Доклад: Век чудес 12 страница

С тех пор мы с Сетом стали неразлучны.

Такая внезапная близость может возникнуть только между теми, кто-либо очень молод, либо подвергается сильной опасности. Время той весной для нас шло иначе, чем всегда: ряд длинных дней казался годом.

Мы перестали тратить обеденные перерывы на визиты в библиотеку. Вместо этого мы валялись в дальнем углу двора под двумя засохшими соснами и наблюдали за полетом облаков. Сет начал занимать мне место в автобусе по утрам и на обратном пути из школы.

Вскоре я перестала обращать внимание на то, что остальные ребята смотрят на нас. Я больше не слушала, как они перешептываются. Мне просто стало все равно.

— Кажется, Сет хороший мальчик. Давай пригласим его на ужин, — предложила однажды мама.

Но я не хотела делить его ни с кем.

Тот день, когда поставили «пшеничную точку», мы тоже провели вместе. Правительство признало, что пшеница уже не может расти без искусственного освещения. Мы смотрели с вершины холма, как люди толкают по парковке супермаркета тележки, до отказа набитые консервами. Паника вернулась. В воздухе повисло предчувствие конца, от него першило в горле.

— Ты бы предпочла умереть от голода или от жажды? — спросил Сет.

У нас появилась новая любимая игра. Нам, и без того вдумчивым, трудные времена только прибавили серьезности.

— От голода, а ты?

— От жажды, — ответил он и поддел ногой гальку, которая покатилась с откоса. Поднялось облако пыли, и камень исчез в высохшей до хрустальной прозрачности траве. Сет всегда выбирал самую быструю смерть.

Когда нам привезли теплицу, Сет сидел у меня в гостях. Мы смотрели, как рабочие устанавливают ее на заднем дворе. Стекло сверкало, когда они крепили солнечные лампы и засыпали грунт. Потом они распаковали оранжевый электрошнур и воткнули массивный штепсель в уличную розетку. На нашей улице мы купили теплицу чуть ли не последними. Мама заказала ее, не посоветовавшись с папой. Пока она высаживала в землю несколько кустиков, отец наблюдал за ней из дома. Он сидел за обеденным столом, скрестив руки, а потом ушел наверх. К концу дня у нас появились две грядки зеленого горошка и три грядки клубники.

— Клубника — баловство. Если и стоит что-нибудь выращивать, так это грибы. Им не нужно много солнца, — заметил папа.

На город обрушилась волна преступлений, которые совершались белыми ночами. Все подозревали сторонников реального времени. А кто еще шатается по улицам, когда все спят? В припаркованной к дому машине Сильвии разбили стекла. А вскоре кто-то жирно написал на ее гараже краской из баллончика: «Вали на хрен отсюда».

Мне было интересно, что об этом думает папа, но я не спрашивала, а он не говорил.

Той весной мне казалось, что время летит стрелой. Волосы Сета отросли и постоянно лезли ему в глаза. Я отпустила челку, и Сет сказал, что ему нравится. Еще я начала брить ноги и купила настоящий бюстгальтер своего размера. Одним темным днем Сет научил меня кататься на скейте. До сих пор помню, как он придерживал меня за спину и трусил рядом в свете уличных фонарей. А я, довольная, выписывала на доске зигзаги, стараясь объезжать трещины на асфальте.

После школы мы частенько ходили в ущелье за птичьими скелетами. Горстки костей и перьев валялись повсюду, словно опустевшие ракушки. Мы долго искали и в итоге нашли последний еле живой эвкалипт, который рос над океаном на отвесном краю песчаника. Мы собирали еще не засохшие травинки, последние цветущие маргаритки, ноготки, жимолость — и закладывали их между страницами словарей. Мы заставили все полки в своих домах реликвиями нашего времени, чтобы когда-нибудь потом иметь возможность рассказать детям о том, как выглядят клен, магнолия, осина или дуб. В темные дни Сет рисовал карты созвездий, словно небесные тела тоже могли вскоре увянуть и осыпаться.

Папа Сета много работал в своей лаборатории. Он рано уходил из дома и поздно возвращался. После него оставались только кофейная чашка в раковине на кухне, окурки в пепельнице на заднем дворе, лабораторный халат на перилах лестницы. На скопившихся перед дверью нераспечатанных письмах стояло его имя, и его голос инструктировал Сета по телефону, как самостоятельно заказать пиццу. Мои родители даже не подозревали о том, как редко папа Сета бывает дома.

В день, когда вырубилось электричество, мы с Сетом сидели у него одни.

В четыре часа пополудни вдруг погас телевизор и отключился свет. В темноте я вцепилась в руку Сета. Вокруг, словно непременный спутник мрака, немедленно воцарилась тишина. До нового восхода оставалось не меньше шестнадцати часов. Мы кинулись к входной двери, распахнули ее и столкнулись с доисторической темнотой и безмолвным сиянием звезд.

Мама позвонила с работы по мобильному и сказала: «Просто оставайся на месте. Заприте двери и никого не впускайте». Мы перерыли весь дом в поисках фонариков. Передвигаясь на ощупь вдоль стен, мы натыкались друг на друга. Потом разбили лампу и долго хохотали. Наконец с помощью отцовской зажигалки Сет зажег свечи. Мы ходили с ними, как с факелами, и отсветы огня играли на наших лицах. Еще мы представляли, что будет, если мы лишимся электричества навсегда.

Затем мы уселись на деревянном полу в гостиной и расставили вокруг мерцающие свечи. Сет достал колоду карт.

— Зацени, — сказал он и начал строить башенку. Каждый этаж состоял из трех карт.

В темном доме стало так тихо, что я слышала шорох карт. При свечах Сет выглядел старше своих лет. Я долго смотрела на него.

— Попробуй, — предложил он и протянул мне пару карт. В его глазах отражался блеск свечей.

У меня дрожали руки, и я испугалась, что разрушу всю конструкцию.

— Ничего страшного. Второй уровень намного сложнее первого, — подбодрил меня Сет.

Уже несколько недель я собиралась рассказать ему про папу и Сильвию. Сейчас, в неверном свете свечей, я почувствовала, что смогу сделать это.

Я глубоко вздохнула и произнесла:

— Хочу открыть тебе один секрет.

Он прервал свое занятие и взглянул на меня.

— Я видела своего папу в доме Сильвии.

Я вдруг заметила, что тишину в доме не нарушает ни один звук — не гудит холодильник, не мерцает кабельная коробка, не тикают электронные часы.

— Ты о чем?

— Ну, я видела их. Вместе, понимаешь.

После того, как я произнесла эти слова, положение вещей стало бесповоротно реальным.

Сначала Сет ничего не ответил. Я молчала. Потом он кивнул так, словно ждал от жизни чего-то подобного. Он никогда не говорил о своей маме, а я научилась не спрашивать. Но иногда то, что он все время помнил о ее смерти, ощущалось в его манере реагировать на события. Он словно знал, что все происходящее в мире имеет общую печальную подоплеку.

— А твоя мама в курсе? — спросил он после паузы.

— Вряд ли. Я не уверена.

Он добавил пару карт на вершину башни. В ответ вся постройка слегка пошатнулась. Сет поднял руки, будто приказывая каким-то невидимым силам удержать конструкцию от падения. Как ни странно, это сработало. Карточный домик устоял.

— Это нечестно по отношению к твоей маме. Ненавижу несправедливость, — сказал он.

Я кивнула, соглашаясь.

Больше мы на эту тему не говорили, но секрет остался с нами. Я испытывала облегчение, что поделилась своей тайной именно с тем, с кем нужно. Когда карты рассыпались по полу, а свечи догорели, мы надели купальные костюмы и запрыгнули в иссиня-черные воды джакузи. В темноте мы не видели ничего, кроме звезд. Наши ноги соприкасались под водой. Сет прижался ко мне и поцеловал, а я поцеловала его в ответ. Давно я не чувствовала себя такой счастливой.

Через два часа включили свет.

В сбое электропитания власти обвинили солнечные лампы и теплицы. Потребление электроэнергии сделали нормированным.

Нам запретили пользоваться освещением после десяти вечера. Мы не могли включать кондиционеры, если температура не превышала тридцати одного градуса. Но промышленные теплицы продолжали пожирать энергию. Все фермерские хозяйства страны зависели от искусственного солнца.

В разгар весны в наших почтовых ящиках появились пухлые розовые конверты. В письмах торжественно объявлялось о приближении двенадцатого дня рождения Микаэлы и о праздничной вечеринке в отеле «Рузвельт». Первый раз в жизни меня пригласили на настоящую большую тусовку с танцами. Я не сомневалась, что это из-за Сета. Если бы я получила этот конверт на несколько месяцев раньше, то точно испытала бы прилив благодарности и радости.

А теперь мы с Сетом вместе решили не идти на праздник.

— Ненавижу это все. Микаэла вообще действует мне на нервы. Давай лучше посмотрим кино у меня дома.

— Как не придешь? Ты прикалываешься, что ли? — удивилась Микаэла на следующий день.

Она пригласила около сотни ребят. На вечеринке ожидалось столпотворение.

— Ну, это не совсем мое решение, — пояснила я.

Ее рот сжался в ниточку.

— То есть Сета тоже не будет, я правильно понимаю?

На меня нахлынула гордость от того, что она воспринимает нас, как пару.

— Думаю, да.

Микаэла прикусила губу и уперла руки в бока:

— Прекрасно. Наплевать. Мне все равно, придете вы или нет. Неудачники.

Она развернулась и, сердито шаркая по цементу, зашагала прочь в своем сарафанчике и блестящих сандалиях. Но меня совершенно не волновало, что она думает.

Тем временем жара начала представлять для людей опасность. На дворе стоял только апрель, а нас уже попросили оставаться в помещении, если солнце светило больше двадцати пяти часов подряд. Метеорологи регулярно фиксировали новые температурные рекорды.

При этом иногда погода резко менялась в противоположную сторону. Одним темным утром я увидела чудесную картину.

— Черт знает что такое, — сказала мама, кутаясь в зеленый домашний халат.

Я посмотрела в окно и поняла, что выпал снег.

В Калифорнии. На уровне моря. В разгар весны.

Пока мы спали, снег лег на землю слоем в двенадцать сантиметров — и продолжал идти. С каждой новой ночью температура опускалась все ниже. Все сверкало, отливая в свете луны голубым: и закованные в иней машины, и припорошенные заборы, и покрытые белыми пушистыми шапками терракотовые крыши. Подъездные дорожки казались только что вымощенными. За ночь искусственные лужайки полностью скрылись под гладким, чистым, сливочно-белым покрывалом. Вся наша улица блестела.

Сет появился на моем крыльце в красной горнолыжной куртке, которую я видела впервые, и в черной вязаной шапочке набекрень. На его плечах таяли снежинки.

— Пошли кататься с горы, — предложил он. В руках Сет сжимал захваченную из дома короткую синюю доску для серфинга.

Я мигом схватила куртку и вышла на заснеженную улицу.

— Подожди! Не знаю, стоит ли тебе идти гулять, — окликнула меня мама с порога.

— Хелен, это просто снег, — сказал папа.

Дети пляжа и солнца, мы не знали всех тонкостей обращения со снегом. Я ни разу его не видела и даже не подозревала, что поначалу он такой мягкий, что он легко утаптывается и неподражаемо хрустит. Я и не представляла, как он приглушает и смягчает все звуки.

В наших гаражах не нашлось ни снегоуборочных лопат, ни снежных ветродуев. Ни один автовладелец не запасся зимней резиной. Ближайшая снегоуборочная техника находилась в горах, в двухстах километров от нас. Естественно, нас завалило по самую макушку. Занятия в школе отменили, папе дали выходной. Нам ничего не оставалось, как начать лепить ангелов и снеговиков и кататься с холмов и любых других возвышенностей. Все соседские дети высыпали на улицу. Снежинки падали нам на языки и ресницы, таяли в ладонях. Мы наблюдали за реакцией Тони. Как любой южнокалифорнийский кот, он никогда не сталкивался со снегом, но мгновенно возненавидел его, с отвращением отряхнул с лап и спрятался в доме.

Глядя на Тони, даже папа расхохотался — наверное, впервые с тех пор, как пропал дедушка. Теперь он все выходные разъезжал по колониям реального времени в поисках отца. Зачастую посещение одной колонии влекло за собой визит в следующую, расположенную еще дальше в пустыне или, наоборот, где-нибудь в горах. В нашем штате этих поселений уже насчитывались десятки. Папа повсюду раздавал листовки с сообщением о пропавшем человеке. За шесть недель не появилось никаких новостей. У меня в голове не укладывалось, почему дедушка за все это время ни разу не позвонил. Я начала подозревать, что с ним произошло что-то неладное, но опасений своих старалась не высказывать.

— Надеюсь, он видит это, где бы ни был, — сказал папа, нагибаясь, чтобы дотронуться до снега.

Он сделал снежок и кинул его в мою сторону. А потом помог нам с Сетом слепить во дворе снеговика.

Конечно, через пару дней солнце вернется, и весь снег растает. Но сейчас, сегодня, в нашем мире царила красота.

Только мамино настроение в то утро внушало мне смутную тревогу.

— Все это неправильно. Мы же в Калифорнии. Это неправильно, — повторяла она. Ее голос почти заглушали крики играющих на улице детей. Она даже не вышла из дома, чтобы прикоснуться к снегу.

Однажды с неба раздался странный звук: что-то шелестело, словно целлофан на ветру.

Звук пронизывал все и длился минуты три. Говорят, его слышали и даже чувствовали от Мехико до Сиэтла. На небе мы ничего не увидели. Того, что кружило в тот день в атмосфере, человеческий глаз не замечал.

Раздвигая мглу, на горизонте появился струящийся поток зеленого света. Он напоминал движущиеся языки пламени, и его зафиксировали тысячи камер. Сразу же после этого отказали навигационные системы. Несколько спутников погасли. А у мамы случился сильнейший приступ: она не могла удержать равновесие и скользила по кухонному полу, как по палубе корабля в шторм. Ей ни на минуту не удавалось встать ровно.

После возвращения солнца появились новости: что-то происходило с магнитным полем Земли.

Во времена замедления мы очень мало знали о динамо-эффекте. Он представлял собой изящную математическую догадку — скорее теоретическую, чем практическую, балансирующую в качестве связующего звена между наукой и абстрактной верой. Непроверенная, да и не поддающаяся проверке, динамо-теория заключалась в том, что магнитное поле каким-то образом зависит от равномерного вращения Земли вокруг своей оси.

Миллионы лет магнитное поле защищало Землю от солнечной радиации, но на восьмой месяц замедления оно начало истончаться. Над западной половиной континента открылась обширная брешь — так называемая «североамериканская аномалия».

Конечно, я и раньше слышала слово «радиация». Но если бы за день до случившегося меня спросили о его значении, я бы начала припоминать историю, атомную бомбу и войны прошлого столетия.

Теперь же нам сообщили, что радиация проникает в верхние слои атмосферы. Летательные аппараты и спутники изменяли свои маршруты. Правительство уверяло, что воздействие радиации на людей минимально, но тем не менее рекомендовало избегать солнечных лучей — просто на всякий случай. Для определения истинного ущерба понадобилось время.

Когда сутки выросли до шестидесяти часов, парки аттракционов и уличные ярмарки стали закрываться на светлое время суток. Несколько спортивных мероприятий отменили или перенесли на закрытые стадионы. Индустриальные теплицы спрятали под тентами. Радиация могла убить клетки растений так же легко, как наши. Отныне зерновые культуры выращивались исключительно при искусственном освещении.

Конечно, мы надеялись, что это временно. Официальные лица в один голос твердили заученную фразу о необходимости «превентивной осторожности». Много позже я поняла, что этот сдвиг был не очередным удивительным феноменом, а последним решающим шагом в пропасть.

Мои родители отнеслись к предупреждениям серьезно. И школы тоже. Теперь мои дневные перемещения свелись к поездкам в школьном автобусе, снабженном тонированными стеклами. Шторы никогда уже не раздвигались. Все планы откладывались до темноты. Всякий раз, когда небо светлело, мы спешили по домам и захлопывали двери перед солнечной радиацией.

Чтобы возместить нехватку солнечного света в организме, мы глотали витамин Д в таблетках. Мы затаились и пережидали опасность.

Светлые отрезки времени тянулись медленно и уныло. Мама, кроме школы, никуда меня не отпускала. Я очень мало виделась с Сетом. В основном я сидела в своей комнате и торопила приход освободительного сумрака.

В тот период закаты, когда бы они ни наступали, стали для меня явлением огромной важности. Спустя несколько минут после захода солнца раздавался стук в дверь, и на пороге появлялся Сет.

— Привет, — говорил он.

— Привет, — отвечала я и приглашала его в дом.

Темные дни мы всегда проводили вместе.

Я не видела Сильвию уже несколько недель. Ее шторы постоянно были плотно задернуты. Что за ними происходило, я не могла узнать даже при помощи телескопа. Как и у всех соседей, ее розовые кусты высохли, но она и пальцем о палец не ударила, чтобы убрать их останки. Скелеты кустов продолжали торчать вдоль подъездной дорожки. К лужайке Сильвия тоже больше не прикасалась — несмотря на то, что все соседи уже привели в порядок свои газоны. Искусственный дерн вокруг ее дома так и не появился. Казалось, что Сильвия вообще перестала выходить на улицу. Следы граффити наспех замазали коричневой краской, ее банка так и стояла у белого гаража. В крыше по-прежнему зияла дыра, прикрытая лишь трепещущим на ветру куском пластика.

Дети начали сочиняли про Сильвию страшные истории. Они перебегали на другую сторону улицы, чтобы не проходить мимо ее дома. Малыши подзадоривали друг друга, чтобы позвонить ей в дверь, но смельчаков не находилось. Однажды я видела парочку Свидетелей Иеговы, которые присматривались к дому Сильвии с боковой дорожки. Но постучать они тоже не решились и ушли, видимо, предпочитая приберечь свои откровения для себя. Если мой отец и переступал порог ее дома, я об этом ничего не знала. По моим наблюдениям, к Сильвии никто не заходил. И, кажется, не выходил.

— Может, она выбирается на улицу в белые ночи, когда все остальные спят? — предположил Сет.

Развалившись на маленьких диванчиках в его гостиной, мы ели мороженое из металлических пиал и наслаждались последними часами темноты. В окнах виднелись радужные блики: из-за изменений магнитного поля северное сияние сместилось почти к экватору. У этого эффекта уже появилось название — «срединное сияние».

— Может быть, — согласилась я.

— Я бы на ее месте так и делал, — продолжил Сет.

— А вдруг она переехала?

Сет обдумал эту версию, постукивая ложкой по передним зубам.

— Без тачки? — наконец спросил он.

Впридачу к этому обстоятельству мы заметили, что газеты не успевают накапливаться у ее крыльца, и письма из почтового ящика кто-то вынимает.

— Думаю, она все еще здесь, — заметил Сет.

Лампа в гостиной замигала. Это происходило все чаще и чаще — ведь обществу требовалось все больше топлива.

— Я знаю, что нужно делать, — произнес Сет. Он резко выпрямился и отставил мороженое на кофейный столик. Когда он поднял руку, я увидела, как мелькнула полоска его загорелого живота. Тазовые кости красиво выступали над ремнем. — Мы пойдем на улицу посреди белой ночи и определим, живет ли она еще там.

Как только он договорил, я поняла, что мы сделаем вылазку ближайшей ночью. Перед таким соблазном мы не могли устоять. Сильвия была представителем редчайшей породы людей — она оказалась последней сторонницей реального времени в округе.

Я сказала маме, что переночую у Ханны. Мне становилось все легче врать.

— Вот и прекрасно. Я знала, что у вас с Ханной все наладится, — сонно ответила мама по телефону.

По паузам между словами я поняла, что она как раз приходит в себя после очередного приступа дурноты. Если бы она хорошо себя чувствовала, то ни за что бы мне не поверила, ведь я не общалась с Ханной уже несколько месяцев.

— Только, пожалуйста, не выходи на солнце, — попросила она.

— Конечно, обещаю, — ответила я.

Но той ночью мы не прислушались к ее совету.

Весь вечер мы с Сетом провели у бассейна, наблюдая, как карабкается по холмам солнце. Я уже несколько недель не видела его лучей. Раньше мы такого удовольствия от рассветов не получали. Теперь они стали редкими и к тому же запретными, и мы лакомились ими, словно небесной манной с химическим привкусом света.

Папа Сета пришел около девяти. Направляясь в спальню, он сказал, что мне, наверное, пора домой.

— Она уже уходит, — успокоил его Сет.

Я закивала. Папа Сета, стоявший в дверном проеме, почесал бороду. Он выглядел изможденным.

— Ну, тогда спокойной ночи, — попрощался он и скрылся в спальне.

Но я никуда не ушла.

Вместо этого мы с Сетом разлеглись в шезлонгах и стали ждать, пока солнце коснется нашей кожи. Когда это случилось, мы нагрелись до умопомрачения, а потом, едва не теряя сознание от жары, отползли в тень.

Потом я узнала, что для детей радиация опаснее, чем для взрослых. Организм ребенка меньше, он еще продолжает расти. Пораженные клетки получают больше времени для того, чтобы превратиться в раковые. Мозг тоже еще находится в процессе развития. Определенные его участки не сформированы — в частности, фронтальная кора головного мозга, которая отвечает за принятие решений, за их дальновидность и оценку последствии.

Во многих семьях в нашем районе состояние больных ухудшалось. Множились случаи недомоганий, связанные с земным притяжением. Перспективы на будущее становились все страшнее. Но мы с Сетом чувствовали себя хорошо, и даже лучше, чем просто хорошо. Иногда смерть лишь подтверждает мощь жизни. А угасание становится новым источником энергии. Нам, юным и голодным, казалось, что силы и здоровье у нас с каждым днем только прибывают.

В полночь мы вышли из дома. Стояла радиоактивная ночь. Она запомнилась мне особенно яркой, хотя вряд ли это соответствовало действительности, ведь человеческий глаз не видит радиацию.

На севере, в пятистах километрах от нас, горел Йосемит. Сухие деревья легко воспламеняются. Дым сносило на юг. Он истончался до белесого тумана и, придавая небу новый оттенок, делал свет более рассеянным.

На улицах царили безмолвие и неподвижность. Окна всех домов были занавешены шторами от солнца. Только мы вдвоем бодрствовали в столь позднее время и, пренебрегая дорожками, гуляли прямо посреди проезжей части. Эпоха автомобилей словно закончилась.

— Мы сейчас можем делать все, что захотим, — прошептал Сет и опустился на колени посреди мостовой. Потом он лег на спину и подставил лицо полночному солнцу. Я легла на землю рядом с ним. Сквозь копну волос я чувствовала кожей затылка горячий асфальт.

— Закрой глаза, — сказал он тихо. Я подчинилась.

Несколько долгих минут мы, ослепшие и беззащитные, пролежали на улице. Резкий запах дорожного покрытия напоминал о романтических приключениях с легким привкусом опасности. Неожиданный шорох испугал нас. Я резко открыла глаза — по дороге пробежала кошка.

Мы миновали пыльную, пустую автобусную остановку, торговый центр с закрытыми на ночь магазинами. Потом пересекли самую тихую парковку на планете — на ней вообще не оказалось машин. Мы представляли себя пришельцами и вслух гадали, для чего устроена эта широкая открытая площадка, зачем на ней нарисованы ряды заштрихованных линий?

Затем мы скатились с пригорка и свернули на мою улицу. Ранние лучи удлиняли наши бегущие тени.

Вскоре мы оказались у дома Сильвии. Папа той ночью дежурил, а мама спала или мучилась бессонницей дома, прямо через дорогу. Я вдруг испугалась, как бы нас кто не заметил. Мы спрятались за припаркованной машиной.

Вблизи я снова увидела замазанную краской надпись на гараже Сильвии. Неуклюже выведенные буквы продолжали вопить: «Вали на хрен отсюда!» Мне стало интересно, как дом теперь выглядит изнутри. Вынесли сломанное пианино или оставили на прежнем месте? Я представила себе руины: просевшие полы, обвалившиеся полки, макраме, сто лет назад стершееся до ниток. Тишину нарушало только слабое жужжание электропроводов над крышей.

Мы заметили, что боковые ворота Сильвии открыты. Сквозь них виднелся шипастый сухой куст на заднем дворе.

— Давай зайдем, — шепнул Сет.

И прежде, чем я успела возразить, он бросился в ворота. Как красиво озарял его яркий свет, когда он проскользнул мимо оштукатуренной стены, обернулся, прищурился и помахал мне рукой! Естественно, я последовала за ним. Добежав до дома Сильвии, мы беззвучно расхохотались. Наши плечи дрожали, мы старались унять дыхание. Мы были детьми, на дворе стояло лето. Мы нарушали закон и почти любили друг друга.

Мы попытались заглянуть в окно, но его закрывали шторы. Никаких признаков присутствия Сильвии не наблюдалось.

И потом, естественные сутки выросли к тому моменту до шестидесяти часов: два дня мрака и два — солнца. Если бы Сильвия продолжала тут жить, она физически не смогла бы проспать весь темный период или продержаться на ногах весь световой день. Но мы хотели удостовериться в этом наверняка. Нам хотелось узнать все, что только можно было.

Мы боялись прождать во дворе несколько часов и так и не увидеть ее. Но неожиданно боковая дверь распахнулась, и Сильвия — худая, как всегда, босая, в оранжевом льняном платье — вышла во двор. Мы спрятались за мусорными баками и стали наблюдать, как она идет к подъездной дорожке. При этом она так настороженно оглядывалась, словно что-то украла. В руках у нее были две заклеенные скотчем картонные коробки. Сильвия поставила их на мостовую и пошла обратно в дом.

— Значит, она и правда все это время оставалась здесь, — шепнула я.

Сет кивнул и приложил палец к губам.

Сильвия появилась с двумя новыми коробками и опять направилась на улицу. На некоторое время она пропала из нашего поля зрения, зато мы услышали звон ключей и звук открывающегося, а потом закрывающегося багажника.

Внезапно Сет еле слышно закашлялся. Зажав рот ладонью, он пытался сдержаться, но сдавленные звуки вырвались на свободу как раз в тот момент, когда Сильвия возвращалась во двор. Она бросила взгляд в нашу сторону.

— Боже мой, как вы меня напугали! Что вы тут делаете? — сказала она, прижимая руку к груди.

Мы встали, но ничего не ответили. Нас застукали на месте преступления.

Сильвия взглянула на боковую дверь. Ее движения, раньше такие грациозные и плавные, вдруг стали резкими. 'Теперь она как-то судорожно сжимала руки и закусывала нижнюю губу.

— Ну? — переспросила она.

Мы молчали.

— Быстро отправляйтесь по домам. Немедленно, продолжила Сильвия.

Я никогда раньше не слышала, чтобы она говорила таким тоном. Во время занятий она обнаруживала бездонные запасы терпения.

— Вам здесь нечего делать! — повторила она.

Мы услышали, как за ее спиной скрипнула дверь. Сильвия закрыла глаза.

Это был он. Мой отец. В каждой руке он держал по коричневому чемодану.

Наверное, мне не стоило удивляться, что мой отец оказался на пороге ее дома, но я все равно удивилась. Он увидел нас и остановился. До меня донесся его быстрый, глубокий вздох. Затем он поставил чемоданы на асфальт.

— Что вы тут делаете? — спросил он, посмотрев сперва на Сета, потом на меня. Из нагрудного кармана его рубашки свисали солнечные очки.

Я стояла неподвижно и молчала.

— Я думал, ты у Ханны, — сказал папа.

Он хотел что-то добавить, но Сет прервал его:

— А она думала, что вы на работе!

Сет весь кипел, готовый к бою.

— Смени, пожалуйста, тон. И вообще, я обращаюсь к Джулии, — ответил папа.

Неожиданно он заметил открытые ворота и явно встревожился: если мама проснется и выглянет на улицу, то заметит нас во дворе.

— Черт, — сказал он.

Тогда я впервые заметила отличие между отцом и мужчиной. Сейчас перед нами находился именно растерянный мужчина. Даже сторонний наблюдатель заметил бы обычный человеческий гнев в той стремительности, с которой отец кинулся закрывать ворота.

— Ты куда-то уезжаешь? — спросила я.

— Нет, никуда, — ответил папа. Но стоящие на земле чемоданы красноречиво опровергали его слова.

— Скажи мне правду, — попросила я.

Сильвия постепенно отходила от нас все дальше и дальше. Как-то незаметно она оказалась уже у двери.

— Я хочу, чтобы ты прямо сейчас пошла домой, — сказал отец и указал на наш грустный дом, который виднелся над забором. Его непритязательная штукатурка почти сияла на солнце.

— Нет, — просто ответила я.

Сильвия скрылась внутри дома. Я услышала, как она запирает дверь.

— Сию минуту, — повторил папа.

Но я не сдвинулась с места. То ли из-за Сета, то ли из-за солнца. Говорят, солнечный свет возбуждает нас гораздо сильнее, чем темнота.

— Я не пойду домой, — отрезала я.

Сет схватил меня за руку и сказал:

— Он не может заставить тебя. Или ты обо всем расскажешь маме.

На папином лице отобразилась злость. Злость и недоверие.

— Мы с твоей мамой уже все обсудили, — заметил он.

— Я тебе не верю, — ответила я и заплакала. Рука Сета лежала на моем плече.

— Если не хочешь возвращаться домой, иди хотя бы к Сету.

Папин тон стал просительным. Он впервые так со мной; разговаривал.

— Пожалуйста, послушай меня. Сейчас опасно выходить на улицу, тебе нельзя находиться на солнце.

В конце концов, после долгих уговоров, мы согласились уйти, хотя отказались от папиного предложения подвезти нас. Он все равно поехал за нами на машине. Дорогой я думала о том, что соприкоснулась со взрослым миром, со странной драмой, которая возможна только глубокой ночью.