Реферат: Экономика ресурсного проклятия
Лекцияпрофессора РЭШ Константина Сонина об экономической науке
Российскаяэкономическая школа и Политехнический музей 10 ноября открыли цикл лекций«Экономика: просто о сложном». Третью лекцию цикла «Экономикаресурсного проклятия» прочел профессор РЭШ Константин Сонин.
Сегодняшняялекция посвящена более сложному предмету, чем предыдущие лекции профессоров РЭШцикла «Экономика: просто о сложном». Достаточно сказать, что в РЭШтакой лекции нет, потому что нет такого предмета, в рамках которого она моглабы быть адекватно рассказана. Она лежит на стыке нескольких наук. Для обученияэто всегда сложно, потому что непонятно, в каком курсе ее рассказывать. Тем неменее, тема важная и интересная, поэтому мы хотим про нее поговорить.(Прослушать лекцию можно здесь).
Начнуя с небольшой аналогии. Я ее придумал во время финансового кризиса: изсоображений самозащиты. В это время предъявлялось много претензий: где непоявишься, тебя спрашивают, почему все идет не так, как должно было идти,почему вы этого не предвидели. Я стал объяснять. Я придумал эту аналогию.
Экономическаяпрофессия похожа на врачебную профессию. Причем аналогии можно проводить навсех уровнях. Есть экономисты, которые что-то делают в фирмах и вправительстве. Они, соответственно, — относятся к лечащим врачам. Естьспециалисты, которые преподают в вузах. Они, соответственно, — к преподавателяммедицинских вузов. Есть экономисты-ученые. Это то же самое, что химики,теоретические физики. Эти экономисты имеют примерно такое же отношение к тому,что происходит на улицах (какие там цены, какая инфляция), какое имеюттеоретические физики и химики.
Язаранее извиняюсь: в списках зарегистрировавшихся на лекцию были врачи. Но вэтом и состоит привлекательность аналогии: проводишь аналогии с областью, вкоторой ничего не знаешь!
Этааналогия хорошо защищает. К примеру, спрашивают: «Почему же экономисты невидели спад?». Мы говорим:«Вы что – считаете врачей дураками? Люди жеумирают. Вы же не предъявляете такой претензии?». Врачи могут прекраснолечить, но люди все равно умирают. Так и мы, экономисты. Мы стараемся, какможем.
Тутне только защита. Эта аналогия вообще важна. К примеру, как собирают своюинформацию врачи. Пришел к врачу больной, жалуется на что-то. Часто врачутрудно понять, что с ним происходит. Бывает, что диагноз требует многиханализов и многих месяцев.
Чтоделает врач? Есть у него какой-то больной. Есть какой-то предварительныйдиагноз. Он смотрит на ту информацию, которая собрана за годы аналогичнымидиагнозами. Он смотрит на то, что делалось в этих случаях. Никакие случаи непохожи! Никакие люди не похожи. Даже если я прочитал все случаи про то, каклечилась эта болезнь в нашей стране или во всем мире, это не значит, что я могузнать точно, как лечить этого человека.
Тоже самое и с экономистами. Каждая отдельная страна — отдельный случай. Мычто-то из него извлекаем. Мы считаем, что из этого можно получить какой-тоструктурный опыт, какое-то понимание того, что относится не собственной к этойстране, а к любым другим странам. Из этого мы делаем какие-то предписания длядругих стран. То же самое относится к сбору статистики.
Памятуяоб этой аналогии, я собираюсь рассказывать про экономику«ресурсногопроклятия». Сказать «ресурсное проклятие» — это почти то жесамое, что врачу сказать«рак». Есть огромное количество случаев.Каждый отдельный. Каждый может выглядеть очень-очень хитро.«Ресурсное проклятие»- это, в конечном счете, феномен, который складывается из совокупностиотдельных эпизодов.
Последовательностьбудет такая. Я сначала скажу про макроэкономический взгляд. Про те объяснения,которые предлагались до того, как глядя на«ресурсное проклятие»,экономисты стали смотреть на политические факторы. Я расскажу, какие из этогобыли извлечены уроки. Или (в рамках аналогии), что экономисты научились лечить.
Послеэтого следующая часть. Другое объяснение, другой подход к«ресурсномупроклятию». Это институциональный взгляд. Я расскажу про анализ одногоконкретного института и постараюсь поставить это в перспективу – почему, когдамы говорим про один конкретный институт, это важно по отношению ко всему.Постараюсь поговорить про российский опыт.
Чтотакое«ресурсное проклятие»? Есть страны, у которых есть большиезапасы природных ресурсов. Когда мы говорили про природные ресурсы, то чащевсего и нормальнее всего говорить про нефть. Нефть отличается от другихприродных ресурсов тем, что у нее совершенно четко есть мировая цена. Нет ниодной страны, которая могла бы хоть сколько-нибудь серьезно в долгосрочнойперспективе повлиять на эту мировую цену. Это всегда вне влияния какого-тостратегического агента.
Слишкомбольшому количеству стран в мире надо сговориться, чтобы повлиять на цену нанефть. Но нет свидетельств, что это можно сделать в долгосрочной перспективе.Все остальные (почти все остальные) природные ресурсы: про них можно сказать,какая страна является основным производителем, в каких странах их много, вкаких странах их мало. Рынки фрагментированные – там много стратегическихигроков. Есть хорошие работы про алмазы. Но они всегда более узкие, болеесконцентрированные на каких-то отдельных странах.
Чтоназывают«ресурсным проклятием»? «Ресурсным проклятием»называют такой комплекс феноменов, связанный с тем, что страны, у которых естьнефть, растут и развиваются медленнее, чем, казалось, они должны были бы.Причем в некоторых случаях (я буду говорить про такие случаи) они развиваются простонатурально медленнее, чем страны, у которых все в точности так же: начальныеусловия точно такие же, окружение — точно такое же. Но, тем не менее, нефтинет, и эти страны развиваются быстрее.
Кажетсяпарадоксом, потому что любой из нас понимает – если у вас больше денег, токажется, что у вас больше перспектив для личного развития и полученияудовольствия. Здесь получается некоторый парадокс. Но для большинства странвопрос все-таки не о том, что с нефтью хуже, чем без нефти, а в том, что снефтью не настолько лучше, насколько, казалось бы, должно было бы быть.
Природныйресурс есть. Кажется, что его можно использовать. Кажется, что можно из этогоизвлекать какую-то большую дополнительную пользу. Можно на эти деньги обучитьдетей, построить дороги. Оказывается, что нет: что в этих странах никакойприбавки из-за того, что у них есть что-то дополнительное, не происходит. Этоуже загадка: почему, если чего-то больше, от этого может стать хуже. Вот этовсе и называется «ресурсным проклятием».
Когдая говорю, когда я ссылаюсь на какую-нибудь статью, имейте ввиду, что это непросто какая-то работа – имеется ввиду, что эта работа прошла большоеколичество разного проверок, что какие-то другие экономисты пытались этоповторить. Если кто-то это опроверг, я бы тогда вам об этом сказал. Это незначит, что это истина в последней инстанции.
Страны,у которых есть ресурсная зависимость, растут хуже, чем могли бы. Во всякомслучае, три норвежских экономиста показали в своей работе (в работах у нихмного разной статистики: чтобы убедиться, нужно, может быть, ее всю прочитать),что есть отрицательная зависимость вообще.
Ябы сказал, что, возможно, есть отрицательная зависимость частичная. Страны, укоторых есть ресурсная зависимость, растут хуже, чем могли бы. Они считают, чтопоказали, что страны, которые ресурсозависимы, вообще растут медленно. Если мывозьмем две страны — в одной есть нефть, в другой нет – при прочих равных (асравнение имеет смысл, только когда мы можем сказать, что есть прочие равные)получается, что страна, которая с нефтью, растет медленнее.
Вот,к примеру, перечислено шесть стран (Венесуэла, Ирак, Иран Ливия, Катар,Кувейт). Это отдельные примеры, поэтому правильно про них думать, как проописанного индивидуального больного. Эти страны совершенно не похожи междусобой.
Водной из стран в тот период, который здесь описывается (1965 — 1968), быливыборы. В Венесуэле. Это сейчас там их нет, а в этот период они были. В другихстранах была военная диктатура и международные санкции. Еще в одной — не было никакойдиктатуры и не было никаких международных санкций. В третьей не было нидиктатуры, ни демократии, а была народная джамахирия. Страны были совершенноразные. Но если посмотрим за период в 30 лет среднегодовой рост ВВП на душунаселения, то оказывается, что он там был отрицательный.
Этосовершенно удивительная вещь. Практически весь мир за это время рос. Былистраны, которые были экономическим чудом (типа Таиланда и Южной Кореи). Тестраны, которые были середнякам (в этот период был, например, Советский Союз).Те страны, которые были относительно быстро развивающимися (чуть быстрее, чемвесь мир — типа крупнейших западноевропейских стран и Америки). Все страныросли. Весь мир рос. Но было некоторое количество стран, у которых было большоеколичество нефти. Оказалось, что за весь этот период каждый год у них ВВП надушу населения только падал.
Срединих есть и страны с относительно небольшой рождаемостью. Так что нельзяобъяснить спад ВВП демографией. Нельзя сказать, что, все дело в том, чтознаменатель (ВВП на душу населения) рос быстро.
Каждыйпример, в сущности, является загадкой. Почему мы в следующем году, живем хуже,чем в предыдущем. Если такое происходит один год — это можно оправдать. Если напротяжении 30-ти лет оказывается, что мы каждый год жили хуже, чем предыдущий,- это интеллектуальная загадка и проблема.
Уэтого феномена есть несколько больших объяснений. По каждому из этих объясненийнаписано много статей. Можно прочитать целый курс по экономике «ресурсногопроклятия». Те ссылки, с которых можно начать разбираться в этой теме, яописал в своем живом журнале. Также я могу ответить на e-mail, посоветовать счего начать читать. Ну а можно начать читать с любой статьи на этом слайде идальше по ссылкам почитать то, что об этом пишется.
Ясейчас по очереди поговорю про эти объяснения.
Первое- макроэкономическое объяснение. Надеюсь, Олег Замулин рассказал достаточно. Нодаже если вы не были на его лекции, я, все равно, коротко расскажу. Идеяназывается голландской болезнью. Пока просто запомним то, что называется всовременной экономической науке голландской болезнью.
Голландскойболезнью называется такое явление. Представляем что в экономике всего трисектора: нефтяной, торгуемый и неторгуемый. Торгуемый – это товары, на которыев каком-то смысле есть мировая цена. Товары, которые ввозятся через заграницу,и товары, которые производятся у нас в стране, являются конкурентными. Необязательно они являются совершенными аналогами. Важно то, что люди могутзахотеть купить этот товар вместо импортного, и наоборот импортный вместодомашнего. Это торгуемый сектор.
Естьнеторгуемый сектор, где товары или услуги, которые не имеют ни каких аналогов.Во всех классических учебниках экономики приводится пример услуг парикмахера.Никто не летает в Париж к парикмахеру, замещая парикмахера в Москве. Нопоскольку народ стал так активно летать в Париж к парикмахерам, что этот примеркак-то стало даже неудобно приводить. Все что связанно с услугами это неторгуемый сектор. Вы же не полетите в Лондон, чтобы послушать лекцию цикла«Просто о сложном».
Чтопроисходит в экономике, когда меняется мировая цена на нефть?
Какя уже сказал в самом начале: в чем отличие нефти от алмазов? Можно суверенностью считать (это очень хорошее приближение), что мировая цена на нефтьне зависит от того, что происходит в нашей стране. Если даже произойдеткакой-нибудь теракт, кто-нибудь взорвет половину наших скважин, то будет лишьвременный скачок мировых цен на нефть. Но в целом можно предполагать, чтоникакого влияния на мировую цену на нет.
Предположим,что мы по-прежнему производим ровно столько же нефти сколько производили, ацена на нефть поднялась. Что тогда происходит? В нашу страну попадает большедолларов. Или их получает нефтяная компания, выплачивая в качестве дивидендовсвоим акционерам. Или их получает правительство, позднее каким-то образомтратя. Важно, что они попали в страну. Из-за этого рубли, количество которых неизменилось, начинают дорожать относительно доллара. Это пересечение спроса ипредложения на рынке долларов в нашей стране. Если это происходит, тогда ценарубля относительно доллара растет. Рубль удорожает.
Чтопроисходит с этими секторами? В торгуемом секторе у компаний (все, которыеработают на экспорт) появляется проблема. Потому что они получают за своюэкспортную продукцию более дешевые доллары, а своим рабочим платят зарплату,только в более дорогих рублях. Из-за этого им становится сразу хуже.
Еслиподобная ситуация продолжается какое-то продолжительное время, то начинаетсяперемещение ресурсов торгуемого сектора в неторгуемый. Просто потому, что вторгуемом стало относительно хуже: компании стали получать в рублях меньшеприбыли. Если у нас это происходит пару месяцев, то мы видим только перетокфинансовых ресурсов из торгуемого сектора в неторгуемый. Если это продолжаетсянесколько лет, то тогда мы увидим и как менее мобильный фактор производстваперемещается из торгуемого сектора в неторгуемый.
Врезультате в торгуемом секторе выпуск снижается, в неторгуемом секторе выпускрастет. Спрашивается: так ли это плохо? Чем, плохо для экономики, что у нас вместо одного сектора теперь больше производится в другом секторе? Оказывается,это плохо. Потому что весь современный экономический рост связан с ростомпроизводительности труда. Рост производительности труда выше в торгуемомсекторе.
Экстерналии- то, что производится внутри фирм и приносит какую-то пользу для других фирм — гораздо больше в торгуемом секторе. Статически никакой проблемы не возникает.Но если мы посмотрим на протяжении нескольких лет, то оказывается, что врезультате экономика замедляется, потому что торгуемый сектор важнее. Сейчасего модно называть инновационным сектором — имеется ввиду создание такойпродукции, которая конкурентно способна на международном рынке, соответственно,это торгуемый товар.
Вотя и рассказал, что такое голландская болезнь. Голландская болезнь – это такоеявление, которое состоит в подавлении торгуемого сектора за счет не торгуемого,когда повышаются цены на природные ресурсы.
Какиенужно сделать здесь замечания? Во-первых, описали это впервые в Голландии. Но,во-первых, она не голландская, во-вторых, не болезнь. Не голландская, потомчто, хотя это там появилось там впервые, это не проявилось. Не болезнь потому,что в Голландии ни каких долгосрочных последствий не наблюдалось.
Вдругих странах описаны отдельные случаи долгосрочных последствий подобногоявления. Норвегию часто приводят в качестве примера успешной победы над своимресурсным проклятием. Но, если приглядеться, то оказывается что не все в Норвегиибыло весело. В частности, за то время пока цены на нефть были высокими, доляэкспорта в ВВП не изменилась, а доля нефтяного экспорта в структуре норвежскогоэкспорта сильно выросла.
Можносказать, что нефтяной сектор вытеснил более хороший, более инновационныйторгуемый сектор. При этом в Норвегии не произошло падения уровня жизни, непроизошло никаких трагических последствий для демократии. В той же Нигерии,например, бывает, что резкое падение цен на нефть приводит к военнымпереворотам. В Норвегии это ничего не произошло, тем не менее, следыголландской болезни у них были.
Естественнотеперь спросить про нашего больного. Есть ли следы голландской болезни вРоссии? И ответ будет сложный. Оснований для опасений несколько. Во-первых,были годы, когда очень быстро росла реальная зарплата в некоторых секторах. Ноесли у нас зарплата растет быстрее, чем производительность труда, то этозначит, что ресурсы перетекают не к самым производительным факторам, а покакой-то другой причине.
Естьработа, которая показывает то, как сильно были связаны изменения цен на нефть судорожанием рубля относительно доллара. То есть тот механизм, о котором ярассказывал по ходу объяснения голландской болезни, очень хорошо работал.
Естьи еще одно основание для опасений. Если мы посмотрим на график инвестиций восновной капитал российских компаний и среднюю цену на нефть, мы увидим, что,даже если эти графики не в точности соответствуют друг другу, они страшнопохожи. Если мы подозреваем то, что экономика нашей страны в целом являетсяресурсозависимой, то этот график подсказывает, что должны быть какие-тоопасения. Казалось бы, проблемы должны возникать. Но, если мы посмотрим на то,что происходит с секторами экономики — того эффекта нет. Резкого перетекания изторгового сектора в неторговый не происходит.
Далееможно сравнить структуру товарного экспорта в четырех переходных экономиках,(бывшие нефтяные социалистические страны – Россия, Казахстан, Азербайджан и«прочие страны с переходной экономикой»).
Чтоздесь видно? Страны, у которых не было нефти, у них хороший, торгуемый секторвсе время рос. У двух других стран с нефтью (у Азербайджана и Казахстана) загоды высоких цен на нефть, начиная с 2000 года, заметно, что доля топлива вэкспорте повышается, а доля торгуемого сектора и обрабатывающих производствснижается. Если посмотреть на Россию, то можно заметить подобные слабыесимптомы. Но нельзя сказать, что в период высоких цен на нефть нашвысокотехнологический сектор был подавлен этими высокими ценами на нефть. Тоесть, он был подавлен, но в небольшой степени. У нас, можно сказать,голландская болезнь в легкой форме.
Можнопосмотреть и на структуру ВВП России. Из нее видно, что между 2002 и 2008 годомникаких особенных изменений не произошло. Если бы была голландская болезнь втяжелой форме, то у нас все связанное с нефтью, с добычей полезных ископаемых,должно было бы вырасти, а все что связано с промышленностью должно было бысократиться. Ничего такого не наблюдается.
Длятех, кто хочет вникнуть глубже в эту проблему, полезно посмотреть статьюНатальи Волчковой и Дэвида Тарра 2005 года, в которой очень аккуратнопересчитаны доли промышленности с учетом тайных (в смысле плохо-учитываемых)статистик и трансфертов из одной отрасли в другую. Там доля сырьевого секторарезко увеличивается, но подавление производства в торгуемом секторе все равноне наблюдается.
Суммируято, что у нас было до этого момента (мы говорили про механизм голландскойболезни, посмотрели, что происходит в России), можно сказать, что следы исимптомы видны, но, если в это вникать глубже, то если это и было, то в легкойформе.
Этоможет происходить по разным причинам. Возможно, мы просто не заметили в Россииперетока из сектора в сектор из-за ограниченного интервала наблюдения. Этогобольного глубоко не изучали.
Ещеодно объяснение (теоретическое), что у нас низкая мобильность факторов. ВРоссии, по сравнению с другими странами (даже аналогичного уровня развития),низкая мобильность факторов. Нам трудно переезжать из города в город. У нас струдом перемещается капитал из отрасли в отрасль. Это лечит от голландскойболезни.
Повсей видимости, большую роль также играло то, что, как и в нашей аналогии,никакие уроки не проходят бесследно. То, что происходило в 70-е годы состранами, про которые я рассказывал, с нашей страной не происходило, потому чтоуроки были извлечены.
Мыпривыкли, что если есть какие-то сверхдоходы, то их нужно сберегать. Сейчас вэто трудно поверить, но большинство стран нефтяных экспортеров в 70-е годы завремя высоких цен на нефть не уменьшили свой долг (как наша страна за последние8 лет), а все время его увеличивали.
Идеятакая: когда вы становитесь богаче, вы, во-первых, живете роскошнее, а, крометого, у вас появляется мысль, что хорошая жизнь будет продолжаться долго.Соответственно, вы занимаете, поскольку верите, что будете производить так жемного. Иными словами, вы верите, что цены на нефть будут такими же высокими,поэтому вы занимаете, рассчитывая отдать с этих будущих нефтедолларов. Каксказал мексиканский президент Лопес Портильо в 1979 году: «Нашаединственная проблема – это изобилие».
Впоследние десятилетия все было гораздо лучше. Страны создавали стабилизационныефонды. В России это отчасти помогало временно влиять на курс рубля: когдаправительство откладывает получаемые доллары, то тогда не так быстро меняетсяобменный курс.
Крометого, страны выплачивали долги. Наша страна оказалась пионером в плане выплатыдолгов. Благодаря этому, к моменту, когда начался мировой финансовый кризис, мыподошли не только с большими валютными резервами, но и с самым низким долгом изразвитых и развивающихся стран. С самым низким долгом из стран, у которых былдолг. Во всяком случае, было выучено большое количество уроков.
Допустим,мы ищем более серьезное объяснение того, почему так произошло. Почему,оказывается, что в стране могут быть природные ресурсы, а заканчивается этоплохо. Нужно смотреть глубже макроэкономической политики. В конце концов, любаямакроэкономическая политика – это выбор. Если министр финансов, президент делаеткакой-то сознательный выбор, если граждане выбирают какого-то плохогопрезидента или назначен плохой министр финансов, это тоже следствие чего-то.Например, что в стране не очень удачная избирательная система или в страненеудачная система формирования власти. Соответственно, внимание экономистов вовтором поколении изучения«ресурсного проклятья» обратилось, преждевсего, на институты.
Большаятеория выглядит примерно так: политики, которые находятся у власти,заинтересованы в том, чтобы извлекать из своей власти ренту. Для тех, ктоучился экономике (микроэкономике) это должно быть привычным. Дело даже не втом, что они хотят получать какие-то деньги от новых источников. Но они хотятпоменьше работать, потому что всегда делать что-то хорошее в политике (боротьсяс коррупцией, строить дороги, делать реформу образования) — всегда требуетбольших усилий.
Простоэтого не делать (просто расслабляться) — это всегда лучше. Что-то хорошееполучается, только если я что-то делаю. Но мне бы, без прочих соображений, лучшебыло бы вообще этого не делать. Если бы весь мир остался точно такой же, то моявласть нисколько бы не пошатнулась, моя популярность нисколько бы неизменилась, то я лучше бы не проводил реформы – предполагают экономисты.По-моему, предполагают очень естественно.
Хорошиеполитические системы работают так, что они обеспечивают политикам хорошиестимулы очень сильно работать. Идеальная политическая система, она работала бытак: из политика выжимается абсолютный максимум усилий. Население следит за нимкруглые сутки, и если он на секунду отвлекается, если он на секунду отходит всторону (я не говорю про то, что он ворует, если он просто даже какие-то своиминуты не посвящает упорному труду на условное благо нации), то тогда егосменяют на следующего. Выжимают максимум усилий. В этом нет ничего пионерского.
Например,если я – владелец фирмы, то я вполне естественно ожидаю от своих сотрудников,от менеджеров фирмы, что они будут работать изо всех сил. По идее, в таком жеотношении находятся население страны и политик, который в этот момент находитсяу власти. Хорошо было бы выжимать из него максимум.
Нотот политик, у которого есть доступ к нефти (даже если он остается вечночестным), может этим пользоваться, чтобы успокаивать население. Представьте(все, о чем рассуждают экономисты — это большие упрощения), что населениеустраивает бунт только в случае, если в стране начинаются голод и мор. Если уменя есть нефть, то я на вырученные от продажи нефти средства покупаюкакой-нибудь импорт, даю населению. Оно не умирает с голоду и его не волнует,что происходит со мной. А я, может, часть денег трачу на телевидение и могулетнюю Олимпиаду провести за Северным полярным кругом.
Еслиу меня нет нефти, то приходится крутиться гораздо сильнее. Может быть, я,вместо того чтобы сильнее крутиться, все свои небольшие сбережения потрачу нато, чтобы устроить какой-нибудь террор. Или чтобы защищать свой дворец (этострашное упрощение). Но вообще-то, в средней ситуации, если у меня естьдополнительные ресурсы, мне можно прилагать меньше усилий.
Возьмемстрану, в которой были хорошие институты власти. Они заставляли политикаработать, заставляли все время о чем-то заботиться, заставляли не воровать. Вэтот же момент у него появляются какой-то внешний ресурс. Цены на нефть повысились,у него вдруг появились дополнительные доходы. Не обязательно даже выросли ценына нефть. Может быть, какой-то другой дополнительный доход. Это может бытьмеждународная гуманитарная помощь.
Уменя появляется сразу два стимула. Во-первых, я могу теперь поменьше работать,а во-вторых, можно, пользуясь спокойствием населения, незаинтересованностью втом, чтобы я крутился как белка в колесе, попробовать разрушить само колесо. Тоесть в интересах политиков, оказывается, разрушать те институты, которые создаютдля него хорошие стимулы. Если население спокойно, то, может быть, мыпотихоньку отменим выборы? Это я про Венесуэлу говорю.
Есливозвращаться от экономической науки к публицистике, Венесуэла не такой ужплохой пример. Мне кажется, что последние семь или восемь лет она служиланекоторой границей в экономической политике для того, что происходило у нас.Президент Путин посмотрит, что делает президент Чавес, ужаснется, иостанавливается за три шага до того, что делает президент Чавес. В каком-тосмысле, это был для нас большой подарок.
Но,в принципе, человек, который смотрит на Россию издалека (с учетом этой теории),он скажет, что конечно в России это наблюдалось (разрушение институтов).
Проблемас институтами состоит в том, что за них трудно ухватиться. Каким образом мыможем измерить качество выборов? В редчайших случаях мы можем указать на то,что выборы были совершенно нечестными. В редчайших случаях можно найтиабсолютные доказательства чего-то. Что можно сделать? У нас есть какое-тоощущение. Мы можем сказать:«да», выборы стали не такимиконкурентными, как были раньше. Но ухватить это трудно.
Экономистымогут, как это делают врачи, собрав консилиум, спросить экспертов-экономистов.Каждый эксперт поставит по шкале от одного до десяти оценку уровня демократии внекой стране. Ну, мы считаем, что даже если один эксперт какой-тоангажированный, но если мы возьмем 500 экспертов и если возьмем по ним среднее,то их ангажированность в среднем исчезнет, и оценка будет не смещенной. Но вотза это все ухватиться трудно.
Яхотел бы рассказать небольшой кусочек из нашей собственной работы с СергеемГуриевым и Георгием Егоровым. Про один конкретный институт – свобода прессы.Кто-то склонен, чтобы согласиться рассказать, чем в принципе занимаютсяэкономисты, когда говорят про новое поколение «ресурсного проклятья».
Значит,первая вещь про свободу прессы, которая приходит в голову всем. Правда ли, чтосвобода прессы – это то же самое, что и демократия? Это абсолютно неправда.
Вотоценка демократии в разных странах. Если посмотреть на свободу прессы, товидно, что есть корреляция: что чем меньше демократии, тем меньше свободыпрессы. Но, в то же время видно, что разброс — огромный, есть страны, в которыхполная диктатура и несвободная пресса. И, вот, страна Уганда, в которойодновременно военная диктатура и при этом свободная пресса.
Естьстраны, вроде Турции, в которой страшно конкурентная демократия. На выборахожесточенно спорят политические противники, кто сколько проголосует, тот ивыигрывает. Оппозиция сменяет правящую партию, и обратно. При этом на прессуогромное количество ограничений – и законодательных, и фактических.
Кто-томожет сказать:«Отлично, вы сейчас измерите влияние цен на нефть и наличиезапасов нефти на средства массовой информации? Чем это нам вообще поможет?Разве средства массовой информации имеют какое-то отношение к экономике?»
Во-первых,я уже сказал, что в этой работе мы говорили про средства массовой информациипотому, что это тот институт, за который можно ухватиться. Он меняется относительнобыстро. Например, если мы говорим про качество судов, это во многомхарактеристика стран, это меняется медленно, это меняется за десятилетия.
Еслимы посмотрим на оценки разовых изменений эффективности государственногоуправления и свободы прессы, то увидим, что взаимозависимость междуэффективностью государственного управления в стране и свободой прессы гораздовыше в странах со свободой прессы и демократией. То же самое относится кконтролю коррупции. Чем выше свобода прессы, тем выше контроль коррупции. Тоесть свобода прессы – это такой маленький специфический институт, который имеетогромную роль для экономического развития.
Вкаком-то смысле это очень хороший объект для изучения. Повторяю, он меняетсягод от года, а мы можем наблюдать изменения. У нас изменились цены на нефть,можем посмотреть, что стало с этим институтом. С другой стороны, он все-такииграет какую-то экономическую роль.
ПочемуСМИ как-то связаны с нефтью? Я выше рассказал теорию«второгопоколения» (институциональную экономику«ресурсного проклятья»).Все дело в том, что наличие дополнительных ресурсов позволяет политикамибороться с теми институтами, которые создают для них хорошие стимулы,заставляют крутиться как белка в колесе.
Средствамассовой информации могут участвовать в государственном управлении следующимобразом (каждый раз оправдываюсь, когда речь идет про какую-то специфическуюработу: мы стилизуем факты, придумываем маленькую модель) Вот эта маленькаятеория здесь выглядит так, что у нас есть какой-то политик. Для простотыпредположим, что он сам все решает в этой стране. У него есть какие-топодчиненные, есть какие-то СМИ. Ему нужно, чтобы эти подчиненные работалихорошо, ему нужно, чтоб они прилагали усилия. Он, может быть, выбираетправильные проекты, но ему нужно сделать так, чтобы эти проекты не былиразворованы, чтобы все было сделано компетентно. Каким образом, он может заними следить?
Еслив этой стране есть свободная пресса, он может следить по публикациям в прессе,что пишут об этих чиновниках. Кажется, что эта история прямо высосана из пальцапрямо до невозможности. Тем не менее, она не высосана из пальца, а взята изжизни. Таким образом, например, китайское правительство следило за тем какчиновники, губернаторы провинции боролись с эпидемией свиного гриппа.
Китайскимгазетам было запрещено писать об эпидемии свиного гриппа, но The Wall StreetJournal и The New York Times не было запрещено писать. Китайское руководство попубликациям следило за тем, что происходит у них в провинциях. Это создавало некоторыедополнительные стимулы губернаторам этих провинций. Потому что, конечно, есличиновники знали, что за ними следят, даже через The Wall Street Journal, тоначинали лучше работать.
Теперь- нефть. Если у нашего политика нет нефти, то ему нужно чтобы подчиненныеработали хорошо. Ему нужно чтобы была какая-то информация о том, что ониделают. И тогда, если он может влиять на свободу прессы, он, во всяком случае,ее не полностью подавляет. Если у него есть дополнительные доходы, то ему этасвобода прессы не особенно нужна. Потому что ему усилия чиновников не особеннонужны. А пусть чиновники все разворовывают. Граждане спокойны, потому чтополучают какую-то часть дохода от нефти. Соответственно наличие нефтяныхдоходов, оно искажает стимулы политика и ему позволяют, как я сказал, боротьсяс институтом, который был бы не нужен, если бы нефти не было.
Конечно,эта история страшно стилизованная, но если мы посмотрим, например,на«азиатских тигров» (вот то, что происходило в Азии во многихдиктаторских режимах во второй половине ХХ века), то там были как раз такие,довольно специфические, режимы. Которые с одной стороны были абсолютнонеподотчетны населению. Их никто не избирал. В Южной Корее вообще былиГенералы. В тоже время, многие из них совершенно не пытались подавить свободуслова. В Южной Корее, например, были даже свободные выборы в ничего не решающийпарламент.
Хотяэто парламент ничего не решал, тот факт, что от него были свободные выборы,позволял диктатору получать некоторую информацию о том насколько успешнопроходит его политика, и также, возможно, опираться на результаты выборов,когда он назначал подчиненных. Поэтому, возможно, ключевой разницеймежду«азиатскими тиграми» и странами, которые поступили к нам сдиагнозом «ресурсное проклятие» (которые растратили свои огромныедополнительные бонусы на воды стагнации), в том, что у правителей одних странне было возможности ничего не делать, а у других была возможность ничего неделать.
То,что я вам рассказывал — теория, в нашей работе большая часть занимает эмпирика.И, действительно, оказывается, что есть большая связь между наличием нефтяныхрезервов (особенно в те годы, когда цены на нефть высокие) и свободой прессы.Вот эта зависимость, которую я рассказал теоретически и предположил гипотетически,она в данных проявляется. Если мы смотрим при прочих равных (учитываем, чтостраны различаются по уровню демократии, что страны различаются по своимэкономическим показателям, что страны различаются по своей континентальнойпринадлежности, по своим религиям) все равно оказывается, что есть такаязакономерность.
Еслиу страны изначально был невысокий уровень демократии, а цены на нефть выросли,то свобода прессы там падает. В демократических странах такого эффекта нет. ВНорвегии не сказывается на свободе прессы то, что происходит на мировом рынкенефти. Можно посмотреть на отдельные страны. Для Америки такой зависимости нет.Для Венесуэлы, Мексики, России, Ирана видна довольно четкая зависимость.
Яхочу сразу сказать, что есть некоторые хорошие новости в том, что ни какойРоссийской специфики, по всей видимости, в этом феномене не наблюдается. Еслиесть здесь какая-то проблема, то она может быть целиком отнесена к общемузаболеванию «ресурсного проклятья».
Давайтепосмотрим, что происходило с качеством государственного управления. Для этогоиспользуем оценки Мирового банка (только Мировому банку под силу такаяскучнейшая и тщательная работа, как оценка качества государственного управленияв разных странах). Вот три страны: Россия, Китай иНигерия. Видно, что запоследние десять лет у нашей страны, у которой доходы от нефти составляютбольшой процент ВВП, никакого улучшения или прогресса в плане качествагосударственного правления совершенно не наблюдалось.
Тутя вот что хочу сказать: по большому количеству вопросов точек зрения столькоже, сколько разных экономистов. Я вам рассказываю то, что я сам считаю болееили менее общим мнением. Конечно, я не имею в виду, что наша статья о СМИявляется выражением этого общего мнения, она является иллюстрацией этому общемумнению. Но надо сказать, что работ много, и это – острая тема. Из хорошихважных работ, которые что-то из того что я сказал подвергают сомнению, я быхотел обратить внимание на наличие следующих.
Во-первых,есть целый цикл работ Майкла Росса от его статьи 2001 года до книги,напечатанной в прошлом году. Я ее еще не видел, но на его веб-сайте написано,что есть такая книга. И основной результат, который он получает, являетсяследующим: наличие нефти снижает уровень демократии.
Мыпри написании работы про СМИ сравнивали те страны, в которых уровень демократииодинаковый. То есть этот эффект (нефть влияет на институты) — он наблюдаетсяпри заданном уровне демократии. А Росс считает, что если мы даже вообще будемизмерять качество выборов в странах, у которых есть нефть (странах, у которыхесть нефть, а цены на нефть выросли), то окажется, что в этих странахдемократия хуже.
Другойизвестный экономист (Майкл Росс – политолог, но эти работы написаны совершеннов одном ключе, т.е. по работе не скажешь что Майкл Росс – политолог, а это — экономист) Ромейн Васциарг, напротив, говорит, что, если мы более точно учтемпрочие равные, если более точно учтем показатели нефтяной зависимости, товыясним, что нет такой зависимости.
ДэнТрейсман (тоже политолог), специалист по России и часто выступает в Москве,написал статью, в которой говорится, что повышение цен на нефть, возможно,снижает уровень демократии в стране. Но как раз в России – нет. Он делаетчисленные оценки возможного влияния изменения цен на нефть на то, чтопроисходит в стране с политическими институтами. И, оказывается, что для Россииэто эффект может быть и положительным, но настолько он маленький, что о нем вреальной жизни не имеет смысла говорить.
Естьеще работы, которые говорят про то, что эффект от такого политическогоразрушения институтов может быть связан вовсе и не с нефтью. А буквально, что слюбым бонусом. Авторы данных статей смотрят на муниципальное правительство вБразилии, и оказывается, что те муниципалы, которые получили какой-тодополнительный бонус, у них там внутри начинается разрушение качества местныхвыборов.
Яне знаю, я могу здесь остановиться и перейти к заключению. Но могу такжепоказать четыре слайда из своих предыдущих выступлений, которые говорят, чемвообще плохи плохие институты.
Здесьхотелось бы поговорить про две проблемы. Мы все слышим, что институтыухудшаются. В чем беда? Одна вещь – это в том, что риски становятся больше. Тоесть относительная величина кризиса, если произойдет кризис в стране с плохимиинститутами, она в среднем, как показывают данные, будет больше. Ну и второе — развитие медленнее. Сейчас я покажу слайды, которые говорят о том, что я имею ввиду.
Вотслайд 2007 года. В нем говорится (примерно из аналогичного анализа того что ярассказывал, но более прикладного), что институты ухудшаются – это значит, чтомы имеем дело с большим риском. И, чтобы показать, что значит иметь дело сбольшим риском, мы с Сергеем Гуриевым сделали слайд. Мы не написали статью, длякоторой бы сделали этот слайд. Мы сделали слайд, а статью не написали. И дажесейчас не помним, почему мы его сделали.
Чтоздесь изображено? На этом слайде три периода в жизни одной страны – Чили. Вотэто период – это демократическое правление президента Алессандри, вот — правительство Пиночета, вот последующие социалистические правительства. Видно,что в пиночетовской диктатуре большую часть лет темпы роста были выше, чем прилюбом демократическом правительстве. Но всего лишь два кризиса были такимиглубокими, что все эти успехи всех этих лет полностью стерлись. Когда у насесть страна с плохими институтами, в данном случае — с военной диктатурой, томожет быть почти все годы они лучше, чем в стране с демократическимиинститутами. Но когда наступает кризис, тогда эта страна расплачивается сразуза все годы.
Другаяпроблема с плохими институтами – это то, что они сказываются на развитии наочень-очень длинном горизонте. Это любимый слайд специалистов по экономикеразвития. Хотя мне кажется, что его вообще на любой публичной лекции следует показывать.Две страны (Швеция и Аргентина), которые не участвовали во второй мировойвойне. Две страны, которые начали ХХ век совершенно одинаково. Если мыпосмотрим, чем все кончилось (чем кончился ХХ век), то увидим, что разницастала в 4 раза. При этом разница в темпах роста ежегодно, если мы возьмем тренд(как страна росла бы если бы она все столетие росла с одним темпом), быласовсем маленькая. Здесь у Швеции чуть больше чем 2, а у Аргентины чуть ниже,чем 1 процент. Ну что такое разница между 2, 2 и 0, 9? Кажется, совершенноминимальная. Но за столетие эта разница развела эти страны по уровню жизни в 4раза. Она, в сущности, развила их в разные миры. Страны, которые начиналивместе в числе самых развитых странах мира. Одна осталась там, другая стала развивающейся.
Еслипосмотреть на этот график, взять и чуть-чуть увеличить один кусок, то видно,что у страны, даже у которой бездарно проводит целый век, у нее, в сущности,может быть период быстрого роста. Но просто у нее такие спады, что эти спадыстирают весь положительный эффект от того, что до этого страна росла быстро. 11лет, 10 лет подряд росла относительно быстрыми темпами. То есть, когда мыговорим, что плохие институты – это плохо, то это не значит, что можно прямосегодня выйти на улицу и сразу их плохую работу увидеть. Если, например,милиция плохо работает, то это можно сразу увидеть. Но если институты (суды,институты выборов) работают плохо, то это, к сожалению, видно на протяжениитолько очень большого времени. Как показывает график, последствия могут бытьогромными.
Явам рассказал два основных объяснения собственного проклятия. Одно чистомакроэкономическое, оно не полностью удовлетворительное. Второе, с помощьюинститутов, когда мы пытаемся смотреть не только на то, что правительство делает,но и глубже. Какие у них стимулы делать то, что они делают.
Еслисмотреть эту лекции только с точки зрения: что нам это все говорит о России?Что можно сказать? Что у нас голландская болезнь была в слабой форме. От этогосовершенно не умирают. Даже не понятно: на много ли мы хуже живем от того, чтоу нас эта голландская болезнь? Но, у нас есть институциональные проблемы. И онив рамках общей закономерности. Т.е. наша страна действительно богата нефтью. Унас последствия того, что наличие природных ресурсов разрушительно сказываетсяна институтах, они, следует предположить из этой зависимости, значимые. Что мынаблюдаем за окнами? Я бы сказал, что не так-то легко на примере России этуобщую закономерность опровергнуть.
Список литературы
Дляподготовки данной работы были использованы материалы с сайта www.finansy.ru