Доклад: Глава 14. 10 страница
— Гарри, Седрик, я думаю, вам тоже пора возвращаться в свои гостиные, — директор говорил обычным тоном, но его глаза могли без дополнительной магической помощи замораживать воду.
— Да, господин директор, — дисциплинированно отреагировал Седрик и потянул за рукав всё ещё ошеломлённого всем произошедшим Гарри. — Пойдём, не тормози.
В Большом зале было пусто и тихо; шаги всего двух человек гулко отдавались по каменному полу.
— Скажи только, как ты сумел бросить заявку в Кубок? — Седрик нарушил молчание только тогда, когда они подошли к лестнице.
— Я её туда не бросал, — Гарри почувствовал себя чрезвычайно усталым. Сколько раз ещё он услышит этот вопрос? Сколько раз он прочтёт это в неприязненном взгляде? Сколько ему ещё доказывать, что он не тот верблюд, что нагадил у всех на дороге?
Седрик остановился и подцепил Гарри двумя пальцами за подбородок, заставив посмотреть в глаза.
— Правда?
— Правда, — досадливо выплюнул Гарри. — Какая тебе разница?
— Я просто хотел знать, — серьёзно сказал Седрик, убирая руку. — У всех о тебе разное мнение…
— И к какому же ты склонился? — поинтересовался Гарри скорее из вежливости, чем из любопытства.
— Я составляю своё собственное, — Седрик подмигнул Гарри.
— И каковы первые результаты?
— Мой двоюродный брат, — заговорщически сообщил Седрик, — которому сейчас восемь, растёт таким же милым и хамоватым. Правда, глаза у него серые, как у меня — это между вами главная разница.
— Твой двоюродный брат? — Гарри показалось, что он что-то пропустил.
— Ну да. Не в капусте же меня нашли, у меня полно родственников, — улыбнулся Седрик. — Серьёзно, вы одинаково ершистые.
— И ты сравниваешь меня со своим братом? — недоверчиво уточнил Гарри. — Я же слизеринец, змееуст и вообще псих опасный…
— Псих — это когда по вечерам споришь с Мерлином о том, что делал слон, когда пришёл Наполеон. У тебя, кажется, до этого ещё не дошло.
Создавалось странное ощущение, что Седрик относится к нему непредвзято и считает нормальным человеком. Вот только с чего бы это?
Гарри сощурился.
— Пока нет… как дойдёт, обязательно тебе об этом расскажу.
— Договорились, — тёмно-серые глаза озорно блестели, и Гарри помимо воли задумался о том, что было бы, имейся у него нормальный брат.
Не такой, как Дадли.
А, например, такой, как Седрик.
Вот только хрен ли Диггори так глупо шутит? На радостях, что стал чемпионом, говорит, не думая? Эйфорический бред, что-то вроде…
— Вот и отлично. А тебя там не заждались хаффлпаффцы, готовые качать на руках? — ненавязчиво намекнул Гарри.
— Тебя не любят в Слизерине, да? — спросил Седрик вместо ответа.
— Могу только повториться, Диггори — а тебе-то что за дело?
Седрик покачал головой.
— Это любимый вопрос Кевина.
— Кевина?
— Это тот мой двоюродный брат.
— А.
— Удачи тебе, — Седрик махнул рукой на прощание и быстрым шагом направился к своей гостиной.
Гарри долго смотрел ему вслед.
Не любят. Совсем.
И можно было только догадываться о том, что думают слизеринцы по поводу «вечного выскочки Поттера», отхватившего себе звание четвёртого чемпиона; впрочем, догадываться вполне уверенно.
Глава 7.
Сколько было уже боли, сколько,
Горько каждый день, так странно горько,
Но только роли не изменишь, и только…
Сколько будет ещё боли, сколько…
«Lumen».
— Привет, Потти, — Слизерин почти в полном составе ждал его в гостиной. — А мы тут обсуждаем твоё чемпионство, радуемся за тебя…
Малфой безбожно кривил душой. Видно было, насколько он в ярости; не требовались никакие особенные эмпатические способности, чтобы это узреть.
— Как мило с вашей стороны, — Гарри остановился у входа в гостиную, нащупывая палочку в кармане. — Я даже и не ждал… а где же сливочное пиво и шоколадные лягушки?
— Любишь же ты паясничать, Поттер…. — протянул Малфой. Остальные молчали, полностью отдавая блондину инициативу. — Вот, сегодня пошутил хорошо…
Гарри молчал, прислонившись к стене одним плечом. Каменная стена холодила кожу сквозь рубашку и мантию.
Малфой встал с дивана одним упругим движением, почти взлетел, и приблизился к Гарри — на фоне зелёного с серебром ковра шустро мелькали две шёлковые чёрные брючины, и от этого у Гарри зарябило в глазах.
— Скажи, Потти, как ты ухитрился обойти Возрастной Рубеж?
— Совсем ты двинулся, Малфи. Кто может обойти чары Дамблдора?
— Любимчик старого маразматика — почему бы и нет?
Гарри даже не понял сразу, кто именно имеется в виду под «любимчиком» — в первую секунду ему даже пришёл на ум Снейп, и Гарри даже удивился, зачем Снейпу понадобилось преодолевать Возрастной Рубеж, если декан Слизерина, во-первых, давным-давно взрослый, во-вторых, не ученик и участвовать в Турнире не может в любом случае.
Слова «любимчик» и «Снейп» соединились в его сознании с Малфоем, стоявшим в полуметре, и Гарри запрокинул голову, поддавшись приступу смеха — нервного, неостановимого, высасывающего силы, захлёбывающегося. Он ржал, как ненормальный, всхлипывал, растирал слёзы по щекам, сползая по стене на пол, который тоже был холодным, закатывался снова и снова.
— Похоже, последним умом тронулся, — прокомментировал Малфой тоном, который трудно было назвать сочувственным.
Гарри глубоко вдохнул и выдохнул несколько раз, прилагая невероятные усилия, чтобы не смеяться. Получалось с переменным успехом.
— Нет, Малфи, последнего ума лишился ты, как тебе ни грустно это слышать, — Гарри ухмыльнулся, глядя на Малфоя снизу вверх — как Гарри сполз по стене, так и остался, а блондину никакая смеховая истерика, тем более чужая, не мешала прочно стоять на ногах. — Я — любимчик Дамблдора? Большего бреда в жизни не слышал, веришь, нет… можно, конечно, назвать его настоящего любимчика, но я этого делать не буду…
— Отчего же нет, Потти?
— Оттого, Малфи, что дешёвым шлюхам важных вещей не рассказывают.
Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы предугадать возможную реакцию Малфоя на такое заявление. Подобного унижения перед лицом всей своей гвардии, Слизерина с первого по пятый курс, он не простит никогда и никому. Даже трупу врага. Даже разделанному на мелкие кусочки и скормленному свиньям трупу врага, над которым предварительно надругались… так, что-то воображение разыгралось. Нервы, нервы, от них все беды…
Кстати, а какого чёрта он вообще назвал Малфоя шлюхой, вне зависимости от того, что это правда? Зачем нарывался на открытый конфликт — пара запасных жизней по сусекам хранится?
Конечно, без конфликта так и так не обошлось бы… недаром же Малфой затеял этот, с позволения сказать, разговор.
Хэллоуин, несомненно, день тяжёлый…
Гарри откатился в сторону, пока Малфой осмысливал высказанное прямо в его аристократичный… хм, сказать «лоб» значило бы погрешить против истины, по обстановке лучше подошло бы «живот». Проход, ведший из гостиной в коридор, открылся, и Гарри встал на ноги уже в коридоре, крепко сжимая в руке направленную прямо на блондина палочку.
Малфой тоже успел выхватить палочку, и теперь ситуация была патовой.
— Ещё раз отправишь меня в лазарет, и тебя вышибут из школы, — предупредил Гарри, совершенно уверенный в обратном. То есть в том, что Малфой опять останется безнаказанным.
— Много мнишь о себе, Потти. Заработаю у Северуса ещё несколько отработок, только и всего…
— Задница-то не болит после «отработок»? — участливо поинтересовался Гарри.
Ему показалось, он слышит трепет навострившихся ушей слизеринцев.
— Потти, что ты пил? — поинтересовался Малфой после полуминутной паузы. — Или просто
* * *
* * *
, раз такое несёшь…
— Ах, это была твоя маленькая грязная тайна? — Гарри вскинул брови и покрепче сжал палочку. — Уж извини, обмолвился при твоих прихлебалах… или им всем ты тоже даёшь?
Малфой побелел попросту неправдоподобно; таким белым и прозрачным бывает узор на окнах зимой. Вот только окно обычно не произносит слившимися с остальным лицом губами (у окна, по большому счёту, нет ни губ, ни лица, и в данный момент Гарри казалось, что это куда более удачное устройство, чем человеческое):
— Avada Keda…
Гарри шарахнулся назад, прогибаясь и понимая с ужасающей чёткостью, что он не успевает, и луч третьего Непростительного сейчас попадёт ему в лоб — почти туда же, куда в своё время угодил Вольдеморт… «Прощай, сей мир, ты был не так уж и хорош, так что покидаю я тебя на Малфоев и прочих обезьян с гранатами, то бишь с Авадами… эй, это что, вот так всё и происходит?».
В гостиной раздался звук взрыва — уши Гарри на секунду заложило; повис густой чёрный вонючий дым… «Определённо, на том свете меня вряд ли вот так вот сразу встретили бы навозной бомбой!»
Малфой, как и большинство присутствовавших в гостиной, надсадно кашлял, не в силах выговорить конец проклятия.
«Это кто же мне такой подарок сделал?». Близнецов поблизости не наблюдалось, хотя купить у них бомбу-другую всегда мог любой. Другое дело, что вряд ли кому-то из слизеринцев пришло бы в голову в такой ответственный момент мешать Малфою и тратить на него запас не таких уж дешёвых бомб…
Гарри конспиративно отполз по стеночке к лестнице, шедшей наверх — вонь долетала и сюда, но уже далеко не такая концентрированная. Кажется, Малфой не намерен выскакивать и договаривать… Голова кружилась, смертельно хотелось лечь и расслабить мышцы, но сегодня ему явно не светило занять свою кровать.
Янтарный феникс перенёс его на Астрономическую башню — впервые после многих раз, когда Гарри оказывался у библиотеки. Разнообразие — это тоже неплохо…
Ночью здесь было довольно неуютно, учитывая, что начинался ноябрь — месяц, когда лужи покрываются льдом, но снега всё ещё нет, а есть только пронизывающий холод… Гарри содрогнулся от одного воспоминания о прошлых зимах и всерьёз задумался о том, как ему пережить следующую.
Бортик башни был достаточно широким, чтобы можно было там усесться, свесив ноги наружу; так Гарри и поступил, чувствуя, как влажный холод камня без особых усилий заползает под одежду и покрывает его всего гусиной кожей.
Темнота расстилалась перед ним лиловато-чёрным ковром, в котором, если присмотреться, выделялись цветные пятна: тёмно-зелёное Запретного леса, серебристое — озера, тёпло-жёлтое, как масло, хижины Хагрида — в её окнах все ещё горел свет.
Всё казалось слишком мирным, чтобы поверить в какие-то там Авады, Круциатусы, в четвёртых чемпионов для Турниров всего трёх Волшебников… «Пастораль, блин». Что-то яркое оранжево-красное, с размытыми очертаниями скользнуло перед ним и уселось на плечо.
— Здравствуй, Фоукс…
Феникс тихонько курлыкнул и потёрся головой о щёку Гарри; перья, с которыми не мог сравниться ни пух, на бархат, ни ещё что-нибудь, что традиционно считается мягким и нежным, слегка щекотали кожу.
— Ты всё знаешь, полагаю, — уныло продолжил Гарри, стараясь не думать о том, насколько это неблагоприятный признак — разговаривать с птицей, пусть даже с фениксом. Так скоро очередь и до Мерлина со слонами дойдёт… — И что мне с этим делать, ума не приложу…
Фоукс, разумеется, хранил молчание — как показалось Гарри, несколько даже одобрительное и выжидающее. И Гарри продолжил болтать, резонно решив, что выговориться во всём Хогвартсе ему всё равно больше некому:
— Я вот думаю, кто хочет моей смерти настолько, чтобы возиться с Кубком… тот же Малфой чуть сегодня не обошёлся без изысков, спасибо тому безымянному бомбометателю… Стал бы змеёныш так подставляться, если бы расстарался с Кубком для той же цели… Вольдеморт, конечно, тоже имеется в списке, но он ведь сидит где-то за высокими горами, за далёкими лесами, и носа в Шотландию не сунет, пока здесь Дамблдор… Либо у него в Хогвартсе есть шпион, что прискорбно… Нет, разумеется, это может быть и шутка… своеобразная такая… но слишком уж много для шутки приложено усилий. Знаешь, Фоукс, это всё настораживает. Убить меня можно много проще, посмеяться надо мной — тоже. Так к чему этот дурацкий Турнир? Много хлопот, много переменных… А что хуже всего, Фоукс, я нарушил обещание. Я же дал слово Биллу, что не буду в это ввязываться. Кто же знал, что меня на аркане втянут…
Гарри вздохнул и спрыгнул с бортика — обратно в башню. В углу площадки он прилёг, закутавшись в мантию, и Фоукс пристроился рядом, согревая замёрзшие щёки Гарри своими крыльями.
— Спокойной ночи, Фоукс, — пробормотал Гарри, прежде чем отключиться так быстро и качественно, словно падая в обморок.
Ему снилось, как он весь, целиком входит в огонь и выходит из него обратно под солнце, и языки пламени, тёплые, как любящие объятия, танцуют на его руках, волосах, одежде, лице, а он смеётся, подняв глаза к небу и не щурясь, когда огромное, неправдоподобно чёткое солнце наплывает ближе; оно словно хочет поздороваться с ним, младшим братом, кровным братом, потому что в его жилах тоже течёт огонь, нестерпимый для других, но единственно возможный для него самого…
Лучи солнца разбудили его и своей яркостью заставили сонно заморгать. Всё тело затекло и замёрзло, и Фоукса уже не было рядом.
Какой только бред не приснится, право слово…
* * *
Воскресные утра в Хогвартсе всегда не нравились Гарри меньше, чем все остальные, потому что можно было либо переждать, пока все уйдут на завтрак, и не встречаться с ними, либо, наоборот, уйти из спальни, пока все спят, и потом целый день их не видеть. С Locus Singularis жизнь стала вообще процентов на двадцать проще, но теперь… Гарри прикинул, сколько секунд он проживёт, появившись в поле зрения Малфоя, и понял, что секунд этих явно не хватит, чтобы произнести заклинание. И мантия-невидимка, как назло, осталась в комнате…
Так что это воскресное утро исключением не стало — Гарри решил попробовать подобраться к собственной кровати позже (он, конечно, мог бы спокойно перенести ещё один открытый конфликт, но попадать в лазарет перед первым туром ему не хотелось; к тому же от Авады его точно не вылечили бы). Есть не хотелось, а хотелось согреться — просто неимоверно мечталось. Над Хогвартсом светило солнце — впервые после многих недель непрерывных ливней — и Гарри отправился к озеру, старательно отгоняя от себя мысль о том, что ему страшно. Хотя ему было страшно — от смерти его отделяло вчера не более половины секунды. И если бы не бомба… только теперь, с утра, до Гарри дошло, как близко он был от того, чтобы встретиться с родителями, Квирреллом, Девоном Забини и многими-многими другими, которых он не знал по именам и никогда уже не узнает. Запоздало, но уже как есть…
Есть иногда вполне ощутимые плюсы от того, чтобы быть в числе лучших учеников — Гарри не составило ни малейшего труда высушить землю под деревом — вся почва была попросту жидкой грязью — и улечься на это сухое место; он немного перестарался, и земля потрескалась, как летом при сильной жаре. От земли и сухих бледно-жёлтых травинок шло лёгкое тепло, и Гарри вжимался в эти ощущения телом, как котёнок в ласкающую руку, зажмурившись, едва не мурлыча. Остро пахло сухостью и влажностью одновременно — невообразимый коктейль, странный, но приятный. Гарри, не открывая глаз, вживался в то, что ему дарили все остальные четыре чувства, и благодаря сосредоточенности без труда уловил издалека шаги по грязи и запах дорогого одеколона. Этот одеколон был определённо знаком Гарри…
— Здравствуй, Поттер, — подошедший первым нарушил тишину.
— Не могу сказать тебе того же, Забини, потому что не хочу, чтобы ты здравствовал, — хмуро ответствовал Гарри; глаза всё же пришлось открыть — хоть он и был наготове, глупо было лишать себя зрения, когда, возможно, предстоит драка.
— А я хочу, чтобы ты здравствовал. Herbesca!
Забини сел рядом на пятачок земли, густо заросший высоченной травой по мановению палочки слизеринца. Гарри неохотно оторвался от земли и тоже принял сидячее положение.
— С чего бы это? Я помню по прошлому году твою неоценимую заботу…
Забини вертел палочку в руках — кажется, не столько желая что-нибудь колдануть на обнаглевшего Поттера, сколько ради того, чтобы сосредоточиться.
— В прошлом году я дважды спасал тебе жизнь, если помнишь.
— При этом изнасилование и пощёчина, надо полагать, бонусы?
— Ты невозможен, Поттер! — вспылил Забини, но тут же явным усилием воли заставил себя успокоиться. — А как насчёт того, что это я вчера бросил навозную бомбу в гостиной?
— Откуда я знаю, что это был ты? — равнодушно пожал плечами Гарри. — Из всего нашего опыта, так сказать, общения не вытекает, что ты непременно скажешь мне правду. Скорее, наоборот. И вообще, может, пока я тут с тобой лясы точу, за кустом притаился Малфой в засаде, и как только я отвлекусь, он выпрыгнет с воплем «Авада Кедавра».
Забини негромко рассмеялся.
— Нет, не притаился. Он сейчас в гостиной сочиняет тысячу самых страшных смертей лично для тебя. Какого хрена, позволь узнать, ты вчера назвал его шлюхой?
— А что, не так, что ли? И вообще, Забини, ты мне мамочка или там гувернантка, а? Не учи меня жить, и я не научу тебя, как полагается правильно кричать под Круциатусом.
—
* * *
ты, Поттер, — задумчиво сказал Забини, рассматривая Гарри так серьёзно и пытливо, словно наблюдал результат смешения в котле двух взрывоопасных ингредиентов. — Злобная
* * *
.
— Кто бы говорил, — фыркнул Гарри и встал. Утро было безнадёжно испорчено. — Я хотя бы не насилую никого…
— Да ты достал меня своим изнасилованием!!! — взорвался Забини, во мгновение ока оказавшись на ногах; Гарри, в процессе полёта к дереву в результате жёсткого хука справа по много раз ломаным прежде рёбрам, мысленно пообещал оторвать себе голову за утерю бдительности. Расслабился, кретин…
— Я был бы,
* * *
, просто счастлив, принадлежи оно кому-нибудь другому, — процедил Гарри, прижимая левую руку к больному месту; под ладонью пульсировала кровь, бешено, нервно, отстукивала так быстро, как будто была опаздывающим поездом.
— Я тебя когда-нибудь убью, Поттер, — устало выдохнул Забини, опуская руку с разбитыми костяшками пальцев — перестарался. Гарри показалось даже, что Забини в отчаянии, но с чего бы это?
— Смотри, как бы наоборот не вышло, — Гарри направлял кончик палочки на Забини; палочка подрагивала в руке, но на исход возможного заклинания это так или иначе не влияло.
Забини отступил на шаг, сразу же с хлюпающим звуком провалившись в грязь сантиметра на три.
— Дурак ты, Поттер, и дальше своего носа не видишь…
— Того, что вижу, мне вполне хватает, — холодно сказал Гарри. — Играй в свои змеиные игры с кем-нибудь другим, Забини. Можешь пойти к Малфою и вместе с ним заняться тем, чем вы занимались три года.
— Это чем же? — Забини ухмыльнулся уголком рта.
Почему-то именно этот жест донельзя взбесил Гарри.
— Можете потрахаться, а можете вместе строить планы моей смерти. Оба занятия у вас с ним ключевые. Кстати, что это ты такой дружелюбный стал — забыл о братце?
В глазах Забини вспыхнул недобрый огонёк; Гарри почувствовал предвестье знакомого холодка опасности, готового обжигающей струйкой пролиться вниз по позвоночнику.
— Не забывайся, Поттер. Я всё помню.
— Тогда проваливай отсюда вместе со своими тайными планами и хорошей памятью к такой-то матери, — предложил Гарри. — Не знаю, какого чёрта ты сюда явился, и знать не хочу. Если опять будет магическая драка, угадай, кто победит?
Забини молчал. Гарри прищурился.
— Иди, Забини, пока жив и здоров. Я сегодня отчего-то добрый и не хочу конфликтов, но это не значит, что я их избегаю всеми силами. Пока-пока.
Забини молча развернулся на каблуках и ушёл в сторону Хогвартса. Гарри, опустив палочку, пальцами левой руки осторожно ощупывал пострадавшую при ударе область. Вроде бы просто синяк, кости целы. «И на том спасибо. И спасибо, что он не спросил, как я подал заявку — куда бы потом труп девать? В озере только утопить…»
Гарри грызло иррациональное чувство, что он где-то крупно напортачил; вот только он никак не мог понять, где и как.
До обеда он неприкаянно бродил по замку и окрестностям, следя за тем, чтобы никому не попасться на глаза. Как только на горизонте начинали маячить очертания хоть какого-нибудь живого существа, пусть даже Гермиониного Косолапсуса, Гарри резко заворачивал в соседний коридор или прятался за ближайшее дерево — в зависимости от того, где находился. Делать ему совершенно нечего, и он даже думать не хотел о том, чтобы пойти и пообщаться с кем-нибудь — хотя ему было очень тоскливо. Примерно так же, как первые одиннадцать лет жизни — потом его существование хоть чуть-чуть скрашивали разнокалиберные гриффиндорцы…
В результате Гарри, намотав много километров по территории и коридорам школы, вернулся туда, откуда начал — к дереву, по которым сидел. Землю пришлось сушить снова, потому что солнце, ясное дело, ещё не справилось с грязью. «Всё возвращается на круги своя…»
Гарри сидел с закрытыми глазами, прислонившись к дереву спиной, чувствовал, как царапает даже сквозь одежду заскорузлая кора, и составлял в уме список того, чего бы ему хотелось. Довольно бесполезное занятие это было пропитано саможалением в больших масштабах и горечью — такой сильной, что она, казалось, выступала на языке; Гарри морщился и почти судорожно сглатывал.
«Первое, я хочу не участвовать в этом дурном Турнире. Второе, я хочу никогда, ни за что не учиться в Слизерине. Третье, я хочу, чтобы никогда не было прошлогоднего изнасилования, и чтобы я мог до сих пор любить Фреда и Джорджа и каждый день говорить «спасибо» всему миру, что они есть… ой, млин, что-то потянуло меня в розовые сопли… Четвёртое, хочу, чтобы Билл понял, что я не сам в это влез, и не завёл себе в Египте нормальную, женского пола и спокойного характера, невесту. Пятое, хочу, чтобы мне больше не было больно. Шестое, чтобы эти
* * *
, Малфой с Забини, сгинули в заднице у гиппогрифа навсегда… Седьмое… хочу, чтобы были солнце и небо. Всегда. И хватит с меня. Всего ничего хочется, ага…»
— Гарри?
Гарри дёрнулся, как от удара током и вскочил; дыхание ещё не выровнялось толком, когда он сообразил, что вовсе не стоило так остро реагировать на голос Фреда Уизли. Джордж тоже был здесь, но голоса пока не подавал.
— Д-да? — он ничего не мог с собой поделать. При виде близнецов в голове всплывали сцены изнасилования… их лица — издевающиеся над ним, упивающиеся его болью… их голоса — насмешливые, злые… и то, что Гарри отлично знал, чьи на самом деле то были голоса, ничего не меняло. Его разум пасовал здесь, отдавая пальму первенства эмоциям, в которых царили разброд и шатание, как среди гоблинов накануне восстания.
Близнецы синхронно прикусили губы, и Гарри показалось, он чувствует, как во рту у них обоих возникает привкус той же самой горечи, от которой сам он не может избавиться.
— Мы только хотели спросить, как ты…
— …и предложить тебе всё-таки пойти на обед. Тебя же ветром уносит…
— …тебя ведь не было на завтраке…
— Фредди, Джорджи, — перебил их Гарри неожиданно для себя. — Что вы думаете о моём чемпионстве?
— Если найдём ту сволочь, которая тайком кинула твоё имя в Кубок…
— …удавим сразу, потому что ты можешь пострадать в этом идиотском Турнире…
— …а почему ты спросил?
На щеках у Гарри проступило румянец стыда, нервный и неровный.
В близнецах не получалось даже разочароваться. Собственно, их можно было только любить… но и этого он больше не мог. «Всемогущий Мерлин, тварь ты этакая, за что ты надо мной так глумишься?».
— Да так, просто… я это… я не голоден.
Фред и Джордж всегда видели его насквозь, куда лучше даже, чем прозревал сквозь парты волшебный глаз Аластора Грюма, и в этом отношении ничего не изменилось. Джордж вытащил из одного кармана мантии довольно большой бумажный свёрток, а из другого — флягу, ту самую, из которой его поили тыквенным соком летом перед вторым курсом, когда близнецы забрали его от Дурслей; Фред выудил жестом фокусника из своего нарукавного кармана, лично нашитого на мантию (Гарри присутствовал при этом действе), маленький флакончик. Всё это было протянуто опешившему Гарри.
— Мы так и подумали…
— …в свёртке бутерброды…
— …во фляге сок…
— …ты всё же можешь и проголодаться когда-нибудь…
— …а во флаконе зелье для твоей иммунной системы…
— …то самое, которое мы прошлым летом при тебе изобретали…
— …ты же наверняка всё утро здесь сидишь, на ветру…
Гарри чувствовал бы себя менее ошеломлённым, если бы на голову ему сейчас свалился Вольдеморт и вполне дружелюбно предложил станцевать джигу. Забота… о нём забота… хоть и разговаривают они теперь на уровне «привет-пока»… хоть он и шарахается от звука их голосов, как последний параноик…
— Спасибо… — правила хорошего тона — незаменимая вещь в ситуациях, когда тебе просто нечего сказать…
— Не за что, — покачал головой Фред.
— Мы же тебя любим, — добавил Джордж. — Забыл?
Гарри похлопал ресницами в знак того, что он ещё не совсем в трансе, но ни слова больше выдавить из себя не сумел; правила хорошего тона, и те оказались бессильны.
— Посидит — вспомнит, — решил Фред; в синих глазах, светлых и кристальных, как небо ясным осенним утром, плескались одновременно и веселье, и застарелая, густая какая-то грусть. Гарри взглянул на Джорджа; ему показалось, что близнецы — сообщающиеся сосуды, и эмоции одного — непременно и эмоции другого: во взгляде Джорджа читалось то же самое пронзительное, бьющее по нервам сочетание.
— Обязательно вспомнит, — согласно отозвался Джордж — больше для Гарри, чем для брата, потому что близнецы, без сомнения, поняли друг друга и без слов. — Не будем мешать тебе, Гарри…
— …вдруг ты всё же заглянешь в свёрток, — подытожил Фред. — Там много всякого интересного…
Они улыбнулись Гарри — одновременно и несколько вымученно, словно заранее репетировали — и ушли к замку, оставив Гарри стоять с полными руками принесённых вещей и смотреть вслед двум тонким высоким фигурам в тёмных ученических мантиях; фигуры венчались ярко-рыжими шевелюрами, и солнце путалось лучами в мягких — Гарри всё ещё помнил, насколько мягких («мягких, как перья из подушек, что вечно застревали у них на висках, а ещё у обоих на затылке есть жёстковатый хохолок, стоящий торчком, у Джорджа свешивающийся кончиком направо, у Фреда налево…») — прядях, создавая подобие нимбов. «Сравнил я, конечно…». А ещё Гарри казалось, что солнце так и норовит погладить близнецов по головам, как это часто делал когда-то он сам.