Доклад: Век чудес 8 страница

Он тяжело вздохнул и поднялся со стула.

— Подумай о птицах. Испокон веков они — вестники. После потопа именно голубь принес ветвь оливы, чтобы сообщить Ною, что все закончилось и можно наконец покинуть ковчег. Вдумайся в это. Наши птицы не приносят оливковых ветвей. Они умирают.

Внезапно дедушка переключил внимание на охотничью винтовку, которая раньше всегда хранилась в чулане. Тыльной стороной ладони он смахнул с нее пыль. Дед не пользовался ей уже много лет.

— Когда приедешь в следующий раз, напомни, я покажу тебе, как стрелять.

— Стрелять?

— Я серьезно говорю, дела плохи. Я за нас всех переживаю.

Чуть позже я уселась смотреть по дедушкиному громоздкому телевизору первые трансляции салютов в Токио, Найроби и Лондоне. Новый год шагал по планете с запада на восток.

Затем начались дебаты на тему времени. С технической точки зрения мы жили с опережением на сутки благодаря неделям, прожитым без часов. Но большая часть крупных государств моментально придумала и утвердила решение проблемы: мы как бы перепрыгнули через тридцатое декабря, чтобы нагнать потерянное время.

В перерывах между фейерверками по телевизору передавали, что отдельные религиозные лидеры собрали свои паствы в храмах. В последний день года они то ли боялись конца света, то ли надеялись на него.

Я задремала в кресле, не дождавшись полуночи. Мне снились кровь, битое стекло и визг тормозов. Через несколько часов меня разбудил синий свет телеэкрана, и я не срезу сообразила, где нахожусь. Зубы выбивали чечетку. Шея затекла оттого, что я неудобно привалилась к подлокотнику. Солнце наконец село, дедушка ушел к себе. Пока я спала, старый год кончился и во мраке родился новый. В те дни возможным казалось все. Любое пророчество заслуживало доверия. И это вселяло в меня тревогу — я не понимала, чего ждать от наступившего года.

Утром родители забрали меня по дороге из больницы домой. О сбитом пешеходе им так никто ничего и не сказал.

Мама была все в том же черном праздничном платье, только уже измятом. В кулаке она сжимала хрустальные серьги. На одном запястье у нее болтался пластиковый идентификационный больничный браслет. Папа так бережно повел ее к дому, словно она шла с завязанными глазами. Одной рукой он ее мягко направлял, а другой — поддерживал.

Потом мамины синяки исчезли. Раны затянулись. Все кости остались целы. При помощи магнитно-резонансной томографии врачи исследовали ее мозг на предмет скрытых повреждений и ничего не обнаружили. Но разумеется, аппарат не мог проверить состояние ее психики. А о синдроме в то время еще никто не знал.

Сначала мы называли это недомоганием, вызванным изменением силы притяжения, потом — синдромом замедления, а затем стало достаточно просто сказать «синдром», чтобы все поняли, о чем речь. Его симптомы, при всем их разнообразии, имели нечто общее: головокружение, тошнота, бессонница, усталость и, как в случае с моей мамой, обмороки.

Болезнь поражала не всех, но многих. Мужчины начинали спотыкаться на улицах, а женщины теряли сознание в торговых центрах. У некоторых детей обильно кровоточили десны. Многие по несколько дней не находили в себе сил встать с кровати. Точной причины никто не знал.

Первую неделю после аварии мама просидела дома. Целыми днями, пока порезы превращались в шрамы, она пыталась узнать хоть что-нибудь о сбитом пешеходе. Периодически у нее начинались приступы головокружения. Мама медленно, опираясь о стены, шаркала по дому. Как только ей становилось легче, она сразу вспоминала о том, что произошло. Звонки в больницу не давали результатов. Она посылала туда цветы «для человека, попавшего под машину на трассе „Самсон" в канун Нового года», она умоляла отца выяснить, жив ли пешеход, но папа отказывался заниматься этим делом. «Когда-нибудь мы все обязательно узнаем», — говорил он.

Мама спала еще меньше, чем раньше. Теперь она лишилась отдыха не только в белые ночи, но и в темные тоже. Иногда, просыпаясь в кромешной темноте, я обнаруживала, что она бодрствует и красными слезящимися глазами изучает веб-сайты и полицейские блоги. Белесый экран компьютера невыгодно освещал ее черты. Однажды ночью она снова упала в обморок — рухнула на пол со стула и до крови прикусила язык.

Мама больше не водила машину и почти совсем перестала есть.

Я стала выяснять, какие симптомы предшествовали смерти мамы Сета Морено. Заболевания у них были разными, но я боялась, как бы конец не оказался одинаковым. Никто не знал, к чему приводит синдром замедления.

Одним ярким солнечным утром Сет Морено вернулся в школу.

Его темные волосы немного отросли, и он завел новую привычку убирать челку с глаз одним пальцем. В остальном Сет остался прежним: то же усталое выражение лица, та же неторопливая походка и старый скейт под мышкой. Мы не виделись с тех пор, как умерла его мама.

Я почувствовала, как загорелись щеки, когда Сет появился на остановке. Интересно, что он подумал о моей открытке.

До меня доходили самые разные слухи о судьбе Сета после смерти его матери: говорили, что он или у родственников в Аризоне, или в поселении сторонников реального времени в Орегоне, или в школе-интернате во Франции.

А он оказался здесь, на автобусной остановке. Тем утром он ни с кем не разговаривал — просто стоял сам по себе, как обычно. Я хотела обратиться к нему, но не решилась. Хотела подойти, но не сдвинулась с места.

На уроке математики я, как раньше, молча смотрела ему в затылок.

Тем временем океаны смещались, течение Гольфстрима замедлялось, а Гэбби обрила голову наголо.

Однажды она пригласила меня к себе. Солнце село, небо было ясным и синим. По дороге я встретила малышей, игравших в «привидения на кладбище»: одни прятались за припаркованными машинами и стволами деревьев, а другие попарно искали своих друзей. Осторожно двигаясь в полумраке, они дергали друг друга за рукава и перешептывались.

— Приколись, — сказала Гэбби.

Мы сидели в ее спальне. Гэбби зажала в руке большую прядь своих крашенных черных волос и поднесла ножницы к корням.

— Ты что, сама будешь отрезать? — опешила я.

Внизу рабочие дробили стену. На кухне полным ходом шел ремонт. Родители Гэбби были на работе.

— Сначала все отрежу, — ответила она и щелкнула ножницами. — А потом сбрею, что останется.

Прядь волос беззвучно приземлилась на ковер.

— Но зачем? — удивилась я. Гэбби отрезала еще одну прядь. — Ведь придется ждать целую вечность, пока они заново отрастут.

На комоде загудел мобильник — Гэбби пришло новое сообщение. Она взглянула на экран и ухмыльнулась. Бросив ножницы на стол, она заперла дверь в спальню.

— Хочу рассказать тебе секрет, только обещай никому не говорить, — сказала она.

Я пообещала.

— Помнишь того парня, с которым я познакомилась в Сети?

Я кивнула. Окна на мгновение осветились фарами проезжавшей мимо машины.

— Мы с ним общаемся каждый день, — продолжила Гэбби.

Я почувствовала укол зависти.

Парню Гэбби уже исполнилось шестнадцать. Он жил в трехстах километрах от нашего города, в одной из новых колоний, обосновавшихся в песках пустыни.

— Место называется Циркадия, — сказала Гэбби. Ей явно нравилось произносить это слово. — Там есть школа, ресторан и все остальное.

Сторонники реального времени создавали такие поселения в каждом штате. Там сменой дня и ночи по-прежнему правило солнце. Думаю, время там протекало медленно и неторопливо, как постепенно нарастающий прибой.

— И многие девчонки там побрились наголо, — добавила Гэбби.

Она принялась набирать ответ. Свет лампы отражался на черных ногтях. Потом Гэбби взяла ножницы и вернулась к своему занятию. Все новые пряди ложились на кремовый ковер и валявшуюся на нем мятую школьную форму.

Для завершения начатого она использовала папину электробритву. Гэбби водила ею по голове, и та жужжала. Постепенно начал проступать рельеф ее черепа — показались невидимые ранее впадинки и бугорки.

— Вот черт, — охнула она, взглянув на себя в зеркало. — Потрясно.

Гэбби повертела головой, пробуя пальцами щетину. Она выглядела так, словно ее измучила не то какая-то болезнь, не то интенсивный курс лечения.

Затем Гэбби присела на кровать. На покрывале валялись черный кружевной лифчик и такие же трусики. Она заметила, что я их разглядываю и спросила:

— Тебе нравится?

— В общем, да, — ответила я.

— Я заказала их по Интернету.

Одна из свечей на комоде растеклась в лужицу воска. Огонек какое-то время сопротивлялся, но потом потух, оставив после себя белое облачко дыма.

— Слушай, — неожиданно сменила тему Гэбби. — А твоя мама правда убила кого-то на Новый год?

— Мы не уверены. Может, он выжил, — ответила я.

Снизу послышался глухой удар. Рабочие уронили что-то тяжелое на кафельный пол.

— Говорят, она переехала кого-то.

— Она болеет, — объяснила я.

Гэбби отвернулась:

— Чем болеет?

— Точно не известно.

— Это смертельно?

— Мы не знаем.

— Вот дерьмо. Прости.

Гэбби недавно перекрасила стены в темно-коричневый цвет, и запах краски, смешанный с ванильным ароматом свечей, еще витал по комнате.

— Мне пора домой, — сказала я.

— Вот, возьми, мне они больше ни к чему, — Гэбби протянула мне пластиковый пакет, забитый разными заколками и резинками для волос.

Я покачала головой. Мне не хотелось ничего у нее брать.

По дороге домой я заметила, как к участку подъезжает черный «БМВ» мамы Гэбби. Мы помахали друг другу. Машина заехала на дорожку и притормозила, ожидая, пока откроются электронные ворота гаража. Я поняла, что начался обратный отсчет до момента, когда последствия сумасбродства Гэбби неминуемо обрушатся на ее бритую голову. «БМВ» плавно скрылся в гараже. Дверь мягко закрылась. Урча и остывая, затих мотор.

Позже выяснилось, что Гэбби немедленно лишили доступа к компьютеру и мобильнику — связь с циркадийским мальчиком, сочиняющим для нее стихи, прервалась.

В ту ночь я не отходила от телескопа, высматривая у Сильвии папу. Чем дольше становились дни, тем более странно она себя вела. С наступлением сумерек она уходила в дом. У всех окна горели, а у нее — нет. Она как будто научилась спать по двадцать и более часов подряд. Любой человек, проходящий мимо ее участка в темное время суток, подумал бы, что либо дом выставлен на продажу, либо хозяева уехали из города. Газеты скапливались на подъездной дорожке до тех пор, пока не показывалось солнце.

А вот в светлые ночи Сильвия словно оживала. Ее тонкие пальцы скользили по клавишам, хотя соседи в округе уже видели десятый сон. В полночь она полола сорняки. Пока все спали, она бодрствовала. Одной тихой белой ночью я наблюдала, как Сильвия вытащила елку на лужайку, на солнцепек. В тишине спящей улицы отчетливо слышался скрежет горшка по асфальту.

В некоторых европейских странах образ жизни Сильвии и ей подобных уже считался полулегальным. На соседнем континенте сторонниками реального времени становились эмигранты из Северной Африки и Ближнего Востока, в основном по религиозным соображениям. В Париже ввели комендантский час, что вызвало бунты. Один из членов городского совета предложил последовать примеру Парижа. В соседнем городке введение комендантского часа прошло успешно, но вскоре эта мера была отменена решением суда.

На той же неделе отрубили электричество в нескольких домах на нашей улице. Телевизоры смолкли без предупреждения. Внезапно остановились стиральные машины. Из колонок больше не звучала музыка, над обеденными столами не горел свет.

Причем этот сбой произошел только на трех участках: у Капланов, у Тома с Карлоттой и у Сильвии. Случайность была исключена. На сторонников реального времени начались гонения. Кто-то перерезал провода.

Для осмотра места происшествия приехали двое полицейских. Они опросили соседей, но никто ничего не видел. У электрокомпании ушло шесть часов на восстановление подачи тока в жилища. Злоумышленников так и не нашли.

В школе мы расчленяли лягушек, бегали кроссы, проверялись на сколиоз. Футбольный сезон продлили до января из-за пропущенных осенью игр. Но у меня пропал интерес к спорту — я больше не видела в нем смысла.

— Тебе же нравится футбол? — спросил как-то раз папа, когда я забралась к нему в машину, чтобы поехать на тренировку. После того, как мама заболела, он изменил свое расписание, чтобы подвозить меня.

— Откуда ты знаешь, нравится он мне или нет? — ответила я.

Папа обернулся ко мне. Я никогда раньше не разговаривала с ним в таком тоне, и он удивился. Небо окрасилось жгучим оранжевым цветом — начался закат.

— Да что с тобой творится в последнее время? — поинтересовался он устало.

Его светло-каштановые волосы начали редеть, на подбородке проступила щетина. Интересно, догадывался ли он, что я знаю про него и Сильвию.

— Ничего. Просто надоело все, — сказала я.

Папа промолчал, и мы поехали дальше.

Из времени, проведенного на футбольном поле, я лучше всего помню моменты, когда мимо нас пробегала команда мальчиков. Мы слышали, как шипы их бутсов, приближаясь, синхронно стучали по асфальту. От их одежды доносился запах пота. Я всегда искала глазами Сета, но он бежал сбоку впереди всех и никогда не смотрел в нашу сторону. Остальные ребята на ходу поглядывали на Микаэлу, и она отвечала им широкой улыбкой. Никогда не могла понять, как ей удавалось угадывать их желания. Я же, напротив, старалась не смотреть на мальчишек до тех пор, пока они не вступят на приглушающую все звуки пыльную дорожку на дальнем конце поля. Тогда я позволяла себе еще раз взглянуть на Сета перед тем, как он с остальными парнями скроется за эвкалиптами, которые разграничивали наши поля.

Мы приехали на стоянку. Папа притормозил у обочины и сказал:

— Послушай, не бросай футбол.

Я вылезла из машины, закинула спортивную сумку на плечо и хлопнула дверью.

Стоянка находилась на приличном расстоянии от поля, но я старалась идти как можно медленнее. Издалека я заметила там тощую фигуру Ханны. Меня бесило воспоминание о недавней близости, которое незримо и мучительно висело в воздухе между нами.

И тут я поняла, что могу пойти не на тренировку, а в любое другое место.

Папа уже уехал, поблизости никого не было.

Видимо, замедление повлияло и на мой характер: в тот день я ощутила прилив отваги и безрассудства. Сначала не спеша, а потом все быстрее и быстрее я направилась в противоположную от поля сторону. Затем я сбежала с крутого склона холма, сминая бутсами хрустальную от росы траву.

Я остановилась только на стоянке располагавшегося неподалеку торгового центра.

Первым мне на глаза попался магазин здорового питания, где покупали продукты сторонники реального времени. Несмотря на то что день давно начался, магазин только открывался, продавцы выставляли ряды банок с витаминами, сушеной капустой и гомеопатическим снотворным.

Следующая дверь вела в огромную аптеку, покупатели сновали туда и обратно с тележками. Я несколько раз бывала там с мамой. Аптека делала ставку на людей, желающих выжить в экстремальных условиях: у входа возвышалась гора консервированных продуктов, украшенная вывеской «А ваша семья уже сделала запасы?».

Я стала бродить по магазину. Звук собственных шагов по линолеуму пугал меня. Мне казалось, что меня в любой момент могут выгнать отсюда. Но никто не обращал на меня внимания. На скучную классическую музыку, льющуюся из динамиков под потолком, накладывалось жужжание флуоресцентных лампочек.

Когда я приходила сюда с мамой, то всегда стеснялась заглядывать в некоторые отделы. А сейчас у меня появилась возможность изучить их. Я отправилась в отдел косметики, где на пятнадцатиметровой витрине лежали сверкающие упаковки с пудрой, лаком, кремом, подводкой для бровей, блеском для губ, пинцетами, заколками и бритвами. Мне пришло в голову, что если использовать все эти сокровища правильно и в меру, то они помогут мне стать более привлекательной и более любимой.

В дальнем углу отдела девушка с безупречно прямыми черными волосами, зажав в руке ключи от машины, открывала и пробовала на ногтях лак. До сих пор помню, как приятно позвякивали друг о друга флакончики. Я позавидовала тому, как буднично она скидывала в корзинку понравившиеся лаки.

За ее спиной на круговой подставке висели несколько лифчиков.

Пока девушка была в отделе, я стеснялась подойти к вешалке и слонялась по магазину взад-вперед, делая вид, что выбираю помаду. Как только она ушла, я бросилась к лифчикам. Их оказалось всего пять или шесть видов, но мне особенно понравился один: белоснежный, в синий горошек, с бретельками в виде атласных синих лент, которые крепились к чашечкам маленькими бантиками. Убедившись, что рядом никого нет, я приложила лифчик к груди.

На ценнике было указано: восемь долларов и девяносто девять центов. В моей спортивной сумке лежала дедушкина десятидолларовая купюра.

Когда папа подъехал к футбольному полю, я, как обычно, сидела на обочине. В недрах сумки тайно сиял лифчик. Девочки из моей команды уже потянулись в сторону парковки. Я видела издали маленькие фигурки, которые останавливались, чтобы размять ноги или поправить хвостики, растрепавшиеся после тренировки. Тренировки, которую я пропустила.

Я быстро залезла в машину.

— Как все прошло? — поинтересовался папа.

Я принялась большими глотками пить воду из бутылки. Вранье, как алгебра, стало для меня новой областью для изучения.

— Прекрасно, — ответила я.

— Чем занимались?

Я испугалась, что он о чем-нибудь догадается, и протянула:

— Мы всегда делаем одно и то же. Потому и скучно.

И тут случилось чудо — он мне поверил.

Как только мы приехали домой, я заперлась в ванной. У меня появилось приятное ощущение, что теперь все только начинается. Все мои переживания постепенно отошли на задний план. Я уже видела, как бретелька спускается с моего плеча, вылезая из-под майки точно так же, как у Микаэлы в школе.

Но едва я примерила лифчик, промучившись несколько минут с застежкой, как обнаружила, что в восприятии вещей в магазине и дома существует чудовищная разница. Выяснилось, что я купила просто дешевый бабский бюстгальтер. Атласные ленточки оказались слишком яркими и блестящими. Один шов уже поехал. А чашечки, словно два сдувшихся воздушных шарика, уродливо повисли на моей плоской груди.

Я услышала, как мама поднимается по лестнице.

Из-за двери она спросила, чем я занимаюсь.

Одно ее присутствие в коридоре заставило меня занервничать.

— Ничем, — ответила я.

— Ты заболела? — Мама очень боялась, что у меня тоже начнется синдром. — Папа говорит, ты там уже полчаса торчишь.

Я чувствовала, как ей хочется открыть дверь, как ее рука тянется к дверной ручке. Я расстегнула лифчик и натянула майку:

— Все в порядке. Я выйду через минуту.

Позже, когда мама уже уснула, а папа уехал на работу, я похоронила лифчик на дне мусорного контейнера на заднем дворе, чтобы никто никогда не узнал, как мало я смыслю в том, что для других девочек совершенно очевидно.

С приходом февраля темное время суток стало по-настоящему темным, а свет начал светить еще безжалостнее. Жар поднимался от асфальта горячими волнами, заметными даже глазу. Чем длиннее становились дни, тем хуже я спала.

Мамино состояние казалось нестабильным. Иногда она чувствовала себя прекрасно: могла пойти на работу, заняться мелкими делами или приготовить ужин. А порой очередной приступ валил ее с ног. Однажды, придя домой после школы, я увидела, что она лежит под тремя одеялами. У нее стучали зубы, ее бил озноб. Шел восемнадцатый светлый час, уличный термометр показывал больше тридцати градусов тепла.

— Не переживай, — сказала она, дрожа всем телом. — Скоро пройдет.

Но я не могла не переживать.

Тогда многие полагали, что причины синдрома кроются в психологическом состоянии людей. Что дело не в изменении силы притяжения, а во всепоглощающем чувстве страха.

Папа, вернувшись в ту ночь домой, предположил, что у мамы нервное расстройство.

— Ты хочешь сказать, что я все выдумываю? — тяжело вздохнула она в ответ.

— Я не это имел в виду, Хелен.

Папа поставил в микроволиовку наш ужин — замороженную пиццу. Когда мама болела, он сам все делал по дому. Но мысли его витали где-то далеко. Я чувствовала это по тому, с каким видом он протягивал мне стакан с молоком, как произносил для проформы «Как дела в школе?» или «Ты сделала домашнее задание?».

— Я просто говорю, что у тебя стресс, — мягко продолжил папа.

Мама покачала головой:

— Мои симптомы реальны.

— Это правда, — поддакнула я.

В те дни я всегда принимала сторону мамы, хотя про себя обрадовалась папиному предположению. Ведь от тревоги не умирают.

Следующей ночью впервые за несколько месяцев появились намеки на хорошие новости: накануне наши сутки выросли всего на шесть минут, что являлось минимальным приростом времени с начала замедления.

— Здорово, правда? — сказала я.

Родители промолчали.

— Думаю, уже слишком поздно, — вырвалось у мамы. Она давно не мыла голову, и волосы у нее стали сальными.

— Брось, Хелен, — отозвался отец, переводя на меня взгляд. — Конечно, это отличное известие.

Прохладный ветер колыхнул жалюзи у нас за спиной.

— Что изменит отрицание очевидного? — сказала мама.

Не уверена, что папа внутренне с ней согласился. Он придерживался другого мнения о правде и лжи.

— Отличное известие, — повторил он, крепко сжимая мое плечо.

Мама выключила телевизор.

— Ты должна правильно оценивать происходящее, Джулия. Все катится в тартарары, — подытожила она.

Начались напряженные дни. Родители общались все меньше и меньше. После долгих часов шпионажа с телескопом я снова подловила отца с Сильвией. На этот раз это случилось утром: он якобы поехал на работу, а мама задремала на диване. Он припарковал машину и зашел со стороны улицы пешком. Перед тем как скрыться за калиткой Сильвии, папа трижды обернулся на наш дом. Я мало знала о том, как развиваются подобные истории, и все больше боялась, что он уйдет от нас насовсем.

А потом однажды отец солгал. Он врал не первый и не последний раз. Просто эта выдумка оказалась лучшей. Совершенной в своей лаконичности. Изящной сказкой о дальних странах. Всего одна фраза, в которой не было ни слова правды.

Это случилось в субботу. Солнце тогда встало утром и светило весь день. В эвкалиптах шелестел соленый ветер, в соседском бассейне плескались близняшки. Мама чувствовала себя лучше обычного и листала журнал на заднем дворе. Рядом стоял покрытый испариной стакан с холодным чаем. По небу скользила флотилия красных воздушных шаров, пассажиры которых, пролетая над нашей крышей, весело махали нам из корзин. Температура воздуха поднялась до двадцати четырех градусов. Здесь, внизу, с трудом верилось в то, что где-то на высоте в пятнадцать тысяч километров шестеро космонавтов сидят на станции, как в ловушке, и продовольственные запасы у них заканчиваются. Правда, мы тоже сидели на земле, как в ловушке, и в это нам тоже верилось с трудом.

Когда зазвонил телефон, я была на кухне, а папа — наверху. Услышав звонок, мама повернула голову, но подходить не стала. Так получилось, что я взяла трубку на кухне на мгновение позже папы, который уже начал разговор на втором этаже.

— Джоэл? Это Бен Харви из госпиталя Святого Антония, — сказал голос из телефона.

Я прикрыла микрофон трубки ладонью и стала слушать.

— Ну что? — ответил папа.

Я затаила дыхание и замерла, стоя босиком на кафельном полу.

— Вряд ли ты будешь рад тому, что я скажу, — продолжил мужской голос.

Повисла пауза. Я беззвучно набрала в легкие воздуха.

— Этот человек умер сразу после того, как его привезли, — наконец ожила трубка.

В телефоне послышался глубокий папин вздох.

— Трещина черепа, раздробленные позвонки, субдуральная гематома. Очевидно, бродяга. И родственников нет.

Не понимаю, как мы с мамой могли верить, что сбитый нами человек не погибнет. Мы же обе видели его, бездыханного, на асфальте. Сама его поза свидетельствовала о смерти — живые так не лежат. Но, несмотря ни на что, мы продолжали надеяться.

Дальше я слушала не стала — просто оперлась на кухонный стол и постаралась преодолеть дурноту. Когда разговор наконец закончился, я как можно тише положила трубку. Папа стал спускаться по лестнице.

Мама во дворе перевернула страницу журнала и сделала глоток холодного чая. Я поняла, что у меня нет сил присутствовать при том, как папа объявит ей новость.

Я пошла к Гэбби, но дома никого не оказалось. Поэтому я села на их крыльцо и стала наблюдать за пухлыми белыми облаками, скользящими на восток. Примерно в это время обычно проходили уроки музыки у Сета. Я подумала, что, может быть, он сейчас у Сильвии, и начала прислушиваться, но пианино молчало.

В конце улицы огромный грузовик забаррикадировал подъездную дорожку Капланов. Около входной двери стоял матрас, рядом в переноске завывал кот.

Через три дня после того, как перерезали провода, на доме Капланов появилась табличка «Продается». Сейчас двое младших Капланов играли с коробками во дворе, а грузчики вместе с их отцом заталкивали в утробу грузовика длинный коричневый диван. Ветер доносил до меня обрывки разговоров — мужчины о чем-то спорили.

Капланы переезжали в еврейское поселение, где все соблюдали Шаббат от восхода до заката каждый седьмой день. Их дни окончательно перестали совпадать с нашими. Одной бессонной белой ночью я подсчитала: сторонники реального времени отставали от нас уже на несколько недель, и эти недели должны были перерасти в годы.

В доме через дорогу скрипнула входная дверь. Я подняла глаза в надежде увидеть Сета, но Сильвия вышла одна, в панаме и сабо, с садовым совком в руке.

Она помахала мне и уже из сада крикнула:

— Прекрасный денек!

Потом Сильвия спросила, как мои дела.

— Прекрасно, — ответила я.

Я больше не переживала за нее. Более того, она меня раздражала. Я чувствовала себя соучастницей их с отцом преступления.

Сильвия опустилась на колени перед увядающими розами. Сама-то она как раз цвела. Мы еле ползали, сонные и вялые, мама уже несколько месяцев мечтала выспаться, а вот Сильвия казалась отдохнувшей, активной и умиротворенной. Без сомнения, тогда она выглядела гораздо более красивой, чем мама. Я надеялась, что Сильвия уедет так же, как Капланы и другие сторонники реального времени.

Еще мне хотелось, чтобы мы и сами уехали куда-нибудь. Меня интересовали новые поселения в пустыне. Мне нравилось думать, что время там идет не так быстро, как здесь. И если предположить, что всем событиям там нужно чуть больше времени, чтобы состояться, значит, и последствия наступают менее стремительно?

Вернувшись домой, я обнаружила родителей на веранде. Сквозь кухонное окно они выглядели совсем не так, как я ожидала. Мама смеялась и покачивала головой. Папа сжимал ее колено. Мама заметила меня через стекло и жестом пригласила присоединиться к ним. Еще не открыв прозрачную дверь, я поняла, что папа ни словом не обмолвился о том, что ему сообщили по телефону.

— Угадай, что случилось, — сказала мама, как только за мной захлопнулась дверь.

— Что?

Прикрывая глаза от солнца, мама повернулась к отцу и попросила:

— Скажи Джулии. — Она как подросток, забралась на стул с ногами и положила подбородок на колени. — Скажи же.

Папа прокашлялся и посмотрел мне прямо в глаза:

— Помнишь человека, попавшего в аварию?

Ветер качнул засохшую жимолость у него за его спиной.

— Ну? — ответила я.

А через секунду прозвучала ложь — твердая, спокойная и ясная:

— Сегодня я узнал, что он выжил.

— Его выписали из больницы, — кивнула мама, устраиваясь на стуле поудобнее. — Несколько сломанных ребер, и все. Представляешь?

Я разозлилась на папу. Неужели мама не достойна знать правду?

Но вдруг я поняла, что она уже очень давно не выглядела так хорошо: тело расслабилось, вокруг глаз залегли морщинки от смеха. Само ее лицо изменилось: глаза щурились, а щеки округлились из-за улыбки, которая слегка приоткрывала зубы.

И мне захотелось улыбнуться ей в ответ.

Сначала мне казалось, что мы поступаем неправильно. Я чувствовала себя виноватой, надеюсь, папа тоже. Но перемена в мамином настроении была очевидна для нас обоих.

Ложь помогла нам всем.

Мама достала хрустальные бокалы и откупорила одну из бутылок красного вина, которые ждали особого случая на полке над ликерным шкафчиком. Затем она приготовила лапшу с помидорами «конфит», привезенными из Италии несколько лет назад. Плоды сняли с куста и законсервировали в оливковом масле задолго до начала замедления. На десерт мы ели ананасы в сиропе — как потом выяснилось, последний раз в жизни. С набитыми животами мы уселись на веранде. Почаще бы в нашей жизни случались такие ночи, как эта! Высоко в небе сияло солнце. Дул теплый ветер. Земля вращалась вокруг своей оси, но это в кои-то веки нас не волновало. Мама чувствовала себя счастливой, потому что с ее души упал камень. И я поняла, что никогда не скажу ей правды.

Отец тоже казался довольным. Я видела, как он наблюдает за мамой. Возможно, он действительно ее любил. За время работы в госпитале он спас сотни людей, а сейчас впервые в своей практике оживил мертвеца.

Свинорой пальчатый, также называемый бермудским газоном, очень распространен в Аризоне: этот сорт травы, известный своей устойчивостью к жаре и засухе, широко используется для лужаек и гольф-полей на юго-западе США. Правда, свинорою необходимо обильное солнце, он не растет в тени и не выдерживает долгой темноты. Поэтому, когда сутки превысили пятьдесят часов, километры почвы — в частности, на нашем и на семи соседских участках — начали сохнуть. Трава истончалась, бурела и умирала.