Доклад: Глава 14. 1 страница
Никто не знает, что происходит в действительности
в пределах данной организации.
Следствие Джонсона.
— Бред какой-то, — слабым голосом сказала Гермиона.
Гарри вставил свою лепту:
— Как получилось, что он выжил?
— Когда я зажал его в угол на той улице, он заорал во всё горло, чтобы каждый услышал, будто бы я предал Лили и Джеймса. А потом, прежде чем я успел послать в него заклятие, он взорвал пол-улицы, убил всех в радиусе двадцати футов и скрылся в водостоке, смешавшись с другими крысами… — Блэк смотрел на Струпика, и на этот раз его взгляд искрился неподдельной ненавистью.
— Но я одного не понимаю: если Вы были Хранителем Секрета моих родителей, как он сумел их выдать?
— Я виноват, Гарри. — Блэк сжал кулаки. — В последний момент я убедил Лили и Джеймса воспользоваться услугами Питера, убедил их, что лучше будет назначить Хранителем Секрета его, а не меня… Я виноват и признаю это… Так уж вышло, что в ночь, когда они погибли, я отправился проверить, в порядке ли Питер. Когда я прибыл туда, где он прятался, его уже не было. Но и следов борьбы тоже не было. Мне это показалось более чем странным. Я испугался. Поспешил к дому твоих родителей. И когда я увидел разрушенный дом, их тела… я понял, что сделал Питер… что я сам наделал...
— Но, профессор Люпин… Струпик никак не может быть Петтигрю… это не может быть правдой, вы же знаете, что не может… — Гермиона робко пыталась вразумить всех присутствующих.
— Почему это не может быть правдой? — Люпин был спокоен, как на уроке.
— Потому что… потому что о том, что Питер Петтигрю — анимаг, должно было быть известно. Мы проходили анимагов с профессором Макгонаголл. И я, когда делала домашнее задание, читала про них: в министерстве магии хранятся данные на всех магов и ведьм, которые умеют превращаться в животных; на каждого есть досье, в котором всё обозначено: в какое животное они превращаются, каковы особые приметы и всё прочее… я даже специально ходила посмотреть в списке профессора Макгонаголл… В этом веке существовало всего семь анимагов, а имени Петтигрю в списке не было...
Ремус расхохотался.
-Ты, как всегда, права, Гермиона! — согласился он. — Но в министерство не поступало сведений о том, что в Хогвартсе есть три незарегистрированных анимага.
— Сохатый, Бродяга и Хвост? — тихо спросил Гарри.
— Да, — кивнул Люпин. — Вкратце говоря, они все стали анимагами из-за меня.
Люпин завёл довольно длинный рассказ, и все, кроме повизгивающего и выцарапывающегося Струпика и не сводившего с крысы огненного взора Блэка, слушали внимательно.
— Я был совсем маленьким, когда меня укусил оборотень. Мои родители перепробовали все средства, но по тем временам лечения не существовало. То зелье, которое готовит для меня профессор Снейп, изобретено совсем недавно. Оно делает меня безопасным. Я принимаю его за неделю до полнолуния, и у меня сохраняется способность разумно мыслить… тогда я лежу, свернувшись клубком, в своём кабинете — этакий безобидный волк, практически одомашненный — и жду, пока луна пойдёт на убыль. А вот до изобретения Аконитового зелья я раз в месяц становился настоящим чудовищем. Об учёбе в Хогвартсе нечего было и мечтать. Никто из родителей не согласился бы подвергать своих детей такой угрозе. Но как раз в то время директором школы стал Дамблдор. Он сочувствовал моей болезни. Сказал, что, при условии соблюдения определённых мер предосторожности, у него нет возражений против моего обучения в школе. Дракучую Иву посадили из-за того, что я поступил сюда. Этот дом и тоннель, который сюда ведёт, построили специально для меня. Раз в месяц меня переводили из замка в это место, и здесь я превращался. Дерево у входа в тоннель не давало мне проникнуть обратно в замок, пока я был опасен. Трансформации были мучительны, но я был счастлив. У меня впервые в жизни были друзья: Сириус Блэк, Джеймс Поттер и Питер Петтигрю. И они не могли не заметить, что раз в месяц я куда-то исчезаю. Я придумывал разные отговорки. Врал, что моя мать больна, и я должен навещать её, чего только не сочинял… Я боялся, что они отвернутся от меня, если узнают, кто я на самом деле. Конечно же, они, как и ты, Гермиона, быстро обо всём догадались...
— Но они не отвернулись от меня. Ничего подобного, они сделали ради меня нечто такое, что не просто облегчило мои страдания во время трансформаций, наоборот, эти периоды стали лучшим временем моей жизни. Мои друзья стали анимагами. У них ушло почти три года на то, чтобы это сделать. Твой отец и Сириус были одними из лучших учеников, но, кроме того, им ещё и повезло, потому что превращение в животное может пойти совершенно не так, как ожидаешь. Наконец, в пятом классе все они научились превращаться в зверей. Оставаясь людьми, они не могли составить мне компанию, но зато в виде животных… Оборотни опасны только для людей. Каждый месяц мои друзья выбирались из замка под мантией-невидимкой Джеймса, превращались в животных… Питер, самый маленький, пробирался под ветвями Дракучей ивы и нажимал на нарост, который её обездвиживает. Потом они пробирались ко мне по тоннелю. Под их влиянием я становился менее опасен. Тело моё было волчьим, но сознание, когда они были рядом — нет.
— Но почему Вы не рассказали Дамблдору, что Блэк — анимаг? — недоумённо уточнила въедливая Гермиона. — Вы же весь этот год считали его преступником…
Люпин замолк. И Гарри неожиданно понял, почему.
Ворох чужих эмоций нахлынул на него, как солнечный луч.
Тепло, свет, счастье… жаркое, нетерпеливое желание… восхищение, поклонение… уют в объятиях, о которых мечтал так давно… радость-счастье-Боже-мой-Мерлин-спасибо-так-хорошо-так-неправильно-так-чудесно… пьянящее чувство свободы… кружащее голову чувство обладания, присвоения… мой, мой по праву… любовь, любовь, любовь, жгучая, преданная — в обоих смыслах преданная… шок, боль, горечь, неверие, усталое смирение… слёзы, слёзы, по ночам в подушку — жарко, и душно, и больно, больно до предела… как-он-мог-как-он-мог-как-он-только-мог-ненавижу-презираю-забыл-люблю… Люблю!
Гарри отчаянно потряс головой, выбираясь из водоворота чужих чувств, почти что мыслей — таких ярких он раньше не чувствовал ни у кого, даже у самого Ремуса. Должно быть, эти конкретные были так сильны, что их почувствовал бы даже совсем невосприимчивый к этому человек.
Почему не рассказал? Потому что не смог выдать того, кого до сих пор любил.
Люпин открыл было рот, чтобы что-то объяснить, наплести какую-то ложь — потому что правду он никак не мог рассказать Рону и Гермионе — но Гарри торопливо вскинул руку.
— Не рассказал, и не рассказал, — безапелляционно заявил Гарри.
Все присутствующие уставились на него с немым вопросом: «Ты ни обо что не стукался головой, Гарри?». Самое обидное, что так сделал даже Ремус, которого Гарри в некотором роде выручил.
— Сейчас это не имеет значения. Нам важно доказать, что Сириус невиновен, — Гарри до смерти захотелось хлопнуть себя по болтливому рту, но вылетевшего слова было уже не поймать. С какой, спрашивается, стати, он назвал Блэка по имени?
К счастью, сам Блэк был так щенячьи счастлив по тому поводу, что крестник зовёт его по имени, что не стал долго интересоваться причинами.
— Гарри прав, — поддержал он. — Ремус…
— Рон, отдай мне Питера, пожалуйста, — мягко попросил Люпин.
Рон сильнее прижал Струпика к груди.
— Бросьте, — уже бессильно проговорил он. — Что, Блэк сбежал из Азкабана только за тем, чтобы достать Струпика? То есть… — Он взглянул на Гарри и Гермиону в поисках поддержки. — Ну, хорошо, допустим, Петтигрю умел превращаться в крысу — крыс кругом полным-полно — откуда Блэку знать, какая конкретно ему нужна, после стольких-то лет в тюрьме?
Блэк молча запустил худую длиннопалую руку в карман и извлёк оттуда мятую бумажку. Разглядив её, он протянул неровно вырванный из газеты лист остальным.
Это была фотография Рона с семьёй, появившаяся в «Ежедневном пророке» прошлым летом. На плече у Рона сидел Струпик.
— Откуда ты это взял? — спросил поражённый Люпин.
— Фадж, — коротко ответил Блэк. — В прошлом году он приезжал с инспекцией в Азкабан, и я попросил у него газету. И на первой же странице увидел Питера… на плече у этого паренька… Я сразу его узнал… я столько раз видел, как он превращается… А в газете было сказано, что мальчик, его хозяин, осенью возвращается в школу… в Хогвартс… где Гарри...
— Бог ты мой, — тихо воскликнул Люпин, переводя глаза с фотографии на Струпика и обратно. — Передняя лапа...
— Что с передней лапой? — вызывающе поинтересовался Рон.
— У него нет пальца, — объяснил Блэк.
— Ну конечно… — торжествующе — всё стало на свои места — выдохнул Люпин. — Так просто… просто гениально… он сам его себе отрезал?
— Прямо перед тем, как превратиться, — кивнул Блэк. — А в министерстве решили, что я убил его настолько зверски, что от него один только палец и остался… Всё, Ремус, пора заканчивать с этим.
— Рон, дай мне Струпика, — повторил Люпин. — Если это обычная крыса, заклинание ей не превратит, а анимага вернёт в человеческое обличье.
Рон раздумывал долго; на его лице отражалась мучительная внутренняя борьба. Наконец он протянул уже и вовсе впавшего в панику Струпика Люпину.
— Спасибо, Рон. Animagum restituo!
Бело-синяя вспышка ударила в Струпика из палочки Люпина; крысу подбросило в воздух и завертело — Рон негодующе закричал — а потом уронило обратно на пол, и началось превращение.
Это походило на нечто ирреальное: ускоренно, неестественно быстро поднималась голова, отрастали конечности, увеличивалось туловище. И вот Питер Петтигрю во всей жалкой красе стоял перед ними; остроносый, со слезящимися глазами, с лысиной на затылке, едва ли не ниже Гермионы, неприятно обвислый — как будто долго был толстым, а недавно стремительно похудел. Он нервно сглатывал и бросал на дверь взгляды исподлобья — явно мечтал смыться.
Истинный предатель был жалок. Гарри не мог взъяриться на него — ему было попросту противно; так противно не было даже на Зельях, когда они голыми руками чистили ещё живых зловонных слизняков (эти твари, будучи разделаны после смерти, теряют львиную долю своих свойств, и, очищаемые живыми, всё время норовят удрать из рук, и пользуются своим защитным механизмом, щедрым даром матушки-природы: отвратительной вонью, которая отбивала у любого живого существа охоту следовать за слизняком — пусть себе валит, куда вздумается, и воняет другим неудачникам).
— Ну, здравствуй, Питер, — Люпин говорил приветливо, и только жёлтый огонь карих глаз выдавал его гнев.
— Давно не виделись, старый приятель, — Блэк даже не старался скрыть ярой ненависти, сделав шаг вперёд, к Петтигрю. — Что же ты прятался все эти двенадцать лет? В Азкабане до меня доходили разные слухи, Питер… Там много бывших приспешников Вольдеморта, и все они уверены, что некий двойной агент предал их — ведь это по твоей наводке Вольдеморт отправился к Поттерам и погиб… А ведь не все бывшие Пожиратели Смерти оказались в Азкабане. Очень многие на свободе, выжидают, притворяясь, что осознали свои ошибки… Если они узнают, что ты жив, Питер...
Петтигрю отшатнулся.
— С-сириус… о чём ты… не понимаю…
— Как ни странно, в своём непонимании ты одинок, Питер, — вставил Люпин.
— Я ни в чём не виноват, — попытался возразить Петтигрю. — Приспешники Тёмного Лорда охотились за мной потому, что из-за меня один из их лучших людей оказался в Азкабане: шпион, Сириус Блэк!
Лицо Блэка исказилось, и сразу стало понятно, что ещё недавно он был огромной собакой, способной порвать такого вот Петтигрю напополам одним движением мощных челюстей.
— Да как ты смеешь? Я — шпион Вольдеморта?!!! Скажи, я когда-нибудь имел склонность увиваться вокруг сильных и властных людей? Но ты, Питер!.. Не могу понять, почему я сразу не догадался, что это ты — шпион? Ты же всегда любил, чтобы у тебя были покровители, которые могут о тебе позаботиться! Сначала это были мы… мы с Ремом… и Джеймс...
Петтигрю судорожно сглотнул и обвёл взглядом лица собравшихся в Визжащей Хижине. На этих лицах было написано одно и то же: приговор. Обжалованию не подлежавший. Пусть даже Рон и Гермиона до сих пор не понимали всего до конца, они безоговорочно доверяли Гарри, и следовали за ним, какое бы решение тот ни принял.
— Ты должен был понимать, — мягко произнёс Люпин, — что если тебя не убёт Вольдеморт, это сделаем мы.
— Гарри… ты не мог бы одолжить мне палочку? — Блэк посмотрел Гарри в глаза.
Но Гарри колебался.
— Постойте, — сказал он, хмурясь. — Сириус… — «семь бед — один ответ…». — Тебя надо оправдать официально. Не можешь же ты всю жизнь скрываться от авроров. А без вот этого куска дерьма это будет гораздо труднее. Министерству нужен кто-то, кем можно потрясти перед общественностью в качестве трофея. И если Фаджу всё равно на самом деле, кем — тобой или настоящим предателем — то мне нет.
Глаза Блэка сверкали в полутьме хижины так ярко, словно излучали собственный свет: тёмно-синий, почти чёрный, угольный — восходящий из самых глубин огня, умирающего в сердцевине угля. Слова Гарри были тем больше для него ценны, чем меньше он их ждал.
— Ты прав, Гарри, — смирённо согласился Блэк, полминуты назад готовый голыми руками разорвать Петтигрю на сотню маленьких крысят. — Его нужно доставить в Министерство…
Гарри заподозрил, что при должном желании может вертеть Сириусом, как хочет — тот так счастлив был увидеть своего крестника, разговаривать с ним, слышать от него, что ему не безразлична его, Сириуса, судьба, что согласился бы на всё, что угодно, от кражи Статуи Свободы среди бела дня до прополки клумбы с флоксами; при условии, конечно, что предложение того или иного дела исходило от Гарри лично. Такая безоговорочная власть над другим человеком заставила Гарри занервничать и привычно облизнуть губы, но прямо сейчас он никак не мог изменить ситуацию.
В конце концов они условились на том, что Люпин свяжет Петтигрю, и последнего под конвоем поведут наружу, на встречу с Фаджем, который очень кстати находится сейчас в Хогвартсе. Но как только Петтигрю попробует превратиться по дороге и сбежать, то живо узнает на собственной покрытой проплешинами шкуре, легко ли отразить Аваду Кедавру.
Идти по тоннелю было непросто: Рон с шиной на ноге (никто из присутствовавших в хижине не умел лечить, как мадам Помфри), еле ковылял, опираясь на руку Гермионы, Люпин не сводил внимательного взгляда с Петтигрю, опутанного верёвками, как коконом. Гарри и Сириус сами собой как-то оказались вместе в арьергарде процессии.
— Гарри… — нерешительно начал Сириус после битых десяти минут молчаливого пробирания по тоннелю.
— А?
— Ты знаешь… твои родители… они назначили меня твоим опекуном, если с ними что-нибудь случиться… отдать тебя магглам или не отдавать — это решал Альбус Дамблдор…
— И… что?
— Я, конечно, пойму, если ты не захочешь уезжать от дяди с тётей, — неуверенно пробормотал Блэк. — Но… ну… может быть, ты хотя бы подумаешь об этом… Как только с меня снимут обвинение… вдруг ты захочешь… жить в другом месте...
Гарри, неловко дёрнувшись, ударился головой о потолок. От неожиданной боли на глазах выступили слёзы, но Гарри не обратил внимания.
— Жить с тобой? Уехать от Дурслей?
— Я понимаю, ты не хочешь, — сбивчиво заговорил Блэк, разом как-то сникнув. — Я просто думал, что… я понимаю, конечно… я…
— Это я-то не хочу? — перебил его Гарри, расплываясь в широченной, совершенно блаженной, почти слабоумной улыбке. Небо в алмазах открывалось ему (и вовсе не потому, что он снова ударился головой о потолок, забыв за таким волнующим разговором следить за высотой тоннеля). — Конечно, хочу!!! Я очень хочу уехать от Дурслей! У тебя есть свой дом? А когда можно будет туда переехать?
Блэк круто развернулся, затормозил и посмотрел Гарри в лицо, словно пытаясь найти там знаки того, что это была жестокая шутка, которой он имел неосторожность поверить.
— Ты хочешь этого? — уточнил Сириус почти недоверчиво. — Ты… серьёзно?
— Разумеется! — Гарри осторожно обхватил ладонью пальцы Сириуса — холодные, сильные, кожа на них загрубела и покрылась мозолями. — Только… тебя не смущает, что я…
— Что ты что?
— Что я слизеринец, — выдавил из себя Гарри. Признаваться в этом давно и прочно известном всем, кому было интересно, факте, было отчего-то мучительно стыдно, как будто рассказывать постороннему, что до сих пор иногда не успеваешь в туалет. Последняя проблема, к счастью, обошла Гарри стороной, но его собственная, серебристо-зелёная, представлялась ему ничуть не менее постыдной.
Блэк усмехнулся.
— Вся моя семья была в Слизерине. Все Мерлин-помнит-сколько-поколений Блэков носили зелёные с серебром шарфы. Только я попал в Гриффиндор, и сам до сих пор не знаю, почему. Так что никаких проблем, Гарри.
Гарри не сдержался: привстал на цыпочки и поцеловал Блэка в щёку. Четвёртый человек в его жизни, готовый принять его таким, как есть — безо всяких условий, без требований, без претензий к чему-либо (в первую очередь, к факультету, ибо во всём, что от него зависело, Гарри мог быть, если хотел, прекраснейшим образцом послушного хорошего ребёнка).
И именно в этот момент они выбрались наружу из тоннеля.
В тёмном школьном дворе было тихо; окна замка не светились — надо полагать, потому что нормальные люди давно отправились спать. Гарри не обращал внимания на какие-то подозрительные звуки вокруг, погруженный в свои мысли: он уедет от Дурслей! Он будет жить с Сириусом Блэком, лучшим другом своих родителей… чёрт побери, возможно, он даже полюбит каникулы.
Тучи величаво плыли по небу, и одна из них соизволила отползти в сторону, позволяя полной луне залить светом все окрестности. Люпин резко остановился, и обеспокоенно взглянувший на него Гарри увидел, что он мелко дрожит, и весь силуэт преподавателя ЗОТС как-то окостеневает.
— Ремус, ты принимал зелье? — обеспокоенно крикнул Сириус.
— Не-ет… за… а… был… — говорить дальше Люпин не смог — человеческое горло скрутило судорогой трансформации, и слова перешли в яростный вой боли. Волчий вой.
— Бегите! — заорал Сириус Гарри, Рону и Гермионе, которые пялились на происходящее с лицами умственно отсталых, попавших на лекцию по гидробиологии для четвёртого курса университета. — Бегите, он опасен!!
Но ведь Рон не может бежать! У него сломана нога! Гарри кинулся на помощь Гермионе.
Большая чёрная собака сцепилась с оборотнем в жестком клинче; силы были примерно равны. В ход шли зубы, когти и откровенно подлые приёмы, за которые любой рефери удалил бы бойца с ринга к чёртовой матери. Пасть к пасти, один пытался перегрызть второму горло, другой отчаянно старался обезвредить первого…
Гарри заворожённо следил за схваткой, закусив нижнюю губу. Любой из двух худших исходов драки был для него одинаково нежелателен. И из оцепенения его вывел только крик Гермионы, увидевшей, как Петтигрю, воспользовавшись моментом, превращается в крысу и убегает прочь, куда-то к Запретному лесу. Крыса легко затерялась в траве прежде, чем Гарри успел обездвижить её заклинанием.
Вой и рокочущий рык пронеслись над двором, отдаваясь в ушах разноуровневой вибрацией; оборотень, выдравшись из зубов и когтей пса, бежал к лесу.
— Сириус, Петтигрю сбежал! — попытался предупредить Гарри, но его крик был с лёгкостью заглушен чужим паническим воплем:
— Оборотееееень!!!!
Чужой вопль принадлежал Малфою; оба, Малфой и Забини, обнаружились поблизости — и Гарри было решительно непонятно, что они здесь делали в такой час. Хотя в данный конкретный момент — спасались от оборотня, который, к слову, как умный волк, не обращал на слизеринцев никакого внимания — так и отравиться ведь недолго…
Притормозив перед Гарри, Роном и Гермионой, Малфой и Забини осознали несколько фактов сразу: а) никто за ними не собирается гнаться, ибо каждый, имеющий хотя бы минимальное соображение, руководствуется в данном конкретном случае принципом «и даром не надь, и с доплатой не надь»; б) они только что раскрыли тайну своего пребывания здесь перед посторонними; в) они только что очень глупо раскрыли тайну своего пребывания здесь перед посторонними, выставив себя при этом полными идиотами. Все эти выводы их не обрадовали, а ведь, если поискать, можно было бы и ещё что-нибудь весёлое придумать.
— Потти, — процедил сквозь зубы Малфой, явно задумавший какую-то гадость. — По ночам гуляешь с оборотнями и государственными преступниками?
— А тебе какое дело, Малфи? — Гарри раздражённо дёрнул плечом. — Ты-то сам почему не спишь после отбоя? Не терпится подсмотреть, как я гуляю в компании оборотней и государственных преступников? Или ищешь, не кидаю ли я дротиками в твой портрет, уединившись где-нибудь в Запретном лесу?
Малфой открыл рот, чтобы высказаться на эту, без сомнения, актуальную и немаловажную тему, но его перекрыл жалобный вой собаки поблизости. Гарри быстро обернулся в ту сторону, где остался временно выпущенный из поля зрения Сириус.
Вой внезапно оборвался, и лунный свет размытым сиянием обрисовал чёрную фигуру человека, стоявшего на коленях на берегу озера, в десятке метров от ведущих светскую беседу слизеринцев и гриффиндорцев; Сириус превратился в человека. Зачем?
Холод проник в Гарри, мертвенный, жгучий, убийственный. Стало тоскливо, и страшно, и мир начал словно отдаляться, теряя чёткость. Дементоры!
Десятками, если не сотнями, высокие тонкие фигуры в балахонах слетались с берегов озера к Сириусу и застывшим в оцепенении Гарри, Рону, Гермионе, Малфою и Забини. Холод растекался по окрестностям, и трава покрывалась инеем. Гарри удивился этому — вяло, как в полусне; ему всегда казалось, что холод, излучаемый дементорами, иллюзорен.
Малфой пронзительно закричал — его вопль взлетел высоко, к самому небу, тонкий и жалобный — и упал на колени, изо всех сил сжимая голову руками. О чём, интересно, дементоры заставили его вспомнить? Забини молчал, но крупно дрожал и до белизны сжимал руки перед собой — наверное, только эта почти боль помогала ему не упасть в клубящийся туман худших воспоминаний. Рон и Гермиона первые несколько секунд цеплялись друг за друга, а потом упали и, кажется, потеряли сознание — им сегодня уже и так досталось…
Гарри вытянул палочку, ставшую вдруг неимоверно тяжёлой.
— Expecto Patronum!
Бесполезно. Даже серебристой тени не выявилось у кончика палочки, остававшейся мёртвым куском дерева. «А чего я ждал?».
— Expecto Patronum! Expecto Patronum! — Гарри лихорадочно вызывал в памяти все счастливые воспоминания, все маленькие радости, всё, что мог вспоминать без гадливости, отвращения и страха. — Expecto Patronum!!
Ничего. Туман сковывал все эмоции, всю волю, все силы. Гарри, замерев, смотрел, как склизкая тонкая конечность, высунувшись из-под балахона, запутывается в длинных волосах Сириуса, ложась тому на затылок, и медленно оттягивает опущенную голову назад — для Поцелуя.
— Нет! Нееет!!!
Гарри с силой тряхнул головой, заставляя себя силой вспомнить, как снова научился чувствовать полчаса назад. Каким ярким был мир, какой острой боль, какой подступающей к сжатому чужими пальцами горлу — радость… каким счастьем было снова обнаружить себя там, где весь прошедший месяц была кучка грязного пепла… счастьем-счастьем-счастьем…
— Expecto Patronum!
Тёплая волна прошла сквозь Гарри, окатив каждую клеточку невообразимым коктейлем надежды, задора, веселья, спокойной неги и ласковой заботы; большущее серебристое облако вырвалось из его палочки и крепко встало на четыре длинные ноги; вскинуло гордую голову, украшенную роскошной кроной рогов, и поскакало к дементорам, не оставляя на земле ни единого следа аккуратных копыт. Огромный олень сиял ярче луны в небе, врезаясь в толпы дементоров, отталкивая их рогами и копытами, отгоняя прочь от Сириуса, прочь, как можно дальше, за озеро, а Гарри стоял, опустив палочку, и его трясла нервная, почти лихорадочная дрожь, как после трёхчасового таскания тяжестей. Малфой тихо, безнадёжно выл на одной ноте, держась за виски, Забини, судя по выступившим на лбу каплям пота, пребывал на грани открытой истерики.
По мере того, как удалялись дементоры, гонимые Патронусом Гарри, им становилось лучше — Малфой замолк, а Забини задышал ровнее и немного расслабился.
— Получилось… — шепнул Гарри сам себе — хотел сказать громко, но горло свело, так оно пересохло.
Патронус, совершив победный круг почёта по озеру — сияющие серебряные копыта с одинаковой лёгкостью ступали по суше и по воде — вернулся к Гарри. В двух шагах от своего создателя он наклонил голову, напрашиваясь на ласку, и Гарри погладил бесплотный лоб, прямо под его пальцами начавший исчезать, таять в воздухе, как горячее масло в руках.
— Спасибо, Сохатый…
Эта фраза Гарри, брошенная в наступившую тишину, подобно камню, потревожившему гладь озера и покой гигантского кальмара — этим развлечением не пренебрёгал, пожалуй, ещё ни один ученик со времён основания Хогвартса — пробудила Малфоя и Забини от подобия столбняка; блондин резво вскочил на ноги, едва не наступив на приходивших в себя Рона и Гермиону, и пошёл в наступление, бешено сверкая почти белыми в этот момент глазами:
— Поттер, дрянь,
* * *
** шлюха,
* * *
*, как ты смел, мразь, дерьмо,
* * *
* * *
… Обливиате,
* * *
*! На меня!!! Ты заплатишь, слышишь,
* * *
?!
Малфой выхватил палочку — летящим, отточенным движением; описал ею в воздухе нечто похожее на стилизованную букву «А» и прокричал на одном дыхании:
— Vide somni furiosi et horrificabeles — remea aevum peractum et finitum!
На слух Гарри, это была беспорядочная мешанина латинских слов — Малфой выкрикивал заклятие так звонко, что половина смысла затерялась где-то в этой отчаянной, яростной звонкости. Но от этой мешанины веяло такой нешуточной опасностью, что по позвоночнику Гарри пролился целый водопад ледяных предупредительных искорок — к сожалению, запоздавших. Он даже не успел поднять палочку и сказать что-нибудь вроде «Protego»…
Колени Гарри подломились, веки отяжелели, словно на них навесили по утюгу. Он упал на траву, чувствуя, каким тяжёлым, непослушным становится мгновенно переставшее подчиняться тело. Это — смерть? Но для смерти нужно всего два слова, которые нельзя перепутать ни с какими другими…
…зелёные вспышки, холодные, чистые, чей-то торжествующий смех, крики, крики, просьбы пощадить, оставить в покое, и вспышки, вспышки…
Это — смерть?
…боль, жгучая, тем хуже, чем меньше её ждали… чужие руки, чужие голоса, чужие злые глаза, пустота, пустота, и можно только заходиться в безнадёжном плаче…
Для смерти нужно всего два слова.
…бегство, спасение, лихорадочное, дыхание загнанное, солнце палит, и липкий страх пропитывает всё тело, и тяжелеют ноги, и саднит под рёбрами… как твёрд накалившийся асфальт, если упасть на него лицом и телом, горящим, изнемогающим от бега, от бешеного пульса, отстукивающего безопасные секунды до тех пор, пока не вывернут из-за угла преследователи…
Каждое из этих слов невозможно перепутать с чем-то ещё.
…огонь в камине пляшет оранжевыми язычками, но на коже оборачивается всегда белесыми волдырями… гной стекает по рукам в темноте, засыхая неровной коркой, и сверчки безмятежно поют свой нескончаемый саундтрек к летней ночи в провинциальном городке…
Это совсем не смерть.
…колени и спина ноют, и голова кружится, но надо стоять ровно, опустив глаза, и впитывать в себя чужую злобу… но так трудно, так больно, и нечем дышать, уже пять минут как нечем, и удар сбивает с ног — чтобы не отвлекался…
Это — гораздо хуже.
…не бывает так больно, не-бывает-не-бывает-не-бывает, боже, как больно… зубы скрипят по подушке, кровь и слёзы засыхают на лице, стягивая… душно и тесно, как в гробу, а потом будет просторно, но душно всё равно, как на тюремном дворе, и обречённость накатывает, заставляя выть в подушку и корчиться…
Не нужно выдумать запредельные пытки.
…в углу, и некуда бежать, угол тесен, и неоткуда ждать помощи, и от собственного одиночества кружится голова, и хлещет кровь из разбитой губы — потоком, её там не бывает столько, но ткань на груди уже промокла насквозь, и её холод — как предвестник могильного мрака…
Незачем стараться, изобретая новое.
…бывают слова, что ранят глубже ножа, что опрокидывают на лопатки вернее чудовищных ударов, мгновенно сворачивающих челюсть… бывает, что на глазах сухо, потому что больше нечем плакать, нечего сказать, потому что страшным, сухим надрывом зреет внутри совсем другая боль и рвётся наружу селем…
Худшее новое — это хорошо забытое старое.
…беспомощный, распятый, бессильный… верёвки врезаются в запястья, ужас, боль, чужие голоса, чужие лица, чужие глаза, в которых худшее, что можно представить… холод камня, слепой страх, паника, боль…
Так не проще ли заставить вспомнить всё, что хотелось забыть?
…опустошённость, одиночество, ничего нет, ничего и не было — мираж миражом, поманул и обманул… дерево, которое рубят, чувствует себя так же… солнце бьёт в глаза, вкус травинки на губах горек и хмелен, но покоя нет — ничего нет…
Это ведь совсем-совсем не смерть.
…страх, липкий ужас, от которого хочется отмыться — не свой, чужой… своё — бессилие, злость, всепоглощающее чувство потери чего-то, что не найти опять, упустил, потерял, как же так…