Доклад: Век чудес 9 страница

Мистер Валенсия засыпал свой двор слоем вулканических камней. Утром я проснулась от грохота булыжников, которые двое рабочих вываливали на лужайку, некогда покрытую травой. Вскоре пространство перед некоторыми домами устлал искусственный дерн. В других дворах появились здоровенные солнечные лампы.

Пока родители решали, что делать с нашей лужайкой, она окончательно облысела. Земля стала грязью. Червяки извивались на поверхности в поисках лучшего жилья: им удавалось доползти до цементированной подъездной дорожки, только чтобы поджариться там на солнце и затем оказаться размазанными по колесам наших машин.

Жимолость завяла. Бугенвиллеи больше не цвели.

По всей Америке фермерские поля покрылись огромными теплицами. Гектары земли оказались спрятаны под стекло. Тысячи натриевых ламп снабжали светом помидорные грядки и апельсиновые деревья, клубнику, картофель и кукурузу.

— Труднее всего придется странам третьего мира, — заявил глава Красного Креста в одной из утренних телепередач. Голод предрекали Африке и, частично, Азии. — У этих государств просто не хватит финансовых ресурсов для адаптации.

Но и для нас новые решения стали временными. Фермы потребляли слишком много электричества. Двадцать тысяч ламп под потолком всего одной теплицы за полчаса съедали столько энергии, сколько средняя семья использовала за год. Пастбища очень быстро превратились в непозволительную роскошь, говядина стала деликатесом.

— Теперь мы вынуждены менять курс на противоположный, — признался руководитель крупнейшей на тот момент организации по охране окружающей среды в интервью во время ночного выпуска новостей. — Нам следует снижать, а не повышать потребление зерновых культур, которые нуждаются в большом количестве света.

С прилавков уже пропали бананы и другие тропические фрукты. Бананы! Как странно звучит слово, если годами не произносить его вслух.

Ученые искали средство спасения. Большие надежды возлагались на генную инженерию. Шли разговоры о каком-то чудесном рисе. Исследователи занялись изучением болотистых тропических лесов и сумрачных океанских глубин, где — практически без света — все-таки что-то росло. Они хотели скрестить гены выносливых диких растений с культурными овощами и злаками, составлявшими мировой запас продовольствия.

Мы то паниковали, то успокаивались. Смятение накатывало на нас волнами. Настроения в обществе быстро распространялись и быстро менялись. Порой целые недели проходили относительно спокойно. А потом вдруг какая-нибудь плохая новость вызывала вспышку спроса на консервы и воду в бутылках. Мамина коллекция предметов первой необходимости продолжала увеличиваться. Я находила в гардеробной свечи, а в гараже — банки с консервированным тунцом. Под родительской кроватью рядами стояли пятьдесят банок арахисовой пасты.

Замедление неумолимо наступало. Дни растягивались. И мы понимали, что ручеек прибавляющихся минут однажды превратится в потоп.

Однако никакая сила на Земле не могла замедлить переход в шестой класс. Более того, вопреки всему, тот год стал годом танцевальных вечеринок.

Как только приближался день рождения кого-нибудь из учеников, избранные мальчики и девочки получали электронные приглашения. Прощайте, скучные домашние посиделки, куда парням вход был воспрещен! В моду вошли приглашенные диджеи и аренда танцевальных площадок. Диско-шары и стробоскопы украшали потолки подвалов и заборы задних дворов, либо, как в случае Аманды Коэн, карнизы гулкого актового зала гостиницы. Обо всех праздниках я узнавала от Микаэлы, с которой мы по утрам вместе ждали школьный автобус. Хотя порой она могла ничего и не говорить: однажды в понедельник все самые симпатичные девчонки школы явились на занятия в одинаковых розовых свитерах в обтяжку. На их спинах стразами было вышито имя «Жюстин Валеро» и дата ее рождения — в память о прошедшей субботней вечеринке.

Я знала, что день рождения, выпадавший на темный вечер, считался особенно удачным. Лунный свет и звезды способствовали романтической атмосфере. Что именно творилось на этих тусовках, я не знала. Меня туда еще ни разу не приглашали.

— Джастин просто забыла тебя позвать, — сказала Микаэла. На глаза ей свешивалась кудрявая челка с красными мелированными прядями. —- У нее вылетело из головы.

Неподалеку у школьного забора прогуливалась Ханна в новой мятно-зеленой кофточке и с французской косой. Она хохотала, разговаривая по мобильнику. За несколько последних недель мы не сказали друг другу ни слова.

— К тому же тебе там было бы скучно. Ты слишком стеснительная. Готова спорить, ты весь вечер простояла бы в углу, — добавила Микаэла.

— Неправда, я бы потанцевала, — возразила я.

До моего дня рождения оставалось меньше месяца. Но ни вечеринки, ни танцев не планировалось.

— Ты стала бы танцевать? Ну да, как же, — хмыкнула Микаэла.

В то темное утро стоял туман. Его капельки блестели в свете уличных фонарей. Влажные клубы поднимались из ущелья, где, как и всюду, медленно умирали от недостатка света десятки видов растений.

— Я целый час танцевала с Сетом Морено в субботу, — продолжила Микаэла.

Я вздрогнула, как от ожога:

— Он тоже был там?

— Он очень крутой, если с ним познакомиться поближе, — ответила Микаэла, дрожа от холода в своей мини-юбке. — И я чувствовала его штуку.

В этот момент Сет подъехал к остановке на своем скейте, и Микаэла умолкла.

После начала замедления количество учеников в нашей школе сократилось на четверть, но нас все еще насчитывалось пятьсот сорок два человека. Каждое утро в ожидании первого звонка пятьсот сорок две глотки надрывались от усилий, пятьсот сорок два рта перекрикивали друг друга. Галдеж на школьном дворе усиливался с каждым новым автобусом, который подвозил детей. Вновь прибывшие воплями приветствовали приятелей. Группы, каждая из которых дробилась на более мелкие внутренние кучки, обменивались слухами. То и дело раздавались взрывы хохота. Эхо пятисот сорока двух голосов множилось, отскакивая от оштукатуренных стен. Ему аккомпанировали пятьсот сорок две мелодии мобильных телефонов. Кто-то громко удивлялся услышанному, кто-то что-то восклицал. Я стояла поодаль, и гул толпы казался мне бессмысленным, словно все несли несусветную чепуху на разных языках.

В такой обстановке молчунов никто не принимает в расчет. Власть принадлежит горластым. Тихони авторитетом не пользуются.

В будни я жила ожиданием тихих вечеров. Мне хотелось скорее повернуть ключ в замке и насладиться тишиной пустого дома. Мама снова пыталась работать, поэтому во второй половине дня либо отсутствовала, либо спала наверху.

Одним таким спокойным вечером сильный стук в дверь отвлек меня от чтения.

Мы проходили по литературе Рэя Брэдбери, и нам задали на дом прочитать рассказ о школьниках-землянах, живущих на Венере, где, согласно сюжету, солнце выходит из-за туч на один час раз в семь лет.

Прежде чем я успела заглянуть в глазок, звонок прозвучал еще дважды. На крыльце стояла Гэбби, одетая в форму школы имени Святой Марии: зеленая шотландка, белое поло и завязанный на талии свитер защитного цвета.

Я открыла дверь.

— Предки дома? — спросила она, потирая руки и оглядываясь по сторонам. Волосы у нее немного отросли и уже покрывали череп коричневым пушком.

— Пока на работе, — ответила я.

Она проскочила внутрь и помахала мне, чтобы я закрыла дверь.

— Мне надо почту проверить на твоем компьютере, — прошептала Гэбби так, словно дом прослушивался.

Она жила без Интернета уже несколько недель, а ее мобильник хранился под замком в мамином столе. За это время ей изредка удавалось связаться с тем мальчиком из Циркадии. Естественно, в такой обстановке любовь росла как на дрожжах.

Оказавшись за компьютером, Гэбби принялась быстро печатать. Ее пальцы запорхали по клавиатуре, иногда отвлекаясь на мышку. Наконец она встала со стула:

— Мы, наверное, не увидимся какое-то время.

— Что ты имеешь в виду?

— Уеду на фиг отсюда, — пояснила Гэбби. — Завтра Кейт заберет меня из школы, и мы уедем жить вместе в Циркадию.

Она уже не в первый раз хотела сбежать. Гэбби вечно строила планы и мечтала, но никогда не доводила задуманное до конца.

— А родители?

— Не говори им.

— Да они же с ума сойдут.

Гэбби уже направлялась к выходу. Ее школьные мокасины поскрипывали на каждом шагу.

— Здесь все фуфло, — заявила она, обведя рукой широкий круг.

Она остановилась рядом с нашим поникшим в горшке фикусом. В помещениях растениям приходилось еще труднее, чем на открытом воздухе.

— Ты серьезно? — уточнила я.

— Зря я тебе сказала. Уж больно ты правильная, не понимаешь ни фига.

Гэбби толкнула дверь и вышла на крыльцо.

— Подожди! — окликнула я ее.

— Понимаешь, Кейт прав. Здесь все как во сне. Они зомбируют людей с помощью часового времени.

Солнце ушло за холм, небо порозовело. Местные закаты всегда отличались поразительной красотой, а теперь, когда мы видели их все реже и реже, они казались особенно яркими.

— Никому не говори, пожалуйста, — попросила она.

Любой, кто знал Гэбби так же хорошо, как я, понял бы, что она не собирается никуда уезжать. Даже если такие планы и существовали, их ждал несомненный провал. Что-нибудь обязательно пойдет не так: решения у Гэбби менялись быстро, а настроение — еще быстрее. Я не сомневалась, что на следующий день она вернется из школы домой, как ни в чем не бывало, и уснет в своей кровати, обдумывая новый вариант побега.

Гэбби наспех обняла меня и попрощалась. Я вернулась к чтению.

До сих пор помню финал рассказа Брэдбери: в тот самый день, когда солнце осветило Венеру после семилетнего перерыва, какой-то мальчишка подговорил остальных ребят запереть одну маленькую девочку в туалете. С появлением солнца все дети выбежали на улицу, чтобы впервые в жизни ощутить на своих лицах его лучи. Это длилось всего час. А девочка осталась взаперти. И когда о ней наконец вспомнили, солнце уже скрылось за облаками, чтобы вернуться через семь лет.

Когда я на следующий день вернулась из школы, на улице еще царила темнота. До рассвета оставалось несколько часов. Я сразу отправилась к Гэбби. Съежившись от холода, я миновала участок Тома и Карлотты. Они все еще жили у себя, но свет в окнах не горел: по реальному времени была полночь. За эти месяцы их осудили и вынесли приговор — дом выставили на продажу, чтобы оплатить судебные издержки.

Дойдя до двора Гэбби, недавно устланного искусственным дерном, я обнаружила, что у них тоже темно. Горел только уличный фонарь над крыльцом.

Я позвонила в дверь. Никто не ответил. Я позвонила еще раз.

Через кухонное окно я видела ряд новых бытовых приборов из нержавеющей стали, которые безжизненно мерцали в лунном свете.

Я выросла на рассказах об опасностях, подстерегающих маленьких девочек на каждом шагу. Я знала, что их мертвые тела раздевают, кромсают на куски и оставляют на пляжах, прячут в холодильник или погребают в цемент. Эти истории никогда от нас не утаивали. Наоборот, их передавали из уст в уста, как сказки о привидениях. Родители надеялись, что страх сделает то, что не под силу правоохранительным органам.

Я вдруг увидела произошедшее с Гэбби в другом свете: двенадцатилетняя девчонка сбежала из дома с человеком, которого знала только по Интернету. Он утверждает, что ему шестнадцать, но никаких подтверждений тому нет. Предположительно, он живет в одной из колоний реального времени. Неизвестно даже его имя. Подобные приключения нередко заканчивались скверно, а с началом замедления они участились и стали еще трагичнее. Уровень преступности рос.

У меня свело живот от тревоги. Беспокойство поднялось к груди, добралось до плеч, охватило все тело до самой макушки. Страх грыз меня весь день. Удивительно, как родители ничего не поняли по выражению моего лица.

Вечером мама подняла вопрос о грядущем дне рождения.

— Надо что-нибудь придумать, — сказала она. — Давайте устроим вечеринку!

Но я даже не знала, кого приглашать. Мама и не подозревала, что все перемены я теперь проводила в одиночестве, делая вид, что болтаю по телефону. Моя жизнь изменялась со скоростью движения зыбучих песков. Вот и Гэбби исчезла.

— В такое трудное время просто необходимо отмечать хорошие события! — продолжала мама.

В итоге я согласилась на обед, уточнив, что будем только мы с дедушкой.

— Может, хоть Ханну позовем? — предложила мама. — Я так давно ее не видела.

— Нет, без Ханны, — отрезала я.

К ужину я уже сгорала от страха за Гэбби. Мне казалось, что этот жар выделяется сквозь поры моей кожи, словно феромоны, или пот, или какой-нибудь другой химический сигнал, призывающий маму Гэбби к нашему крыльцу. Собственно, она и пришла к нам после восьми вечера, чтобы спросить, не видели ли мы ее дочь.

Моя мама встала в дверном проеме и сказала извиняющимся тоном:

— Нет, не видели. А вы узнавали у других ее подруг?

Мама Гэбби в строгой юбке и на каблуках посмотрела мне прямо в глаза. К концу рабочего дня помада стерлась с ее губ, но карандашный контур еще оставался.

— Умоляю, только не говорите ей, что это я ее выдала, — попросила я.

— А ты знаешь, где она? — удивилась моя мама.

— Кажется, что она уехала с одним парнем в Циркадию.

— В какую еще, черт побери, Циркадию? — спросила мама Гэбби.

Она носила контактные линзы, которые раздражали ей глаза, и поэтому все время моргала. Когда у нее потекли слезы, она заморгала еще чаще.

— Ну, это одна из колоний реального времени.

Мама Гэбби немедленно заявила в полицию. Вместе с отцом Гэбби они помчались в пустыню и ночь напролет стучались в двери всех домов. Поскольку светило солнце, в Циркадии был день, и ее жители бодрствовали.

Под утро Гэбби обнаружили в закусочной за бокалом вина в компании более взрослого беглеца из другой части штата. Парня звали Кейт. Гэбби удалось провести в Циркадии всего одну ночь.

После этой истории она изменилась до неузнаваемости. Оказавшись дома, Гэбби впала в тоску и преисполнилась разочарования. Она напоминала путешественника, вынужденного вернуться домой из потрясающей экзотической страны.

— Это ты сказала маме, где меня искать? — спросила она.

— Нет, — ответила я.

Она посмотрела на меня и скептически протянула:

— Правда?

— Клянусь.

— Когда-нибудь я туда обязательно вернусь, — сказала она тоном человека, обогатившегося новым опытом. — Трудно объяснить. Циркадия — такое место… Как же это называется? Утопия? Там все совершенно расслаблены. И относятся к тебе как к взрослой. Неважно, как ты выглядишь, во что одета.

Как я узнала позднее, у Циркадии была недолгая история. За год до начала замедления один застройщик возвел в пустыне, в ста пятидесяти километрах от ближайшего населенного пункта, несколько бетонных коробок. Он считал, что эта полоса земли в скором времени примкнет к разрастающимся прибрежным городам Калифорнии. Но за полгода до начала замедления застройщик обанкротился. Работы остановились. Незаконченные дома так и пустовали до тех пор, пока группа приверженцев «дневного света» не выкупила участок со всеми строениями и не назвала его в честь собственной системы времяисчисления.

Гэбби описывала Циркадию как земной рай, не имеющий ничего общего с нашим городком. Она уверяла, что время там идет по-другому. Один час казался ей целым днем. Сердце там билось реже, чем здесь. Люди дышали глубже. И практически никогда не сердились друг на друга — просто не находили повода. Гэбби не сомневалась, что обитатели Циркадии будут жить дольше, чем мы. Вообще все там длилось дольше: трапезы, смех, взгляды Кейта после первого поцелуя.

— Такая жизнь меняет людей. Они намного лучше тех, кто живет здесь, — сказала Гэбби.

По ее рассказам, жители Циркадии представляли собой новое поколение благородных первопроходцев, умеющих и работать, и отдыхать. Они спали двадцать четыре часа подряд, а потом могли бодрствовать сколько угодно, не чувствуя усталости. Нам это казалось абсурдом. Но ученые подтверждали, что внутренние биоритмы циркадийцев стали значительно более гибкими, чем у обычных людей.

Рассказы Гэбби о Циркадии запали мне в память. Я лелеяла мечту когда-нибудь уехать далеко-далеко. И белыми ночами, когда солнечный свет проникал в щели между шторами, я нередко пыталась представить себе, как можно засыпать сразу после захода солнца. Каким, наверное, странным и мирным становится сон в еженощной темноте. Какой тишины полна плотная тьма пустыни, пронизанная лишь светом звезд. Не грохочут машины на автострадах. Не жужжат электропровода. Не слышно даже тиканья часов, ведь в Циркадии их ни у кого нет. Возможно, я никогда, и не знала такой тишины.

Как только волосы Гэбби достигли длины симпатичной стрижки, ее отправили в пансион, расположенный в ста пятидесяти километрах от дома. Гэбби оказалась моей последней настоящей подругой, и ее я тоже потеряла.

В борьбе с великой перетасовкой судеб, начавшейся после замедления, большинство из нас потерпели поражение. По сравнению с прошлым, положение почти у всех ухудшилось. Одни заболевали, другие впадали в депрессию. Под влиянием стресса распадались множество браков. С рынков утекали миллиарды долларов. Кроме привычного уклада жизни, мы потеряли душевное равновесие. Мы утратили веру.

Впрочем, пострадали не все. Некоторым счастливчикам повезло. Среди них оказались Микаэла и ее мама.

Шесть месяцев назад Микаэла встретила учебный год в съемной квартире с видом на парковку, в глухом тупике. Снаружи к зданию лепилась ржавая черная лестница. Вы стучали в квартиру «2Б», слышали грохот дверной цепочки, а затем Микаэла открывала вам.

Но уже в феврале попасть к ней стало можно, только предъявив водительские права охраннику, который сидел в будке возле входа. Перед тем как открыть электронные ворота, он звонил в дом Микаэлы и докладывал о посетителе. У мамы Микаэлы появился обеспеченный друг, к которому они переехали жить.

Я страшно разволновалась, когда она позвала меня в гости. Уже несколько месяцев меня никто никуда не приглашал.

— И захвати купальник, — сказала Микаэла по телефону. — Здесь во дворе бассейн и джакузи.

Миновав ворота, мы с папой в молчании проехали десяток особняков, окруженных фонтанами или водоемами. Повсюду виднелись конюшни и теннисные корты.

— Ты только посмотри, — удивлялся отец. — За кого же она выскочила замуж?

Мама осталась дома: у нее началось очередное помутнение сознания. Мы никогда не могли предугадать, когда случится следующий приступ.

— Они не женаты, — ответила я. — Но думаю, все к этому идет.

Пока мы двигались вперед, небо окрасилось в необычный оранжевый цвет. На востоке горели леса, дым добрался до побережья. Обычно это время года проходило без по жаров, но теперь огонь пожирал остатки засохших растений. Воздух наполнился запахом гари, даже солнечный свет стал менее ярким. Все белые предметы приобрели янтарный оттенок.

Необъятная искусственная лужайка у дома, адрес которого дала Микаэла, была опоясана круговой дорожкой Стебельки, сделанные из какого-то мягкого материала приятно обманывали ногу: трава казалась совершенно на стоящей. Она даже пахла как настоящая. Некоторые производители дорогих газонов использовали ароматизацию, но потом перестали: мы сами уже постепенно забывали запах настоящей травы.

Построенный в стиле ранчо, дом вытянулся по всей длине участка, словно человек, который прилег позагорать у бассейна. На двери висело толстое стальное кольцо. Не успела я его коснуться, как на пороге появилась Микаэла.

Сквозь белый топик просвечивал розовый купальник, на шее болтались тесемки.

— Входи, — пригласила она.

У выхода застегивала хозяйственную сумку невысокая мексиканка. В воздухе витал аромат сладкой выпечки.

— Алма испекла печенье, — сказала Микаэла.

— Спасибо, Алма, до завтра, — произнес кто-то в соседней комнате. Я узнала голос мамы Микаэлы.

Бесконечный коридор, покрытый терракотовой плиткой, в итоге привел нас на кухню, которую едва можно было разглядеть от входа.

— Можешь бросить шмотки здесь, — сказала Микаэла.

Я аккуратно сложила рюкзак и спальник около стены.

Все поверхности на кухне были новехонькими и сверкали безупречной чистотой. Мама Микаэлы, облокотившаяся на столешницу, тоже выглядела безупречно: персиковое шелковое платье, яркий макияж, веки и уголки глаз блестят серебристой подводкой, рыжие волосы выпрямлены и гладко зачесаны.

— Девчонки, прочитать вам гороскоп, пока я не ушла? — спросила она. Астрологический прогноз лежал на мраморной столешнице.

— Давай для Джулии, — ответила Микаэла.

На столе сверкала глубокая стеклянная ваза с зеленым виноградом, которого я не видела с самого Рождества.

— Представляешь, полкило стоит около сотни долларов. Странно, да? — заявила Микаэла, кладя одну ягоду в рот.

Тогда я в последний раз ела виноград.

Из смежной гостиной доносились автоматные очереди и взрывы. На белом кожаном диване сидел мальчик чуть постарше нас и играл в видеоигру.

— Это Джош, сын Гарри, — шепнула Микаэла. Гарри — так звали друга мамы Микаэлы, владельца этого дома.

— Джулия, дорогая, ты знаешь свой знак зодиака? — спросила мама Микаэлы.

Я не знала.

— Когда у тебя день рождения?

— Семнадцатого марта.

— Значит, скоро будешь устраивать вечеринку?

— Нет, наверное.

В дверь позвонили, и Микаэла убежала в прихожую.

— Ты обязательно должна отпраздновать день рождения, — сказала ее мама и вернулась к таблице гороскопов. — Если ты Рыба и родилась в один год с Микаэлой...

Она водила пальцем по строкам до тех пор, пока красные ногти не соединились в одной клетке. Затем она нахмурилась и хмыкнула.

Я слышала вдалеке смех Микаэлы.

— Что, плохи мои дела? — поинтересовалась я.

— Важен не сам гороскоп, а твое отношение к нему. В любом случае, замедление уже исказило все прогнозы. Сейчас все так быстро меняется, что доверять звездам не стоит.

Микаэла возвращалась к нам. Я услышала мужской голос.

— Но все равно будь повнимательнее, ладно? — сказала ее мама. Ее глаза блестели. — На твоем месте я бы на какое-то время стала осмотрительнее, чем обычно.

Вместе с Микаэлой на кухне появился парень, которого я знала по школе — Кай, на год старше нас, наполовину гаваец. Он смутил меня тем, что без улыбки встал посреди кухни, словно ожидая, что его сейчас начнут развлекать. Загорелый, со сверкающими белыми зубами, он зацепился большими пальцами за карманы своих синих спортивных шортов и начал пялиться на платье мамы Микаэлы.

— Уже семь часов? Черт, пора переодеваться, — сказала она и оставила нас на кухне втроем.

С ее уходом повисла тишина, нарушаемая только журчанием воды из двух фонтанов-лебедей в бассейне на улице. Затем возобновилась музыка видеоигры.

— «Уличный мститель»? — произнес Кай, наконец оживившись. И пошел в гостиную, шаркая шлепками по кафелю.

— Крутой, правда? — прошептала мне Микаэла, пока мы следовали за ним. — Он еще не мой парень, но что-то вроде того.

— А еще кто-нибудь будет? — спросила я.

— Нет, а зачем?

Джош с Каем сыграли три раунда «Уличного мстителя», а мы с Микаэлой сидели и смотрели. Я старалась выглядеть естественно и периодически закидывала ногу на ногу. В то время мне постоянно казалось, что все за мной наблюдают. Подозреваю, в действительности дело обстояло с точностью до наоборот.

Мама Микаэлы вернулась в блестящем платье и на каблуках. Вместе с ней появился Гарри, элегантный, подтянутый мужчина лет на двадцать старше ее, в коричневом спортивном пиджаке. Они знали друг друга всего три месяца.

— Веселитесь, ребята. Мы вернемся поздно, — сказала мама Микаэлы.

Если бы моя мама знала, что мы останемся одни, то ни за что бы меня не отпустила.

— Джош, ты за старшего, — добавил Гарри, выходя из комнаты.

Каблуки мамы Микаэлы процокали по коридору. Вскоре мы услышали шум открывающихся и закрывающихся ворот гаража, а затем постепенно удаляющееся рычание мотора.

— Надоели видеоигры. Пошли в джакузи, — сказала Микаэла.

— Только сначала пивка, — ответил Джош.

— У вас есть пиво? — удивился Кай. Я попыталась сделать вид, что пиво для меня — самое обычное дело.

— Они догадаются, что мы взяли, — заметила Микаэла.

— Не догадаются, если возьмем из хранилища, — отрезал Джош.

— А что за хранилище? — спросила я. Джош спрыгнул с дивана и быстро вышел в коридор.

Мы последовали за ним. Он был старше нас — ему уже исполнилось тринадцать. Почему-то он выглядел ужасно худым — просто кожа и кости.

Джош остановился перед огромным зеркалом в раме из красного дерева, пробежал по ней пальцами и потянул на себя. Оказалось, что зеркало открывается, как дверь. За ним пряталась вторая дверь, уже металлическая.

— Сталь, — произнес он, вводя код на панели. Мы услышали, как щелкнул замок. — Пятнадцать сантиметров в толщину.

Я впервые видела такое.

За дверью обнаружился темный провал. Потом включился свет, и из мрака появилась огромная комната с деревянными полками, до отказа забитыми припасами: десятки пачек со свечами, сотни упаковок с батарейками, ящики консервированных фруктов, тунца, овощей, соков, сгущенки, сухого молока, двадцать пять банок орехового масла… И множество пластиковых ларей с овсяной крупой, злаками и рисом. Еще в свете лампы поблескивала целая кипа тонких серебристых упаковок.

— Продукты сухой заморозки, — пояснил Джош.

На одной из глубоких этажерок выстроились сотни галлонов воды. Мне бросилась в глаза пирамида из рулонов туалетной бумаги. На внушительном зеленом бочонке красовалась надпись крупными буквами: «Запас семян». Возле походной плитки и радиоприемника с рукояткой лежали несколько свернутых спальных мешков. Над ними высились коробки с бинтами, марлей, мылом и лекарствами, которые подразделялись по сортам — антибиотики, витамины, йод.

— Черт побери, — сказал Кай, уставившись на витрину у дальней стены. Под стеклом блестели две винтовки и семь ножей в футлярах. Рядом лежали шесть коробочек с пулями.

— Что это? — удивилась я.

— А на что это похоже? — ответил вопросом Джош.

Он уже вытащил пиво. Я взяла бутылку за горлышко двумя пальцами, потому что понятия не имела понятия, как ее правильно держать.

— Его папа уверен, что близится конец света. Вот, готовится, — прокомментировала Микаэла.

— Здесь еды хватит на год, — подтвердил Джош. — А эту комнату ниоткуда не видно. Поэтому сюда никто не вломится и ничего не тронет.

Запасы моей мамы просто померкли по сравнению с таким изобилием.

Хранилище оказалось не единственной особенностью этого технологичного дома. Освещение всех шести спален обладало сложно устроенными реостатами с часовым устройством, который обеспечивал имитацию восходов и закатов. Плотные ставни исключали всякую возможность проникновения солнечных лучей в помещение во время белых ночей. В главной ванной комнате стоял солярий, который Микаэла называла солнечной кроваткой. Он за двадцать минут обеспечивал жильцов дневной нормой витамина Д, если на улице царила тьма. В пристройке на заднем дворе располагалась автономная теплица, в которой росли морковь и шпинат. Там же находился готовый к использованию генератор, работающий на солнечной энергии.

— Вот увидите, однажды придем в магазин, а на полках пусто, — пообещал Джош.

Вода в джакузи оказалась такой горячей, что обжигала кожу. Мы некоторое время посидели на бортике, болтая ногами, чтобы привыкнуть. Затем осторожно опустились внутрь. Микаэла устроилась у Кая на коленях. Он играл ее волосами, а мы болтали. Джош сел рядом со мной. Я выпила маленькую бутылку отвратительного на вкус пива. Правда, это помогло мне почувствовать себя в компании ребят более уверенно. Я была в новом раздельном купальнике. Над нами клубился пар.

Тем временем солнце едва пробивалось сквозь дымные облака, а двор, словно снегом, заметало пеплом. Как ни странно, далекие пожары лишь усиливали ощущение комфорта. Они подчеркивали значимость переживаемых нами времен.

— Видела молельный дом? — спросила Микаэла.

Она обернулась и показала на один из соседних коттеджей. Заборов здесь почему-то не ставили, и я могла беспрепятственно разглядывать все строения в округе. Здание, на которое обратила мое внимание Микаэла, ничем не отличалось от остальных: двухэтажное, в испанском стиле, с гаражом на три автомобиля. Именно в его стенах четырнадцать человек в канун Нового года выпили отравленное вино и таким образом покончили с собой.

— Когда это случилось, одного парня не было дома. И теперь он живет там один, — объяснила Микаэла.

Джош под водой прикоснулся своей ногой к моей. Я решила, что он немного похож на Сета Морено, и сделала еще глоток пива. Над бассейном качались несколько поразительно зеленых эвкалиптов. Как я узнала позже, у них в ветвях укрепили солнечные лампы.

Мы заказали пиццу с двойным сыром и съели ее прямо в мокрых купальниках, сидя на диване и завернувшись в полотенца. Мы запачкали пол мокрым пеплом и не закрыли за собой дверь. Смотрели по телику все подряд, задержавшись на длинной любовной сцене из немецкого фильма. Потом ели печенье и мороженое, достали еще пива. Ко мне вдруг вернулось давно забытое чувство радости.

Джош предложил сыграть в игру, о которой я раньше не слышала.

— Но в нее прикольно без света, — заметила Микаэла.