной деятельностью по выявлениюс помощью особой техники точного смысла слов и выражений, обнаружению иустранению бессмыслицы,- таков идеал лингвистических аналитиков. Философиястановится одной из многих специальных дисциплин. В прошлом были великиефилософы, а теперь впервые в истории появились философы “искусные”, подчеркивалЛ. Витгенштейн 5.

Конечно, строго говоря, по Витгенштейну, философия-этоне наука, а философ не является ученым. В самом деле, ведь философ (имеется ввиду философ-аналитик) не строит каких-либо объясняющих теорий или гипотез,которые могут подтверждаться или не подтверждаться фактами. Не похож он и налогика или математика, который строит дедуктивные конструкции и доказываеттеоремы, исходя из некоторых аксиом. Философ-аналитик занят анализом смысласлов и выражений обычного, актуально используемого языка, описаниемтого, что реально дано в языке. Философия, таким образом, есть описательнаядисциплина, но не в смысле описательной эмпирической науки, котораяформулирует те или иные генерализации на основе статистического подсчета разныхслучаев (не в смысле, например, описательной лингвистики, которая, интересуясьчастотой употребления того или иного словесного оборота, очевидно, должназаняться конкретным эмпирическим исследованием, опросом людей).

Язык интересует философа не в его чистолингвистических качествах, а как носитель значений. При этом одно и тоже значение может быть выражено разными языковыми средствами и даже в разныхнациональных языках. Значения философом могут быть выявлены путем своеобразного“идеального эксперимента”, т. е. мысленного представления возможных ситуаций, вкоторых употребляется то или иное слово, простого “всматривания” в работу языкаи фиксирования того, что “непосредственно очевидно”.

“Было бы правильно сказать, — пишет Л. Витгенштейн,-что наш анализ не может быть научным… В наших рассуждениях не должно бытьничего гипотетического. Мы должны избавиться от всяких объяснений, и одно лишьописание должно занять их место. И это описание получает свою способностьпрояснять, т. е. свою цель в связи с отношением к философским проблемам. Они,конечно, не являются эмпирическими; они разрешаются скорее всматриванием вработу нашего языка, и притом таким образом, чтобы заставить нас осознать этуработу, несмотря на побуждение к ее неверному пониманию. Проблемы разрешаютсяне путем представления новой информации, но путем нового распределения того,что мы всегда знали” 6.

Дж. Райл также обращает внимание на отличие работыфилософа-аналитика от работы логика. Излагая его точку зрения, Т. И. Хиллпишет: “… работа философа не совпадает с работой логика — хотя некоторыефилософы в то же время являются и логиками, — так как в отличие от выводов логикафилософские аргументы никогда не могут стать доказательствами и непредназначены быть ими. В отличие от доказательств они не имеют посылок. В тоймере, в какой работа философа является позитивной, она схожа с усилиями хирургаописать студентам свои действия и затем проконтролировать свои описания путеммедленных повторений своих действий” 7.

Уже на основании данной нами самой общейхарактеристики лингвистической философии нетрудно выявить те внутренниепротиворечия, которые с самого начала разъедают ее и ведут к определеннымсдвигам, не только выводящим за рамки этого вида философского анализа, но, какмы попробуем показать, при известных условиях и за пределы аналитическойфилософии вообще.

В самом деле, лингвистический анализ пытался утвердитьсебя в качестве некоей специальной дисциплины, хотя и не являющейся наукой встрогом смысле слова, но способной к получению точных и бесспорных результатов,окончательно сбросившей с себя груз “метафизическ,6их” предпосылок, т. е. тогоили иного решения философских проблем, понимаемых в качестве подлинных. Но этодиктовало необходимость отказаться от формулировки какой бы то ни былофилософской программы и обусловило претензию на отсутствие в этом течении нетолько каких-либо теоретических установок, принципов, но даже и определенного методаанализа. Выбор того или иного метода означает его предпочтение другим, чтонеизбежно влечет некоторые “метафизические” следствия. Лингвистические жеаналитики претендуют на построение “беспрограммного анализа”.

Именно поэтому Л. Витгенштсйну не оставалось ничегодругого, как заявить, что “не существует единственного философского метода,хотя действительно существуют различные конкретные методы, подобно различнымтерапиям” 8.

Логика принятия идеи о возможности “беспрограммногоанализа” заставляет Дж. Райла идти еще дальше и утверждать, что даже методысамой этой школы в философии нельзя считать единственно возможными: “То, чтопредлагаемый или демонстрируемый метод является собственным методом, илиединственным собственным методом, или частью единственного собственного методафилософствования, не суть истина индивидуального откровения или же делоперсонального вкуса. Это — философское высказывание, притом такое, котороеутверждает определенный принцип. Поэтому школа, которая претендовала бы на то,что только она находится на верном пути вследствие своей монополии на истинныйметод, была бы лишь… претенциозной монополией на философский принцип” 9.Это же обстоятельство обусловливает и принципиальный отказ Л. Витгенштейна откакого бы то ни было общего определения языка (и даже формулировки в общем видепонимания значения как употребления) и предпочтение им конкретного анализасмысла тех или иных слов внутри отдельных “языковых игр”.

Вместе с тем, как бы ни хотели лингвистические аналитикиизбежать “метафизических” следствий путем принятия какой бы то ни былопрограммы, сама необходимость утвердить свое направление в качестве философии,отличной от всех других, по самой логике дела не могла не вести к принятиюопределенных предпосылок, то ли формулируемых явно, то ли демонстрируемых всамой технике и практике анализа (таков вообще парадокс всякой претендующей на“беспредпосылочность” философии).

В данной связи обратим внимание на существующую средилингвистических философов своеобразную двойственность в оценке созданной Л.Витгенштейном техники анализа (установление того, сформулирован ли вопрос “вне”или “внутри” той пли иной “языковой игры”, подстановка на место одних выраженийдругих, выявление так называемых “парадигмических” случаев). С одной стороны,принадлежность к данному направлению заставляет весьма высоко оценивать техникулингвистического анализа как позволяющую строго и недвусмысленно разрешатьфилософские проблемы. Сам Л. Витгенштеин в беседе с Дж. Муром заявил, чтонаиболее ценным его достижением является не получение тех или иных философскихрезультатов, а разработка техники, метода разрешения философских проблем10. С другой стороны, принципиальный отказ отфилософской программы (продиктованный именно теоретическими соображениями)заставляет и самого Л. Внтгенштейна, и его последователей отвергатьналичие и обязательность какого бы то ни было философского метода.

Изучение практики лингвистических аналитиковпоказывает, что те предпосылки, из которых они реально исходят в своейдеятельности, во-первых, носят явно философский (на языке аналитиков“метафизический”) характер и, во-вторых, весьма неубедительны. Основной такойпредпосылкой является прежде всего сама установка на то, что смысл слов ищетсяв их обычном употреблении, а корень философских проблем (“метафизическихпсевдопроблем” на языке аналитиков) усматривается в нарушении правил обыденногоязыка. Однако само понятие “обыденный язык” весьма неясно. Очевидно, обыденныйязык не просто эмпирически имеющее место словоупотребление хотя бы уже потому,что именно в этом процессе возникают бессмыслицы, порождающие, согласнолингвистическим аналитикам, философские затруднения. При таком пониманииобыденного языка последний не мог бы обеспечить критерии смысла.

Но нельзя дать обыденному языку и другое определение,а именно понимать его как язык, который употреблялся бы в определенныхобстоятельствах. Дело в том, что если в обыденный язык включать только тевыражения, которые имеют смысл в некоторых обстоятельствах, то, очевидно, обыденныйязык не может быть сам критерием того, что имеет смысл и что не имеет. Но еслинеясно, что именно следует относить к обыденному языку, то, по-видимому,невозможно говорить о работе философа как о простом “описании” использованиявыражений в этом языке, ибо сами эти “использования” отнюдь не очевидны11.

Поскольку реальное использование языка само порождаетантиномии, оно не может быть средством их разрешения. В связи с этимлингвистические философы вынуждены говорить о том, что подлинные логическиехарактеристики многих выражений “скрыты” или “затемнены” их актуальнымиспользованием. Но в таком случае для того, чтобы различить “критическое” и“некритическое” словоупотребление, “подлинные” и “кажущиеся” логическиехарактеристики, приходится, очевидно, скрытым образом апеллировать к какому-то критерию,который выходит за рамки простого актуального использования. Поэтому претензияна то, что смысл того или иного выражения открывается путем простогонаблюдения, “всматривания” в работу языка, несостоятельна и не соответствуетпрактике самих аналитиков.

Действительно, если мы не решаем философскиезатруднения с помощью обыденного языка, а, наоборот, с помощью определенныхфилософских (скрытых и явных) соображений определяем критерии осмысленности, тов таком случае рушится весь замысел философии лингвистического анализа.

Нужно сказать, что сторонники этого направления рисуюткартину собственной практики, существенно отличную от простого “всматривания” вфакты языка и последующего их описания. Мало просто собирать различные случаисловоупотребления. “Сущность” становится “обозримой” не посредством “анализа”или пассивного наблюдения над тем, что “уже лежит перед глазами”, пишет Дж.Райл, а с помощью “нового упорядочения или даже нескольких таких упорядочений, которыея должен произвести… Поэтому-то и нет метода в философии, так как нет методадля изобретения случаев и для упорядочения их… Так же, как нет метода длятого, чтобы “быть пораженным” скорее одним фактом, чем другим...” 12.

Но отсюда вытекает возможность (и неизбежность) разногопонимания фактов языка, разного осмысления того, что же считать подлинным, а немнимым употреблением (значением) того или иного слова. Не случайно средифилософов, практикующих лингвистический анализ, столь велики расхождения вомнениях. Нетрудно показать, что в своеобразной форме анализа слов разговорногоязыка во многом воспроизводятся те принципиальные трудности и основные ихрешения, которые уже имели место в истории философии. Так, например, прианализе слов и выражений, относящихся к психике (“сознавать”, “мыслить”,“воспринимать” и т. д.), Дж. Райл, по существу, воспроизводит бихевиористскуюпозицию.

Сама лингвистическая философия, таким образом,оказывается своеобразным видом “метафизики”, выступающей в облачении техникиязыкового анализа, хотя и не решающейся признать свою подлинную сущность.

Однако если согласиться с тезисом, что невозможноизбежать “метафизических” утверждений при лингвистическом анализе, иодновременно принять тезис аналитиков об отсутствии какого бы то ни былопредпочтительного метода философствования, то тогда открывается возможностьпостроения самых откровенных “метафизических” концепций, не вступая вформальное противоречие с лингвистическим анализом. Парадоксальность последнегосостоит в том, что он заводит свою борьбу с “метафизикой” настолько далеко, чтодаже само декларирование принципиальной “антиметафизичности” считается“метафизикой”. Тем самым в лице лингвистического анализа аналитическаяфилософия доходит до той грани, когда она, по существу, отрицает себя и выводитза собственные пределы.

Отмеченная возможность реализуется рядом философов.Так, П. Строусон в книге “Индивиды” строит своеобразную “дескриптивнуюметафизику”, пытаясь на основе анализа ряда выражений обычного языка делать заключенияо реальной структуре бытия. В книге Ст. Хэмпшира “Мысль и действие”аналитический метод философствования не является единственным и даже главным.Философская концепция, развиваемая Ст. Хэмпширом, в ряде пунктов близка к идеямфеноменолога М. Мерло-Понти. Ст. Хэмпшир критикует аналитическую философию заее претензию на окончательное решение философских трудностей при помощи анализаязыка и подчеркивает, что сам обыденный язык следует понимать в процессебесконечного изменения и развития и в его обусловленности социальнымиинститутами. “Философское исследование никогда не сможет быть завершено” 13,-считает он. Вместе с тем по формальным признакам и П. Строусон, и Ст. Хэмпширдолжны быть отнесены к представителям лингвистической философии, поскольку последняяне отвергает никаких философских методов, а оба названных философа неотказываются полностью и от анализа обыденного языка.

Еще одни парадокс лингвистической философии состоит втом, что решение задачи, которую ставят перед собой аналитики (искоренениефилософских проблем), должно было бы привести к уничтожению всякой философскойдеятельности, в том числе и аналитической. Этот момент подметил и остроумноохарактеризовал Прайс: “И вот перед нами забавное зрелище: профессиональныйфилософ сознательно и методически вызывает головную боль, которую онвпоследствии должен излечить. Студент тратит первый год философского курса,стараясь заполучить болезнь, и затем тратит второй год для того, чтобыизбавиться от нее. Однако если бы все шло иначе, терапевты не имели быпациентов” 14.

Правда, такой вывод следует лишь в том случае, когдазадачи лингвистического анализа ограничены философской терапией. Если придатьдеятельности аналитиков также и некоторый позитивный смысл, она может выглядетьболее перспективной. В рамках анализа значений обыденного языка единственнаявозможность позитивной работы может заключаться в том, чтобы исследоватьзначение не только тех слов и выражений, которые вызывают философскиезатруднения, но вообще разнообразных языковых форм безотносительно к их связи сфилософией. По такому пути фактически пошел Дж. Остин. Лингвистический анализ вэтом случае выходит за рамки философии и превращается в какую-то специальнуюдисциплину (не становясь, впрочем, и лингвистикой). Сам Дж. Остин всяческиподчеркивал близость методов своей деятельности к методам естественных наук исчитал, что он создает какую-то “новую науку о языке”, которая займет местотого, что ныне называется философией, выйдя далеко за ее пределы. Если быобычная грамматика и синтаксис были более общими и одновременно болееэмпирическими, считал Дж. Остин, они включали бы в себя многое из того, чемсегодня занимается философия,- последняя в этом случае стала бы научной 15.

Но есть и другой путь превращения исследованияобыденного языка в научное занятие. Признав, что обыденный язык является“формой жизни” и так или иначе связан с социальными институтами, можноисследовать зависимость языка от системы культуры в целом и его изменения впроцессе социально-культурного развития человечества. Такой путь предлагает С.Тулмин. По-видимому, это имеет смысл, так же как и изучение усвоения языкаребенком в процессе индивидуального развития психики (работа, подобная той,которую осуществляет швейцарский психолог, философ и логик Ж. Пиаже). Если быэто было сделано, считает Тулмин, то лингвистический анализ привел бы квозникновению новой науки, которая исследовала бы взаимоотношениеконцептуальных онтогении и философии 16.

Программа С. Тулмина предполагает, однако, превращениеобыденного языка из средства решения философских проблем в объект научногоизучения, что означает формулирование теорий и гипотез по всем правилам,принятым в современной науке. Иными словами, реализация этой программы выражалабы не новый этап в развитии лингвистической философии, а, в сущности, выход запределы аналитической философии вообще.

Краткий очерк современного состояния лингвистическойфилософии уместно закончить следующим весьма симптоматичным высказыванием Ф.Вайсмана, участника аналитического движения на разных его этапах:“… невозможно… доказать, что данное выражение является естественным,метафора — соответствующей, вопрос — имеющим смысл (или таким, на которыйнельзя ответить), сочетание слов — осмысленным (или лишенным смысла)…Утверждение о том, что метафизика — нонсенс, само является нонсенсом” 17.Любопытно, что это утверждает бывший ассистент одного из основателейлогического позитивизма — М. Шлика, активный член “Венского кружка” — объединения, послужившего идейным и организационным ядром этого философскогонаправления.

Логический позитивизм пытался обеспечить полное ичеткое разделение научных и “метафизических” утверждений. Неудача этой затеимогла вести к выводу о необходимости более последовательного проведения линии“антиметафизического” философского анализа, не исходящего из каких-либофилософских предпосылок (“беспрограммного”) и в то же время обращенногопреимущественно на факты обыденного языка. Ведь именно естественный, обычныйязык казался тем средством, которое способно излечить от “метафизических”псевдопроблем скорее и надежнее, чем основательно обремененная “метафизикой”наука. По этому пути и пошла философия лингвистического анализа. К чему привелэтот путь, мы пытались показать выше.

Но признание провала логико-позитивистской программы моглосопровождаться и иным выводом. Не бессмысленна ли сама идея принципиальногопротивопоставления философских и специально научных проблем? Может быть, неследует пытаться избавить науку вообще от всякой философской “метафизики”, алишь попробовать освободиться от дурной “метафизики” (в частности,позитивистской) в пользу такой, которая соответствует практике и логикефункционирования современного научного знания?

Положительный ответ на этот вопрос в той или инойстепени (в зависимости от того, насколько радикальные выводы делаются из него)выводит за рамки позитивизма в строгом смысле слова. Он ориентирует наисследование философско-методологической проблематики науки (в отличие оториентации философии лингвистического анализа).

Отход от доктрины логического позитивизма в пониманииотношения философии и науки и в методологическом исследовании научного знанияпрактически осуществлялся у ее сторонников с разной степеньюпоследовательности. У таких философов, как, например, Г. Фейгл, признаниеосмысленности психофизической проблемы (считавшейся ортодоксальным логическимпозитивизмом псевдопроблемой) и принятие гносеологической концепции“семантического реализма” сочетается с сохранением многих тезисов логическогоэмпиризма. Для представителей так называемого “логического прагматизма” (У.Куйн, А. Пап и др.) характерен отказ от большинства тезисов логическогопозитивизма, но вместе с тем сохранение ориентации на анализ, понимаемый какпостроение искусственных языковых систем с помощью аппарата математической логикив качестве орудия философской деятельности. К. Поппер, сыгравший в свое времязначительную роль в становлении ряда идей логического позитивизма, не толькоотошел от позитивизма (выражением чего служит, в частности, принятие имсвоеобразной платонистической “реалистической” концепции), но в известной меревышел за рамки аналитической философии (т. е. философии, ориентированной наанализ языка), подчеркивая, что философские проблемы не сводятся к анализуязыка. Наконец, идеи, развиваемые в последние годы Т. Куном (к которым тяготеютП. Фейерабенд и некоторые другие философы), носят антипозитивистский характер,ибо из тезиса о “революциях в науке” и существовании разных типов научногознания делается вывод об отсутствии какой-либо внеисторической демаркациинаучных и “метафизических” проблем. Сама “парадигма”, определяющая характертого или иного исторического типа научного знания, рассматривается не простокак структура искусственного или естественного языка, а как нечто связанное сфункционированием культурных институтов данного общества. При всех слабостях инедостатках взгляды Т. Куна и примыкающих к нему методологов имеют явнуюантипозитивистскую ориентацию.

Таковы некоторые итоги и тенденции эволюциипозитивистской философии. Эта философия не только не обладает сегодня крупнымии влиятельными концепциями, но в значительной мере утратила уверенность в себе,охотно допуская возможность (и даже неизбежность) других, даже откровенно“метафизических”, направлений. Представление о возможности устранить из наукиспецифически-философскую мировоззренческую проблематику и превратить философиюв разновидность специальной технической дисциплины оказалось мифом.