Доклад: Год К. С. 21-й день Зимних Ветров
Карета противно взвизгнула, дернулась и замерла. Граф Ченизу, он же проклятый дражайшим родителем Марсель Валме, чуть было не подкрутил сбритые по урготской моде усики и поднес к носу благоухающий жасмином платок. Выходить новоявленный граф не торопился: важные персоны не суетятся, но ждут, пока им откроют двери. Ждать, впрочем, долго не пришлось. Стукнуло, заскрипело, и в тепло кареты ворвался дымный городской холод.
— Ваше высокопревосходительство, — отчеканил младший Шеманталь. — Мы у ворот Роз. Начальник караула нижайше просит предъявить подорожную.
— Ни мгновенья покоя, — сварливо протянуло высокопревосходительство. — Готти, тихо! Не бойтесь, господа, он хорошо обучен.
Упомянутый Готти тряхнул кудлатой гривой и недовольно заворчал. Бедняга не привык ходить полуголым, но большой политике не до песьих удобств. Посол небрежно подхватил прикрепленную к ошейнику атласную ленту и томно улыбнулся:
— Добрый день, господа. Сегодня прохладно, не правда ли?
— Ваше высокопревосходительство, — поджарый теньент в странного вида мундире еще более странным образом вскинул руку: — Начальник полуденного караула, суб-капитан цивильной стражи Дюрант. Мы уведомлены о вашем приезде и счастливы приветствовать вас в Ракане.
— Взаимно, — мурлыкнул Валме-Ченизу. — Клод, подайте мою шкатулку.
— Его величество счастлив, что вы благополучно миновали мятежные провинции, — заученно сообщил офицер.
— Я безмерно благодарен его величеству, — заверил Марсель, отпирая инкрустированный перламутром ящичек. — Поверьте, дорога была не из приятных. Мы едва не попали в руки варастийских адуанов, видимо, полагающих внутреннюю Эпинэ своим пастбищем. А вот и подорожная. Прошу…
Листок, подписанный полномочным послом его величества Та-Ракана при дворе его величества Фомы графом Тристрамом, перекочевал в почтительные офицерские пальцы. Подпись и печать были подлинными, остальное Марсель изобразил самолично. Дюрант пробежал документ и расплылся в улыбке:
— Ваше высокопревосходительство, все в порядке. Добро пожаловать в Ракану.
— Благодарю. — Посол изящно махнул перчаткой. — Готти, лежать!
Волкодав, не дожидаясь повторного приказа, махнул превращенным в белоснежный помпон обрубком хвоста и улегся.
Куафера, осознавшего, что ему предстоит содержать в должном порядке не только графскую голову, но и собачий зад, едва удар не хватил, но Валмоны всегда умели убеждать. Котик превратился в подобие куцего льва в манжетах и впал в уныние, хоть и не в такое, как влезший в урготский мундир и лишившийся усов Шеманталь. О том, что красота требует жертв, а придворная жизнь — красоты, адуан и волкодав не задумывались. Они просто страдали.
Марсель погладил Готти-Котика по выбритой морде и вытащил из бархатного кошеля пряник. Пес трагически сморщился и захрустел, а господин посол откинулся на атласные подушки и отдернул занавеску.
Разукрашенная урготскими ласточками карета важно покатила Триумфальной улицей, и господин посол наипозорнейшим образом расчувствовался, вспоминая былые времена.
В этом городе Марсель Валме наставлял рога своему господину, менял портных и любовниц, играл в карты и даже прикончил на дуэли одного невежу, а теперь сюда влез какой-то Ракан. Влез, нацепил на стражников дурацкие мундиры, наляпал повсюду летучих монстров и довел горожан до того, что средь бела дня закрыта половина лавок и не видно ни одной цветочницы! С этим следовало кончать, даже не угоди Алва в Багерлее и не разинь Та-Ракан рот на чужих ласточек. Со злости Марсель вытащил из собачьего мешка пару пряников, один бросил Котику, второй отправил в рот. Миндальное тесто граф-виконт недолюбливал, но проплывающее за окном безобразие требовало немедленного ответа. Посол жевал и думал о том, что надеть во дворец и как добыть розы для Марианны и Дженнифер Рокслей.
— Грррр. — Выстриженная лапа с отмытой добела кудлатой бахромой многозначительно шмякнулась на хозяйское колено. Котик жаждал понимания и пряников. Марсель трепанул приятеля по пышному загривку и потянулся за мешком.
— Только Валмон знает, на что способен Валмон, — объявил он и, подражая Бонифацию, поднял палец: — Так говорит его преосвященство, и устами его вещает сам Создатель. Ракана мне не нравится, значит, вместо нее снова будет Оллария.
— Рррав. — Песий лев ловко подхватил подачку, каковой и занялся. Марсель почесал нос и проверил, как держится накладное пузо. За окнами проплыла Фонтанная площадь. Считай, приехали.
Кто сказал, что счастлив тот, кого ждут в доме его? Какой-нибудь гоган? А может, бириссец или вообще Ди-дерих? Откуда взялась въевшаяся в память фраза, Робер не помнил, но в ставшем еще и спальней кабинете его ждали сразу двое: Клемент и достославный из достославных.
При виде хозяина его крысейшество укоризненно пискнул и без долгих раздумий вскарабкался на плечо. Гоган улыбнулся одними глазами, он был чисто выбрит и тепло одет. Он уходил, Иноходец это понял до того, как Енниоль раскрыл рот. Уходящего всегда узнаешь, особенно уходящего с тяжелым сердцем
— Сын моего отца ждал хозяина этого дома, — не громко произнес достославный. Он больше не пытался быть талигойцем, по крайней мере с Робером. — Настала пора воде стать водой, а земле — землей.
— Зачем? — Эпинэ устало потер виски. — Простите, я сяду… Был очень трудный день. И ночь тоже.
— Блистательный заговорил так, как ему положено от века, — покачал головой гоган, — и это правильно. Шар судеб набирает ход, ветер срывает одежды, и каждый становится тем, кем рожден. Сын моего отца рад, что встретил потомка огнеглазого Флоха, иначе бы сердце его ожесточилось на Первородных.
— Я тоже рад, что узнал вас. — Почему они всякий раз прощаются, словно собрались умирать? — Вы спасли мне жизнь, но это не главное…
— Правнуки Кабиоховы излечили блистательного, это так, — Енниоль тоже взволнован, хоть и не подает виду, — но подошел он к черте по вине народа моего и по вине сына отца моего. Если может недостойный подать совет первородному, то вот он. Сбрось камень дружбы в пропасть забвения и уходи, пока мосты не обрушены. Нет разума в бродящих по пепелищу, и нет доблести в плаче на руинах.
— Наверное. — В щеку ткнулись жесткие усы, Клемент был тут как тут. — Камень дружбы я сбросил, врать не буду, но как я могу сбежать? Мы принесли в Талиг беду…
— Да не станет она большей, — поднял руки к расписному потолку гоган, — правнуки Кабиоховы не желали этому городу зла.
Верно, не желали, они просто не думали о Жанетте Маллу, девочках Маризо, повешенном «гусенке». Гога-нов можно понять, они в Талиге чужаки, а виноваты — свои, и ты первый. Эпинэ поднялся, придерживая ладонью крыса.
— Нам надо выпить. На прощание… У меня есть кэ-наллийское, его прислал герцог Придд… Это он отбил Рокэ Алву.
— Сын моего отца не видел троих из внуков Кабиохо-вых, — вздохнул Енниоль. — Но слышал много и не всегда хорошее. Потомок задумчивого Оллиоха непонятен, но лучше иметь другом его, чем забывшего слово.
— Это больше не важно. — Робер достал бутылку, она была старше отца. — Придд ушел в Ноймаринен. Досто славный из достославных, что передать Мэллит?
Безбородый гоган задумчиво сгреб выскобленный подбородок, странный жест, если не знать… Вечно мы забываем о потерях и хватаем пустоту.
— Ставшая Залогом предала дом свой и кровь свою ради тени на стене. — Темные глаза смотрели строго и устало. — Будет дорога ее темна, а конец — горек.
— Это несправедливо! — не сдержался Эпинэ. — Вы связали ее с Альдо, даже не спросив… Это мы поклялись и предали, хотя могли сказать «нет»!
— Блистательный не предавал семени своего, — отрезал достославный. — Он не лгал перед лицом сынов Кабиоховых, не скормил сердце свое псам победы, и благословение огнеглазого Флоха стало ему ответом.
Благословение или проклятие? Эпинэ разлил вино, оно было красным, как закат. Как вышло, что гоганский старейшина стал талигойскому неудачнику ближе соплеменников и ровесников? Шар судеб или просто одиночество?
— Ты жесток, достославный, но жизнь еще более жестока. Мэллит любит, Альдо — нет, это очень больно…
— Только живой испытывает боль, — гоган спокойно поднял бокал, — тот, у кого не болит, мертвей камня и холодней болотной тины. Сильные взнуздывают боль, слабые прячутся в нее, как в гнездо. Блистательного боль поднимает к небу, ставшую Залогом — тянет на дно…
Девочка уже на дне, но не понимает этого, а Матильда сбежала. Принцесса смогла бы, нет, не утешить, удержать от отчаянья, а что может не уберегший любви мужчина?
— Я отвечаю за Мэллит. — Сказал бы он это, если б продолжал любить? — Что ей грозит? Что я могу для нее сделать?
— Хранить связанного с ней, — холодно сообщил дос тославный. — У Залога нет своего пути и своей судьбы. Мэллит — тень называемого Альдо, она будет, пока есть он.
— Достославный! — выкрикнул Робер, сам не пони мая, молит он или приказывает. — Освободите Мэллит! Договора нет, Залог больше не нужен… Сударь, я не от пущу вас, пока вы ее не освободите! Я проведу вас во дво рец, никто не узнает… Скажите девочке, что она может просто жить!
Пальцы Енниоля, желтоватые, длинные, сомкнулись на запыленном стекле, и гоган с силой толкнул бутылку к Роберу.
— Пусть блистательный возьмет это вино и вернет ви ноградные гроздья, пусть он возьмет стекло и вернет по таш и песок кремнистый… Енниоль ничего не может. Сделанное сделано, ничья магия не вернет тебе спокойный сон, а Мэллит — свободу.
— Смерть Альдо что-нибудь изменит?
— Ставшая Залогом примет удар, нацеленный в изменившего, — подтвердил худшие опасения достославный, — защитив его, ты спасешь ничтожную. Чтобы поразить воина, нужно пробить щит. Чтобы сохранить щит, нужно возвести крепость и укрыть воина в ней.
Правда ли это? Или Залог такая же сказка, как Ночь Расплаты? Енниоль верил, что луна покарает клятвопреступников, и ошибся. А что угрожает Мэллит, если сюзерен нарвется на пулю или проглотит яд? Ничего, кроме неизбывного горя, если только девочка переживет Альдо…
— Правнуки Кабиоховы не тронут предавшую их, — зачем-то сказал достославный и вдруг спросил: — Правда ли, что внук Вентоха дважды отдал свободу за слово свое?
— Правда, — бездумно подтвердил Робер. — Алва вернулся, но не в Багерлее, а в Ноху.
Первородный знает цену сказанного. — Лицо Енниоля вновь окаменело. — Пусть сын твоего отца отвяжет себя от чужой колесницы. Есть Слово и слово. Названный Альдо лгал кровью и мыслью, зная, что лжет. Счастье, что сын моего отца отдал золото за труху, а не за пламень всепожирающий, но блистательный не юная Мэллит. Он свободен в глазах огнеглазого Флоха.
Свободен? Если забыть присягу, братьев, Олларию, восставшую Эпинэ, привязанную к Альдо Мэллит, Ворона с Моро, он, конечно, свободен. Иноходец поднял браслет с молнией:
— Сударь, я не прощу себе то, что сотворил после до говора с вами, но это моя вина. Если б мы с Альдо отка зались, тысячи людей остались бы живы.
— Блистательный заблуждается. — Енниоль всего лишь свел брови, но недаром в Агарисе про достославного из достославных говорили шепотом. — Шар судеб сминает жизни человеческие, как град поле пшеничное. Правнуки Кабиоховы хотели остановить бег его и воткнули копья на пути его, но гнилыми оказались древки. Блистательный не уменьшил зло и горечь, но и не увеличил.
— Если бы вы не подкупили Адгемара, все было бы иначе! — Спорить не хотелось, но память о Мильже, Луллаке, раздавленной старухе, несчастных казаронах и несчастных варастийцах не позволяла молчать.
— Если ветер задует свечу друга твоего, — тихо сказал гоган, — осиротевшее сердце заплачет, но перед ветром все свечи равны. Шар судеб не различает имен и не слышит стенаний, он раздавил одних и пощадил других. Могло быть иначе, и дорога смерти прошла бы стороной, но не стала бы уже.
Возрадуешься ли ты, что плачут в доме чужом, а не твоем? Если так, правнуки Кабиоховы виновны, и ты виновен. Кто должен умереть, чтобы сын отца твоего сказал: «Стало лучше»? Сколько радостных и алчных пришло в место, названное Дорой? Сколько ушло оттуда? Сколько там осталось? Кого из спасенных блистательный столкнет в яму, чтобы поднять упавших?
— Хватит! — почти выкрикнул Робер. — Не надо об этом…
— В сердце первородного много добра, но есть ли оно в делах его?
Мудрые немолодые глаза опустились. Енниоль медленно пил кэналлийское — то ли давал собеседнику время подумать, то ли устал говорить, а может, просто горло пересохло. Робер погладил Клемента, и тот благодарно пискнул. Смерти все равно, кто умирает, а людям — нет. Своего коня оплакиваешь дольше чужого ребенка, но стал бы ты спасать девочек Маризо, убивая других, тебе незнакомых? Проще всего расплатиться собой, но у тебя только одна жизнь.
— Лучше позабыть о том, что мешает делать. — Енниоль поставил пустой бокал и поднялся. — Место сына отца моего среди правнуков Кабиоховых. Лучше встретить неизбежное с народом своим, чем разойтись с бедой в пустыне.
— Вы возвращаетесь в Агарис? — понял Эпинэ. — Но ведь с ним что-то не так…
Гоган спокойно взялся за плащ:
— Город сердца моего умирает и убивает. Луна освещает мир Кабиохов, гнев ее не минует промешкавших, но сын отца моего призовет народ свой оставить испол ненный беды город и покинет его последним.
Поэтому они и понимают друг друга, первородный и правнук Кабиохов… Нельзя выжить, бросив тех, кто не может, не знает, не понимает. Достославный — заложник соплеменников, Повелитель Молний — Олларии и подхватившего его восстания. Тень и щит, как сказал Енниоль… Тень не может спастись в одиночку и не может быть свободна.
— Да пребудет над первородным милость Кабиохова, — тихо произнес гоган, — и да не коснется его гнев Луны.
— Я могу повторить вам то, что вы сказали мне в начале нашей беседы, — махнул рукой Иноходец. — Но вы сделаете по-своему, как и я… Что ж, помогай вам хоть Создатель, хоть Леворукий… Если б я мог молиться, я бы за вас помолился.
Граф Жанду, год назад проспоривший Марселю обед на четверых, бил крыльями и бойко курлыкал о величайшем счастье, здоровье Фомы, принцесс и прочих погодах. Марсель заверял дражайшего советника в ответном счастье и в том, что в Урготелле все здоровы, несмотря на дожди. Львиный Котик в растрепанных чувствах то вилял своим помпоном, то неуверенно взрыкивал, а перехвативший карету у самого посольства Ангерран Карли-он значительно улыбался. Жанду в ответ улыбался еще значительнее.
— Любезный граф, — перешел наконец к делу Карли-он, ныне подвизавшийся в церемониймейстерах, — экстерриор примет вас нынче же вечером, и ваши верительные грамоты тотчас лягут на стол его величества. Не сомневаюсь, вы удостоитесь высочайшей аудиенции в самое ближайшее время. Его величество Альдо Первый необычайно дорожит дружбой с великим герцогом Урготским.
— Его величество Фома высоко ценит чувства его величества Альдо, — сообщил Марсель и даже не поперхнулся.
— Со своей стороны я несказанно рад видеть вас в добром здравии, — перешел на личности Карлион. — Ваше возвращение стало для всех нас приятнейшей неожиданностью.
— А для меня стала приятнейшей неожиданностью перемена вашего положения, — осклабился Марсель, — вы ведь раньше не занимали государственных должностей…
— Карлионы могут служить лишь Раканам, — отрезал Ангерран, лет десять мечтавший хоть о каком-нибудь месте. — Только с приходом его величества я испытал непреходящее счастье служения Отечеству.
— Ваши чувства всегда делали вам честь, — поклонился Марсель. — Особенно те, которые вы оберегали и оберегли от кровавых ищеек Дорака.
— Граф Ченизу, — вмешался Жанду, — господин посол ждет вас в своем кабинете. Увы, состояние здоровья не позволяет ему встречать гостей на пороге.
— Как же это прискорбно, — закивал Марсель, благодаря папенькиным рассказам составивший собственное представление о хворостях маркиза. — Я немедленно поднимусь к его высокопревосходительству. Готти, лежать! Ждать! Советник, вы позаботитесь о нашем талигойском друге?
— Разумеется, — заверил граф Жанду. — Господин Карлион, не желаете ли отобедать? Могу предложить…
Подданные Фомы знали толк и в еде, и в дипломатии, Карлион был Жанду на один зуб. Марсель еще раз раскланялся и неспешно двинулся по лестнице вслед за лакеем, сдерживая навязчивое желание проверить, не отстегнулось ли пузо. Ив никогда не позволил бы себе пришить меньше пуговиц, чем следует, но голова понимала, а руки тянулись пощупать.
— Ваше высокопревосходительство, прошу вас. — Лакей распахнул дверь, и Марсель с головой нырнул в ароматную печь.
— Мой мальчик, — раздалось из поддувала, — какое счастье!
Дверь захлопнулась мягким кошачьим шлепком — изнутри ее обили чем-то стеганым. Предусмотрительно, но душно.
— Ваше высокопревосходительство, — Валме наугад поклонился багровеющему камину, — я счастлив засвидетельствовать вам свое почтение.
— И только? — обиделось огромное кресло. — Сын друга моей юности мог бы проявить больше чувств.
— Увы, — закатил глаза граф Ченизу. — Друг вашей юности и мой родитель лишил меня своего благословения и наследства, вследствие чего мои чувства растрепаны.
— Прискорбно, — вздохнуло кресло и выпустило из своих объятий темный силуэт. — Задвинь засов и поверни два ближайших к тебе шандала.
Марсель повернул, и книжный шкаф вежливо посторонился. Огоньки свечей услужливо пригнулись, потянуло прохладой.
— Это мой второй кабинет, — сообщил посол, — там я работаю, а здесь принимаю гостей, которым нет смысла задерживаться. Прошу! Кстати, из второго кабинета есть выход к Данару, а всего в доме шесть потайных выходов. Тебе придется их запомнить.
— Это несложно, в Валмоне их не меньше двенадцати, — успокоил хозяина Марсель, с наслаждением переводя дух. В рабочем кабинете было уютно, а на столике у дивана в безмолвном ожидании застыли бутылки и закуски.
— Как себя чувствует проклявший тебя родитель и как он выглядит? Постарел? — заботливо осведомился Габайру. Маркиз все больше напоминал графа Шантэри. Дядюшка был младше и глаже, но печеное яблочко остается яблоком, а посольская натура возрасту и вовсе неподвластна.
— Все зависит от того, когда вы расстались. — Прбкля-тый виконт с достойным Котика вожделением оглядел мясо и птицу. Выбор был впечатляющим.
— В последний раз мы виделись семь лет назад. — Посол сделал приглашающий жест, и Марсель решил не церемониться. — По пути в Урготеллу я завернул в Валмон, и мы провели чудесную неделю. Ты развлекался в Олла-рии и только что кого-то прикончил, о чем я и уведомил Бертрама. Тогда он выглядел неплохо, только несколько располнел.
— Сейчас он располнел уже не несколько. — Марсель подавил желание обойтись с перепелкой в желе с адуан-ской простотой. — Но, возможно, скоро похудеет.
— Кто-то толстеет, а кто-то и усыхает, — согласился Габайру, заправляя расшитую мимозами салфетку за воротник. — Лично я усох, но, как говорится, лучше усохнуть телом, нежели разумом. Итак, ты собирался вытащить герцога Алва из Багерлее?
— Что значит собирался? — возмутился Марсель. — Я это сделаю. С вашей помощью или без нее.
— Нельзя выпить уже выпитое, — не согласился дипломат. — Уже два дня, как Алва по доброй воле перебрался в Ноху к кардиналу Левию.
— Значит, меня прокляли зря, — с чувством произнес Марсель. — Досадно, что Ворон уверовал в Создателя именно сейчас. Впрочем, я еще успею на какую-нибудь войну.
— Бертрам зря не проклянет, — встал на защиту папеньки ургот. — Граф Ченизу в Ракане полезнее восьми капитанов Валме в Торке. Кстати, должен тебя огорчить, твои верительные грамоты со временем признают фальшивыми.
— С каким временем? — деловито уточнил Марсель, жуя перепелку.
— Умница! — с неподдельной нежностью произнес ургот. — Твои полномочия закончатся после восстановления в Талиге законной власти. Послом великого герцогства Урготского при дворе Фердинанда или же Карла Олларов являюсь я. Его величество Фома не признавал и не мог признать агарисского авантюриста даже временно, следовательно, подписанные им и ее высочеством письма и верительные грамоты являются фальшивыми.
— Ну, значит, быть мне мошенником, — согласился граф Ченизу. — Два подделанных письма и грамоты я привез, а где остальное?
— Здесь, — кивнул посол на инкрустированное эмалями бюро. — Когда закончишь с мясом, нажмешь тремя пальцами трех нижних пчел, откроется потайной ящик. Ракан будет удовлетворен.
— Я счастлив, — сообщил Марсель, обсасывая крылышко и сожалея об отсутствии Котика. — Ваше высокопревосходительство, помогите лишенному наследства послу разобраться в здешнем салате. Я читал письмо Альдо и беседовал с Тристрамом, но мои сведения явно с душком.
— И ты даже не представляешь, с каким. — Габайру блаженно улыбнулся. — На досуге я расскажу тебе о суде над Алвой в подробностях, а для начала тебе следует знать, что затея с треском провалилась. Кардинал Левий при помощи ее величества Катарины разнес в пух и прах те обвинения, которые не тронул сам Алва. Герцога оправдали, и Ракану пришлось приговаривать Ворона лично. Увы, мистерия была задумана в старогальтарском стиле, казнь обернулась поединком обвинителя с обвиняемым, что лишний раз свидетельствует о гибельности невежества. Его величеству пришлось проявить милосердие и отдать осужденного на поруки кардиналу в обмен на жезл Эрнани.
— Значит, теперь его величеству не хватает только меча, — уточнил Марсель. — Господин Габайру, Альдо Ракан в самом деле так глуп, как кажется?
— Тебе представится возможность сделать собственные выводы, — ушел от ответа ургот, — но этот человек дважды вынудил Алву положить шпагу. Сколько в этом его заслуги, а сколько удачи, мне непонятно.
— Вы сказали дважды? — не поверил своим ушам Марсель.
— По пути в Ноху Алву освободили. Кэналлиец имел все возможности отправиться восвояси, но предпочел вернуться. Я как раз гостил у его высокопреосвященства. Признаться, мы предполагали, что Ракан задумал убийство, но Спрут с Вороном спутали все карты.
— Давненько я не каялся, — Валме взялся за отложенный было кусок ветчины, — моя лишенная наследства душа требует утешения и очищения.
— Войти во внутреннюю Ноху можно лишь с разрешения его величества, — остудил молитвенный пыл Марселя Габайру, — а личные встречи с его высокопреосвященством запрещены даже герцогу Эпинэ. Разумеется, Дипломаты пользуются ббльшими свободами, но излишняя набожность вызывает у Ракана неодобрение.
— Ну и страна! — возмутился граф Ченизу. — Покаяться и то нельзя. Что ж, придется грешить впрок. Ваше высокопревосходительство, где в нынешней Ракане можно найти лилии и розы?
— Вы намерены нанести визит вежливости даме? — осведомился посол.
— Дамам, — уточнил Марсель, утром разорвавший написанное ночью письмо Франческе. — Я давно не утешал вдов и не расстраивал замужних дам.
Глава 7. РАКАНА (Б. ОЛЛАРИЯ)