Доклад: Век чудес 11 страница

Помню, как эта книжка гуляла по нашему классу пару лет назад. Тогда я ее не достала, а теперь она стала для меня слишком детской.

— Спасибо, — поблагодарила я и положила книгу на колени.

Папа похлопал меня по плечу. Мы ехали на ужин.

— Как удачно, что я хорошо себя чувствую в твой день рождения, — сказала мама.

Мы двигались на восток, к дедушкиному дому, чтобы подхватить его по дороге в мой любимый ресторан. Я очень ждала встречи с дедушкой: звук его голоса всегда помогал мне отделить главное от второстепенного.

— Хотя я по-прежнему думаю, что надо было устроить вечеринку, — продолжила мама. — Радостные события следует отмечать.

— Что мы и делаем, — ответил папа и бросил на меня взгляд в зеркало заднего вида. — Она захотела провести свой день рождения именно так.

С каждой новой поездкой в эту сторону пейзаж по обочинам дороги все больше терял краски. И проблема заключалась не только в траве и эвкалиптах. Появились другие, менее явные признаки всеобщего увядания. Я видела, что берега водохранилища приобрели бурый оттенок, болотная трава и камыши поредели. Нам не хотелось говорить об этом вслух, ведь теперь у нас были теплицы и солнечные батареи для выращивания пищевых культур, но мы не могли не замечать, как тихо исчезает окружающая флора. Вид такого опустошения вызывал содрогание. Одному богу известно, что творилось на менее удачливых континентах. А вот поле для гольфа, мимо которого мы проезжали, неожиданно засияло еще более сочной зеленью, чем раньше. На самом деле старый газон просто заменили на высокотехнологичный искусственный дерн, и машинки для гольфа, словно рекламируя новую жизнь гольф-индустрии, безмятежно катались по холмам.

— Не понимаю, почему ты не захотела пригласить Ханну, — не могла успокоиться мама. Она даже повернулась ко мне, ремень безопасности врезался ей в шею. — Вы раньше так дружили.

— А теперь не дружим, — отрезала я.

Дедушкины владения переживали не лучшие времена. Он отказался рубить эвкалипты. Часть деревьев облысела и зловеще уткнулась верхушками в небо. Остальные упали на землю. Только сосны еще держали оборону, по-прежнему закрывая дедушкин дом от дороги и развернувшейся поблизости стройки.

Мы свернули на подъездную дорожку. Я выпрыгнула из машины и побежала к двери. Родители ждали в машине, не выключая мотор.

Я позвонила несколько раз, но никто не ответил. Я постучала. Вокруг фонаря над крыльцом роились мошки. За моей спиной наконец-то начало светлеть небо — медленно наступал рассвет. Я подергала ручку, но дверь оказалась заперта.

Я вернулась к машине, громко шурша балетками по гравию, и сообщила родителям:

— Он не отзывается.

— Может, забыл слуховой аппарат надеть, — предположил папа и, заглушив мотор, пошел вместе со мной к дому.

Мама приоткрыла дверцу, чтобы подышать свежим воздухом.

Папа отпер дом своим дубликатом ключа, и мы зашли внутрь.

— Пап? Мы приехали, — произнес отец.

В доме стояла духота и тишина, только размеренно тикали часы. На кухне горел свет.

Со времени моего последнего визита ничего не изменилось — закрытые окна, пустые шкафы.

— А куда все делось? — удивился папа. Он провел пальцем по голой полке и заглянул сквозь стекло в сервант из красного дерева, некогда забитый китайским фарфором и хрусталем.

— На Новый год он перебирал все свои сокровища, — объяснила я.

— То есть?

Мы вывозили дедушку на ужин почти каждое воскресенье. Обычно он поджидал нас на крыльце, ворча, что мы вечно опаздываем.

— Ну, он раскладывал вещи по коробкам, — продолжила я.

— Что? Но я ведь разговаривал с ним вчера вечером. — На папином лице отразилось беспокойство.

Коробки исчезли, стол освободился, все ценности куда- то пропали. Мы проверили спальню — в неубранной постели никого не было. В чулане недоставало половины вещей и обуви.

На кухне обнаружилась стопка каких-то писем и брошюрок, на которых лежала тонкая газета со следующим заголовком: «Они не хотят, чтобы вы знали правду о „времени по часам"». На холодильнике висела листовка с изображением идущих по улице людей с остекленевшими глазами. Подпись гласила: «Часовые зомби».

Мама зашла в дом и спросила, что случилось и где дедушка.

— Не знаю, — ответил папа.

— Боже мой, дом словно ограбили, — ахнула мама.

— Джулия говорит, что видела, как он собирал вещи.

Что-то внутри отца клокотало, словно мощная река под слоем льда.

— Ну, не то чтобы собирал… — протянула я.

Разъяренная мама повернулась в мою сторону:

— Может, хватит уже разводить секреты?

Папа выбежал во двор, освещенный лучами рассветного солнца, и начал звать дедушку:

— Папа! Где ты?

Я видела через окно, как он искал его в старой конюшне, на заднем дворе, в засохших зарослях на границе участка.

Дедушка уже не водил машину. У него ее даже не было. Он не мог уехать сам. С покупками и поездками ему помогали или мы, или живший по соседству паренек Чип.

— Он слишком стар для самостоятельной жизни. Как мы раньше этого не поняли, — сказала мама.

Я почувствовала, как к глазам подступают слезы.

Отец отправился к Чипу, чей дом типовой застройки недавно вырос поблизости.

Мама стала обзванивать телефонные номера, записанные на стикерах на холодильнике. Абонентами оказались прихожане, посещавшие с дедушкой одну и ту же церковь, служба телефонного оповещения и организация по поиску попутчиков для путешествий. В доме по-прежнему пахло дедушкой, листерином и старыми газетами. Антикварные часы в гостиной пробили семь раз. Мама дрожащим голосом диктовала номер своего мобильного на случай, если дедушка где-нибудь появится.

Вскоре папа вернулся с новостями: Чип бросил колледж и уехал.

— Куда уехал? — спросила мама.

Папа потер лоб, закрыл глаза, потом медленно откры их. Солнечный луч появился из-за горизонта, проник в окно и осветил пыль, покрывавшую все в доме. Обычно свет после долгих часов тьмы вызывал у нас радость, но в ночь мы не обратили на него никакого внимания — просто начали щуриться.

— Его мать сказала, что Чип поехал в то место в пустыне. В Циркадию. Он выехал прошлой ночью.

Циркадии не было на картах. В интернет-справочнике, где, по слухам, находилась информация об этом поселении, мы обнаружили пустое место — точнее, бежевое пятно, обозначающее пустыню. У нас складывалось ощущение, что мы направляемся в какой-то выдуманный, несуществующий край. И в определенном смысле так и получилось. В пустыне мы съехали с двухполосного асфальтированного шоссе на проселочную дорогу, которая заканчивалась на схеме тупиком, а на самом деле переходила в другую дорогу, еще не нанесенную на карты. Только так мы могли добраться до Циркадии.

— Думаешь, он там? — спросила мама.

Солнце било нам в лобовое стекло. Она поправила защитный козырек.

— Может быть, — ответил папа, щурясь от усиливающегося света. Было девять часов вечера. — А может быть, и нет.

Мы звонили в полицию, но деда отказались отнести к категории пропавших. Пожилой, странный, но не слабоумный дедушка перед отъездом собрал все личные вещи.

Оставшись без ужина, мы помчались к пустыне. Дорога петляла по холмам, некоторые из которых почернели от недавних пожаров. Температура поднималась с каждым километром. Растительность здесь привыкла к борьбе за выживание, поэтому пейзаж не производил такого тягостного впечатления, как на побережье. Кое-где на скалистых склонах виднелись редкие и, как обычно, тощие кустарники.

— С трудом верится, что твой отец вступил в какую-то коммуну, — сказала мама.

— Он ходит в церковь, — возразила я с заднего сиденья.

Вдоль дороги тянулись электропровода, провисающие волнами от столба к столбу.

— Ты как считаешь? — снова обратилась мама к отцу.

— Хелен, я не знаю, — ответил он, выпрямившись, крепко держа руль обеими руками и глядя строго перед собой.

Когда мы миновали последние городские окраины, радио умолкло. Другие машины нам тоже перестали встречаться. Почва выровнялась. Вокруг простиралась пустыня. Синее небо придвинулось к земле, а над горизонтом зависло неподвижное солнце.

От жары воздух над дорогой рябил и клубился. Я почувствовала кожаный запах сидений, тоже раскалившихся на солнце. Мама включила кондиционер.

Через какое-то время все начали зевать. Папа чесал подбородок, на котором с утра уже успела вырасти щетина.

Мы проехали развалины старой заправки, где еще торчала одна колонка, красная и ржавая. Рядом с ней стоял выгоревший на солнце скромный дом, завалившийся на один бок и уже лишившийся крыши. Вместе они составляли невыносимо тоскливую картину. Кто-то ведь возводил эти постройки, возлагал надежды на будущее. А теперь сквозь дыры в стенах виднелось небо.

Я прислонилась к окну и задремала. Мне снилось, будто мы перевезли наш дом в Циркадию, и теперь у нас все так же, как раньше, только поменялись соседи и вид из окна.

Я проснулась около десяти часов от того, что машина съехала на грунт.

— Давай помедленней, — попросила мама, крепко держась за ручку под потолком.

Мы ехали по самому солнцепеку. Сквозь дымку вдали я разглядела очертания крыш над аккуратными белыми домиками в окружении бесконечных песчаных дюн, которые волнами уходили в пустыню.

У въезда стоял памятный знак от самого первого застройщика — здоровенная гранитная плита с высохшим фонтаном и увядшей лужайкой перед ним. На плите крупными буквами было выбито: «Дома на Ранчо Domingo del Sol»[4] (Сверху висел на двух подпорках самодельный баннер: «Добро пожаловать в Циркадию». Снизу кто-то подписал: «Край свободных».

Я волновалась, хотя старалась этого не показывать. Гэбби говорила, что жизнь здесь прекрасна.

Местные улицы носили названия вроде «Тропа Пустынной Розы» или «Путь Дюны». Некоторые оказались мощеными, некоторые — нет. Несколько сотен метров «Дороги Чистого Неба» покрывал асфальт, а затем она стала грунтовой. Видимо, это место знаменовало момент, когда у застройщика кончились деньги.

— Как здесь можно жить? — спросила мама.

Возведение домов прервалось на разных стадиях. Где-то недоставало гаражей, где-то — крыш. Некоторые жилища являли собой просто голые деревянные коробки без гипсо-картона и штукатурки, обреченные противостоять сухому раскаленному воздуху в таком виде. Задумка застройщика, тем не менее, представлялась ясной: он запланировал двенадцать улиц, утыкающихся в окраину. Ближайший продуктовый магазин находился в часе езды.

Несмотря на половину одиннадцатого вечера, Циркадия только начинала просыпаться. Впереди ее ждал двадцатипятичасовой светлый день. Где-то далеко стучали молотки, взвизгивала пила.

Мужчина в выцветшей синей майке и широкополой шляпе сидел на корточках на подъездной дорожке и наливал в поддон белую краску. Рядом к стене была прислонена стремянка.

Папа притормозил и опустил стекло. Дышать воздухом пустыни оказалось непросто.

— Простите, — крикнул он из машины.

Мужчина обернулся и прищурился.

— Я ищу своего отца. Ему за восемьдесят, зовут Джин. Ни видали такого?

Мужчина направился к нашей машине. Сильно обгоревшие щеки и подбородок покрывала черная щетина.

— Он сказал, что поедет сюда? — ответил он вопросом на вопрос, подойдя к папиному окну.

Мне пришло в голову, что жители Циркадии не просто не обращали внимания на часы, они каким-то образом научились игнорировать и само время. В лице мужчины я искала подтверждение тому, что он чем-то отличается от нас. При этом я понимала, что перемены имеют более глубинный, молекулярный характер, что именно в эту секунду атомы в его организме двигаются чуть медленнее наших. Пот тек из-под его волос и струился по майке.

— Возможно, он приехал сюда этой ночью, — сказал папа. Он сидел за рулем во все той же в белой рубашке с воротничком. Его наручные часы поблескивали на солнце. Кондиционер в машине отчаянно сопротивлялся подступающей жаре.

Мужчина закусил нижнюю губу и взглянул на меня через стекло. На приборной панели тикали часы, отмечая неоновыми цифрами каждую истекшую минуту. Наш «воль-во» явился сюда из мира, где время бежит на повышенных скоростях.

— Скорее всего, он приехал с парнишкой лет семнадцати, — добавила мама, придвигаясь к водительскому сиденью. — Его зовут Чип.

Мужчина почесал лоб и дотронулся до полей шляпы:

— Если он вам не сказал, что едет сюда, значит, не хотел, чтобы вы об этом знали.

Мы сдались и поехали дальше по улице. А мужчина все стоял, подбоченившись, и смотрел нам вслед.

На перекрестке мы свернули направо и встретили женщину, которая выгуливала рыжего Лабрадора.

— Извините, но я их не видела, — сказала она и пошла дальше.

— Не самый дружелюбный прием, — заметила мама.

Мы проехали несколько теплиц. Повсюду, куда бы мы ни заглядывали, на ветру полоскалось развешенное на веревках белье.

В одном из тупиков мы наткнулись на недостроенный общественный бассейн, проект которого так расхваливали в рекламных буклетах. Сейчас он выглядел просто ямой, вырытой в сухой земле. Ее скошенное дно даже не успели залить цементом.

Около бассейна располагалась маленькая игровая площадка. Там сидела на качелях девочка в зеленом сарафане. Ветер трепал ее темные волосы. Я узнала ее: мы сталкивались во время футбольных тренировок. Девочку звали Молли Копачек.

— Притормози, — попросила я папу и опустила стекло. — Молли?..

Она посмотрела в мою сторону, убрала волосы с лица и закрутила их в пучок. Как-то мы целый год обе стояли в защите, игроком она себя показала слабым. Во время матчей она любила собирать одуванчики вокруг штрафной скамьи.

Молли спрыгнула с качелей и подошла к моему окну, увязая сандалиями в грязи.

— Вы тоже сюда переезжаете? — спросила она.

За ее спиной возвышалась конструкция, похожая на деревянный скелет — видимо, тоже чье-то жилище.

— Мы пока только дедушку ищем, — ответила я.

Дедушку она не видела, но когда я произнесла имя Чипа, Молли показала в другую сторону улицы.

— Кажется, этот парень остановился вон там.

Отец вдавил педаль газа.

Снаружи дом казался серым оттого, что штукатурка покрывала его не полностью. Рядом валялись банки с краской.

У входа курила худая, как тростинка, девушка в короткой белой майке. Тонкая и бледная, она стояла и наблюдала сквозь огромные солнечные очки, как мы подходим к дому. В темных стеклах отражалось небо. В пустыне небо повсюду. Его там видно лучше, чем в любом другом месте на Земле.

— Вы его родители? — поинтересовалась она, когда мой папа спросил про Чипа.

Из дома до нас периодически доносились гитарные аккорды. Кто-то пел. Я с трудом дышала раскаленным воздухом.

— Мы просто хотим с ним поговорить, — успокоила ее мама.

Девушка сделала глубокую затяжку и выпустила клуб дыма. Она держала сигарету двумя пальцами на уровне бедер. Запах показался мне необычным: в нем чувствовалась гвоздика.

— Думаю, он там, — она кивнула в сторону входной двери и добавила: — Не заперто.

Войдя, мы обнаружили гостиную без мебели. На полу рядами лежали спальники. В одном из них явно кто-то был. Вентилятор под потолком вяло гонял горячий воздух.

— Здравствуйте? — произнес папа и огляделся. Казалось, он не знал, куда ступить. В коридоре валялось мусорное ведро, из которого, как кегли, высыпались на деревянный пол пивные бутылки.

С кухни доносилась музыка: две девушки — такие же худые, как та, что на улице, — сидели на разномастных стульях, а голый по пояс парень играл на гитаре.

Он увидел нас первым и отвлекся от своего занятия:

— Да-да?

Девчонки медленно повернулись в нашу сторону. Их покрасневшие глаза слезились. Едва завидев нас, они покатились со смеху. Моя семья попала на кухню к людям, совершенно на нас не похожим.

— Мы ищем Чипа, — объяснил отец.

Его слова, быстрые и резкие, с трудом рассекали воздух. Казалось, я ощущала вязкость окружающего пространства на физическом уровне: время здесь не двигалось.

Девчонки бросили взгляд вглубь дома.

— Эй, Чип, твой папаша приехал, — крикнул парень.

Девчонки снова заржали, а парень начал бренчать на гитаре.

Скорее всего, это были сбежавшие школьники. Я слышала, что они тысячами покидали города. Они воровали из классов часы, а потом разбивали их на улице.

Внешне Чип совершенно не изменился: черная майка, обрезанные черные шорты, такие же кроссовки и крашеные волосы. Он сидел в выцветшем шезлонге под потрепанным тентом и читал книгу.

Увидев нас, он очень удивился:

— А вы тут что делаете?

— Мой отец приехал сюда с тобой? — спросил папа.

Вопрос прозвучал смешно. У нас уже не оставалось никаких сомнений: дедушки в этом доме нет.

— Нет, а что? — ответил Чип, опустив книгу на колени.

В нескольких метрах от нас в плетеном кресле нежилась, обнявшись, влюбленная парочка. Они либо не замечали нас, либо не хотели замечать. Они так долго целовались, что мама прикрыла лицо рукой, чтобы не видеть их.

Папа показал Чипу один из буклетов, которые мы нашли в дедушкином доме.

— Я в курсе, что он считает часовое время полным бредом, но если он уехал, то я не знаю куда, — сказал Чип.

На заднем дворе не было забора, да и самого двора в привычном смысле слова не было. Вокруг расстилалась голая пустыня с солнечными панелями, которые поблескивали в горячих лучах.

— Вот откуда мы черпаем энергию, — перехватил мой взгляд Чип.

Электричество сюда не дотянули, и вода была тоже только привозная.

— Подумай о том, чтобы к нам присоединиться, — продолжил он. — Понимаешь, отделиться от тупой массы, влиться в новую среду.

— Выпасть из своей среды и примкнуть к тупой массе — вот что это такое. Поехали отсюда, — отрезала мама, театрально обмахиваясь журналом, который достала из сумочки.

Папа написал номер своего мобильника на клочке бумаги и протянул его Чипу.

— Если увидишь его или что-нибудь узнаешь, пожалуйста, позвони, — попросил он.

Чип проводил нас до дверей. Девочки все еще смеялись — видимо, никак не могли успокоиться.

— Вы, наверное, решили, что здесь собралась просто толпа укурков-мечтателей, — сказал Чип. Девушка рядом с ним прикурила новую сигарету. — Но на самом деле все наоборот. Очевидность отрицаем не мы.

Поднялся ветер. Он понес по улице песок и мусор, закручивая их в маленькие пыльные водовороты. Совсем скоро мы собирались уезжать, и я внимательно прислушивалась к своему сердцу, стараясь понять, екнет ли оно.

— Мы реалисты. А мечтатели — это вы, — добавил Чип.

Когда-то у дедушки был дядя, который пропал на Аляске. Это случилось неподалеку от полярного круга летом 1970 года, когда солнце там светило двадцать два часа подряд. Дядя приехал из Норвегии и прожил на Аляске тридцать лет. Он стал рыбаком и легендой всего побережья, поскольку умел угадывать места нереста лосося. Жил он один на крошечном островке в нескольких километрах от берега и отличался повышенной бережливостью. В частности, он ютился в однокомнатной избушке без электричества и водопровода, а деньги прятал в тайнике на острове. Дедушка два сезона подряд ловил с дядей лосося, а потом много лет хранил его маленькую фотографию, на которой тот, в болотных сапогах и черной вязаной шапочке, держал в грубых пальцах спутанную сеть.

Однажды дядя вышел в море на своей рыбацкой лодке. Плыть ему предстояло недалеко — из порта на остров. Погода стояла ясная. Море было спокойным. Но больше его никто никогда не видел.

Дедушка любил добавлять «Это случилось в июне» таким тоном, будто сам находился там в тот день. В семидесятом году он уже перебрался обратно в Калифорнию, но каждый раз, вспоминая эту историю, дедушка размашисто показывал ладонью абсолютную гладкость океана в день, когда пропал дядя.

— Погода стояла отличная, полный штиль, — повторял он.

Официально дядя считался пропавшим в море. Но дедушка никогда в это не верил и предпринял несколько безуспешных попыток разыскать его.

— Рольф хорошо плавал, да и лодка утонуть не могла, — повторял дедушка.

Прошло пятнадцать лет, но о дяде по-прежнему никто ничего не слышал.

Потом, за много лет до моего рождения, дедушка с бабушкой отправились путешествовать по Норвегии. Однажды они ехали на автобусе по северу страны — тем местам, где жили дедушкины родственники. Во время остановки в маленькой рыбацкой деревушке в автобус зашел старик.

— Я узнал его, как только увидел, — рассказывал дед.

Обычно в этот момент он медленно покачивал головой, прикрывал глаза и начинал тихо присвистывать, радуясь подтверждению своего долгого предчувствия.

— Я всегда знал, что он жив. Всегда.

А как-то раз дедушка потерял обручальное кольцо: оно соскочило с пальца и упало в снег. Он тогда работал на Аляске. Ему удалось найти его позже, весной. Снег растаял, и золото заблестело в грязи. Палец и символ супружеской верности воссоединились. Дедушка обожал истории, где невероятное становилось возможным.

— А почему дядя Рольф тогда исчез? — спрашивала я, но дедушке эта деталь повествования ключевой не казалась. А может, он просто не сомневался, что у человека могут появиться свои причины расстаться с привычным течением жизни.

— Я уверен, что он узнал меня тогда в автобусе. Но он ничего не сказал. А на следующей остановке просто встал и вышел, даже не обернулся.

Больше дедушка его никогда не видел. Дядя буквально растворился в лесу у обочины дороги.

— В этом весь Рольф, его стиль, — добавлял дедушка с ноткой восхищения в голосе.

Домой из Циркадии мы вернулись за полночь. На нашей тихой, светлой улице все спали. Стояла безжизненная середина сияющей белой ночи. Пятачок вокруг нашего дома вымер, словно после эвакуации. Даже Сильвии не было видно. Когда мы захлопывали дверцы автомобиля, эхо отскакивало от оштукатуренных стен. Ветер нес на запад пару облаков. Единственным признаком жизни стала тощая сиамская кошка, которая прогуливалась по искусственному газону Петерсонов и щурилась на солнце.

Родители не ложились всю ночь. Они обзванивали больницы.

Я опустила шторы и попыталась уснуть. На ковре лежали полосы солнечных лучей. На комоде тикал будильник. Я снова подумала о стремительности времени, которое он отсчитывал: тик-тик-тик. Накапливались минуты. Текли часы. Я задремала. Мне снились тревожные сны. Дни, месяцы, годы, целые жизни — все мчалось к концу В назначенный час будильник словно взорвался звоном: настала пора собираться в школу. Я вскочила и почувствовала, что задыхаюсь. Сердце бешено стучало. Я вся взмокла под простынями.

Позже утром нам позвонили из полиции с сообщением, что рядом с бакалейной лавкой обнаружен потерявший память пожилой мужчина. Папа поехал в участок удостовериться в том, что мы и так знали: это был не дедушка.

Прошли три дня, но не принесли с собой никаких известий о дедушке.

Сет Морено, казалось, тоже исчез из моей жизни. С каждым утром он все позже приходил на остановку. На математике он смотрел строго перед собой и исчезал сразу после звонка. С того дня как мы ходили смотреть на китов, мы не перекинулись даже словечком. Я не понимала, что сделала неправильно.

Дни и ночи продолжали расти. Пошли разговоры о переломных моментах, петлях обратной связи и местах, откуда нет возврата.

В конце недели Национальное агентство по аэронавтике сообщило о том, что космонавты, несмотря на весь риск мероприятия, возвращаются на Землю. Никто не мог сказать, как именно замедление повлияет на работу двигателей, но на космической станции больше не осталось еды. Провели тысячи расчетов, предусмотрели массу вариантов. По официальным данным, появление космического корабля «Орион» ожидали над Южной Калифорнией в три минуты пятого. Он должен был приземлиться на военно-воздушной базе «Эвардс».

Я собиралась в одиночестве наблюдать за полетом корабля в телескоп.

Когда я в тот день вылезла из автобуса, погода стояла солнечная и жаркая: было светло уже больше двадцати часов кряду. Асфальт сверкал. Теплый ветер нес по улице листья и мусор.

По дороге домой я думала о космонавтах. Они находились в космосе уже десять месяцев. Они стали последними людьми на планете, кто не знал суток длиннее двадцати четырех часов.

Проходя через заброшенный участок, я с удивлением заметила Сета на скейте. С автобусной остановки он умчался мгновенно. А теперь почему-то прыгал здесь, возле пожарного крана, с тротуара на мостовую и обратно.

Усилием воли я заставила себя не смотреть в его сторону. Я слышала, как скейт снова и снова запрыгивает на тротуар. Я пошла дальше.

Но когда я повернула на свою улицу, стук скейта прекратился. Вместо него я услышала невероятное: ветер донес до меня три слога моего имени.

— Да? — ответила я, ощутив комок в горле.

Остальные школьники уже разбежались кто куда. На улице не осталось никого, кроме клубов пыли и нас двоих.

— Ты будешь смотреть, как приземляется космический корабль? — спросил он, прикрывая глаза от солнца рукой. Наши тени на дорожке слились в одну.

— Наверное, — ответила я смущенно и немного кокетливо.

— Я хочу понаблюдать за ним с крыши. Пойдем со мной, — продолжил Сет.

Налетел ветер. Прошло несколько секунд.

Наверное, мне стоило обидеться на Сета за его недавнее поведение. Но я помню только, как он сделал приглашающий жест рукой и произнес те самые заветные для меня слова.

Мы извлекли из захламленного гаража два ржавых шезлонга, занесли их в дом, а потом по стремянке затащили через чердак на крышу. Мы поставили их рядом на плоской части крыши, покрытой разлинованным толем и электропроводкой. Везде лежали засохшие холмики птичьего помета. Сет принес две колы и крендельки. Мы устроились поудобнее и стали ждать, когда над нашими головами в безоблачном небе появится «Орион». Погода стояла жаркая. Шезлонги пахли солнцезащитным кремом и солью. Я чувствовала близость Сета, слышала его дыхание. Довольно долго мы сидели молча.

Тишину нарушил Сет.

— Почему ты так себя вела на следующий день? — спросил он.

Меня охватила паника.

— Как себя вела? — не поняла я.

Он, не взглянув на меня, отпил колы и поставил банку на толь. До нас доносился далекий шум несущихся по трассе автомобилей.

— Ну, не знаю. Просто на прошлой неделе на остановке ты как-то странно держалась.

Что-то сжалось у меня в груди. Я вцепилась в металлический подлокотник шезлонга и ответила:

— Я держалась как обычно, а вот ты действительно был странный.

Сет продолжал смотреть в сторону. Я разглядывала его профиль, нос, левую скулу, ухо, глаз, а он не отрывал взгляда от темневших на востоке гор. Тогда Сет показался мне еще более красивым, чем обычно.

Наконец он прокашлялся и продолжил:

— Мне показалось, что ты не хочешь ни с кем разговаривать.

— Неправда! Все было не так, — ответила я.

Говорят, что мы можем улавливать настроение другого человека на тончайших уровнях. Что мы способны угадывать желания собеседника по еле заметным движениям его тела и оттенкам написанных на лице эмоций. Я больше всего на свете хотела понять Сета, но почему-то в тот день эффект от моих усилий получался диаметрально противоположный.

— Ты тогда зачем-то нарядилась. Зачем?

У меня перехватило дыхание, но при этом я испытала чувство облегчения. Я вдруг получила доказательство тому, что он думал обо мне.

— Это ты себя вел непонятно. Даже «привет» не сказал.

После этих слов он повернулся ко мне. Я увидела темно-карие глаза и густые ресницы. У него на коже не было ни одной веснушки.

— Так ты тоже ничего не сказала, — ответил он.

Неожиданно его рот растянулся в широкую улыбку. Я заметила, что передние зубы у него с щербинками.

— У меня тогда был день рождения.

— А, ну с днем рождения тогда.

Никто не мог знать, что будет дальше. Но в тот момент мы сидели рядом, пили колу и смотрели на небо.

— Слушай, а который час? — вдруг сказал Сет и заерзал в шезлонге.

Он первый понял, что «Орион» запаздывает.

— Что-то идет не так, — заметил он с беспокойством и, прищурившись, посмотрел на небо.

Мы подождали еще немного, но ни космического корабля, ни его следа на безупречно голубом небе не появилось.

И мы поняли, что это значит.

Позже мы в деталях узнали из теленовостей о последнем полете «Ориона». По неустановленной причине корабль потерпел крушение в трехстах километрах от калифорнийского побережья. Шестеро астронавтов на его борту погибли.

Мы с Сетом неподвижно сидели на разных концах дивана, а по телевизору продолжали передавать свежие новости.

На интернет-сайтах замелькали фотографии астронавтов, сделанные в день их отлета с Земли десять месяцев тому назад. Их счастливые лица сияли здоровьем, новые белые костюмы сверкали на солнце. В руках они сжимали огромные блестящие шлемы. За время пребывания в космосе они страшно изменились. На последних видеозаписях переговоров с Хьюстоном по спутниковой связи они парили в воздухе такие худые и слабые, что их невесомость казалась естественной.

Мы молчали. Я пошевелилась, и диван, кожаная обивка которого пестрела дырами, заскрипел.

Сет заговорил первым:

— Ты что предпочла бы — смерть от взрыва или от болезни?

Я оставила вопрос без ответа. Его мама умерла здесь. Я боялась сказать что-нибудь не то.

— Преимущество взрыва в том, что он длится всего несколько секунд, — ответил он сам себе.