Реферат: Канонизация: Pro et contra

Канонизация: Pro et contra


В настоящее время многих волнует вопрос о канонизации Царской семьи. Предлагаемый вниманию читателей материал представляет собой размышления преподавателей Московских Духовных школ по этому вопросу.


Канонизация Царской
Семьи:

pro et contra
Канонизация — не юридический акт, переводящий из разряда “приснопамятных” в разряд святых. Точнее, такой канонический акт только завершает процесс (не в юридическом смысле) узнавания Церковью Своих святых, которые уже прославлены Богом в Церкви Торжествующей. Это узнавание, это прозревание совершается очами веры и любви. Истинная любовь не ослепляет, а дает видеть недоступное очам равнодушно-пустым. То, что открывается любящему, имеет для него достоверность очевидности, но очень трудно бывает доказывать эту реальность невидящим, непрозревшим. Очень часто вполне благонамеренные люди становились противниками святых. Самому Государю Николаю II пришлось это неоднократно видеть, когда он настаивал на прославлении святых (Серафима Саровского, Иоасафа Белгородского, Иоанна Тобольского), а архиереи — члены Святейшего Синода, противились этому.



протоиерей Валентин Асмус, доцент


“Истинное отречение совершил не Государь, а Россия...”



Но чтобы любить — надо знать. А что мы знаем о Царской Семье? На каком уровне исторического сознания мы находимся? У нас даже до сей поры не угасла примитивная вера в правду всякого печатного слова, даже романы Пикуля и тому подобная беллетристика воспринимаются некоторыми как “исторический источник”. При жизни Царскую Семью окутывали тучи клеветы, которые потом стали оседать толстым слоем в различных мемуарах, так что к источникам такого рода также надо относиться с большой осторожностью. И, наконец, “историки” вроде бешено-оголтелого Д. Поспеловского (в прошлом сотрудника содержимого на средства ЦРУ радио “Свобода”) — люди заведомо ангажированные, партийно-пространственные. Но — удивительным образом, все, кто хотел узнать Царскую Семью по-настоящему, не довольствуясь мифологизированным образом, над которым дружно трудились революционеры и либералы, неизбежно были покорены высокими душами Николая Александровича и вполне соответствующих ему жены и детей. Это происходило даже с заклятыми их врагами. А. Ф. Керенский, к примеру, вспоминал о своих встречах с Царской семьей в 1917 году, которые совершенно перевернули его представления о тех, кого он люто ненавидел до “февральской революции”.

Канонизация не означает, что Церковь предлагает как образец для подражания каждый день жизни канонизируемых. Вспомним гонителей, которые, уве­ровав, тут же становились святыми мучениками, вспомним того, кому было сказано “днесь со мною будеши в Раи”. От людей, живущих в центре мирской жизни, трудно требовать подвигов, свойственных преподобным отцам. Но Церковь собирается их прославить в другом лике — страстотерпцев. И вопрос здесь стоит о том, как они встретили мученический венец, и еще о том, насколько они были приготовлены к непостыдной и праведной мученической кончине всей своей предшествующей жизнью. И и­зу­­чение подлинных источников показывает, что вся их жизнь была подготовкой к этому венцу, который они прияли в самом христианском расположении духа. В тягостные месяцы заточения, когда грязные революционные негодяи подвергали их всяческим лишениям, оскорблениям и издевательствам, они проявили чудеса терпения, кротости, смирения и незлобия, “молясь кротко за врагов” и сохраняя при этом удивительную царственную величественность, не малейше не малодушествуя перед врагами Бога и России. Для скольких миллионов русских людей, пошедших вслед за ними на плаху, они могли быть и были утешающим и вдохновляющим примером! Именно это сияние личности Царя и егоСемьи и должно определять отношение к их канонизации. Земные успехи этой Семьи — дело в данном случае второстепенное.

Святые Борис и Глеб отказались от земного царства сразу, не вступая в борьбу (хотя они были бы лучшими государями, нежели их окаянный убийца), и именно в них народ безошибочно узрел сияние святости. Святитель Тихон, Патриарх Всероссийский, в пророческой проповеди, произнесенной под впечатлением только что полученного сообщения о расстреле Государя, сказал: “Не будем здесь оценивать и судить дела бывшего Государя: беспристрастный суд над ним принадлежит истории”. Этими словами Святитель отказывает своим современникам в их притязаниях на правый суд над Государем. Но, похоже, время бес­пристрастного суда все еще не пришло. Правда, и то хорошо, что для многих диаметрально изменились ориентиры. Если в те годы Государя порицали за приверженность принципам само­державия, за противление не только революции, но и либерально-демократическому развитию, то теперь его поносят за обратное: за измену само­державию и уступки демократии. Действительно, реформы 1905 года многое изменили в русской жизни. Но эти реформы были вынужденными. Перед лицом революции было только два варианта: уступка или жестокая диктатура, но фактически оставался только один, потому что ближайшие царские помощники отказались проводить диктатуру. И можем ли мы по-христиански упрекнуть Царя, который и сам не хотел настаивать на диктатуре, означавшей, среди прочего, смертные казни в большом числе. Общество уже давно было больным, и именно этим объясняются успехи революции. В 1905 году на поверхность вышло то, что давно уже изнутри разлагало Россию. Царь в этом неповинен хотя бы потому, что он был чист от многих этих болезней. Многие в наше время упрекают Царя и за отречение. Подобные факты имели место и в прежние века; при этом отрекшиеся не ли­шались царской чести и оставляли за собой право возвращения на престол (если отрекшийся не делал отречения необратимым, например, при­ня­ти­ем монашества). Отречение аналогично уходу архиерея на покой.


Государь не встретил Февраль безоружным. Он сразу же потребовал усмирения беспорядков, затем послал на их подавление одного из самых близких ему генералов и, наконец, отправился сам в Петроград, чтобы собственными распоряжениями бороться с революцией. И здесь совершился страшный акт предательства: все командующие фронтами, кроме адмирала Колчака, и, в первую очередь, великий князь Николай Николаевич, требовали и просили отречения. Нельзя сказать, чтобы Государь был до конца убежден этими просьбами правых (!) членов Государственной Думы, но воевать не только против взбунтовавшейся черни и солдатни, но и против самых видных представителей общества у него не было сил. Но для него отречение не было уходом от ответственности за Россию; это было самоотвержением человека, который не хотел встать на пути своего народа к победе в Великой Войне, потому что его дружно уверяли, что он — препятствие для успешного ведения войны. Поверим святителю Тихону: “Он, отрекаясь от престола, делал это, имея в виду благо России и из любви к ней. Он мог бы после отречения найти себе бе­зопасность и сравнительно спокойную жизнь за границей, но не сделал этого, желая страдать вместе с Россией. Он ничего не предпринимал для улучшения своего положения, безропотно покорился судьбе”. Отрекаясь в пользу брата, Михаила Александровича, Государь сделал все, чтобы облегчить задачу своим преемникам, в частности, назначив Главнокомандующим вместо себя Николая Николаевича, только что сыгравшего такую большую роль в деле отречения. Чем все это кончится, в этот момент не знал никто, даже сам Ленин. Но истинное отречение совершил не Государь, а Россия, которая отреклась и отвернулась от него. Будучи кристалльно честным и чистым лично, Государь был таким и в своих государственных решениях, как бы мы их ни оценивали. Можно смело утверждать, что он — один из последних в истории христианских политиков.

Много поношений приходилось и приходится терпеть Царской Семье за ее дружбу с Григорием Распутиным. Начало этой дружбы объясняется просто: этот человек мог своей молитвой (именно молитвой, а не “гипнозом” или “экстрасенсорикой”) исцелять смертельно больного Наследника. И кто упрекнет любящих родителей за особые чувства к этому человеку? К тому же очень многое из того, что говорилось о Распутине, оказалось клеветой, имевшей одну цель — опорочить Царскую Семью и вместе с ней самодержавие. Как верно сказал лейб-медик Боткин, впоследствии разделивший с Царской семьей мученический венец: “Распутин был нужен, и если бы его не было, то даже из меня могли бы сделать Распутина”. В наше время Олег Платонов в своих исследованиях доказывает даже, что Распутин — святой старец. Не вдаваясь в этот спорный вопрос, скажем только, что речь у нас идет не о канонизации Григория Ефимовича, а о канонизации Царской семьи. Ошибаться в людях могли и великие святые. Вспомните хотя бы Святителя Григория Богослова, который пригрел на своей груди и даже удостоил хиротонии Максима Киника, тут же попытавшегося похитить у него архиерейский престол. Протоиерей Сергий Булгаков, имевший преувеличенно плохое мнение о Распутине, так оценивал эту историю: “Про себя я Государя за Распутина готов был еще больше любить... Царь взыскал пророка...и его ли вина, если вместо пророка он встретил хлыста (таковым он не был! — В.А.). В этом трагическая вина слабости Церкви, интеллигенции, чиновничества, всей России. Но что этот Царь в наши сухие и маловерные дни возвышался до этой мечты... это величественно, это знаменательно и пророчественно. Если Распутин грех, то — всей русской Церкви (именно духовные лица привели его ко Двору — В.А.) и всей России, но зато и самая мысль о святом старце, водителе монарха, могла родиться только в России, в сердце царевом”.

Давно уже мы слышим песню, что политическое убийство никак не может дать мученического венца. Но правда, скорее, в обратном. Сам Спаситель был казнен по обвинению политического характера. Все мученики первых веков пострадали за “политическую нелояльность”. А те же святые Борис и Глеб? Для нас важно, в первую очередь, как встретили смерть сами страстотерпцы, о чем я уже сказал. Но для нас немаловажно и отношение к ним их палачей. Никакой политической опасности для большевиков Царская семья не представляла: ни один из вождей белого движения до самого конца Гражданской войны не выдвинул монархических лозунгов. Зато имеется интереснейшее свидетельство Троцкого о том, как Ленин, отвечая на его вопрос, что делать с Романовыми, сказал: “Расстреляем всю Великую ектенью”. Этим Ленин (или сам Троцкий, что для нас все равно), повторяя фразу Нечаева, дал понять, что для большевиков Царская семья — символ Православной России, и ее казнь должна была возглавить многочисленные казни “преосвященных епископов, честного пресвитерства, еже во Христе диаконства, всего причта и людей”.

Часто осуждают церковную политику Государя. Чтобы ее правильно оценить, нужно взглянуть на нее в целом, не выхватывая из общего ряда какие-то отдельные моменты. Николай II явил собой завершение и вершину “славянофильской” эволюции, характеризующей Государей XIX века. Он был убежденнейшим почитателем допетровской России и иногда резким критиком Петра и его преемников. Он радел о возвращении в церковную жизнь многого, утраченного в ней в ходе европеизации: иконописи и церковной архитектуры древнерусского стиля, даже знаменного пения. Количество церквей в его царствование увеличилось более, чем на 10 тысяч. Сам Государь охотно жертвовал на храмоздательство свои личные средства.. (Для сравнения: при Александре II немало приходов было закрыто с приписыванием храмов закрываемых приходов к остававшимся приходам). Общеизвестен факт активного участия Государя в деле канонизации святых, которых в его царствование было прославлено восемь, в то время как при Александре II — только один, а при Александре III — ни одного. Государь не был принципиальным сторонником Синодальной Системы (каким был, например, святитель Филарет Московский). Есть сведения даже о том, что Государь предлагал свою кандидатуру на патриаршество, желая повторить симфонию Михаила Феодо­ровича и Филарета Никитича Романовых. При Го­сударе состоялось Предсоборное присутствие, ко­­торое подготовило почву для Собора 1917 — 1918 гг. Что же касается решения Государя отложить созыв Собора, оно было вызвано тревогой за исход Собора ввиду смутного состояния умов. Насколько эта тревога была оправданной, показал Собор 1917 года, который поначалу был окрашен если не в красные, то в густо-розовые тона, и только большевистский переворот привел многих к отрезвлению.

Я совершенно не согласен с теми, кто считает, что канонизация Царственных мучеников будет “канонизацией” самой монархической формы правления. Для меня это два совершенно разных вопроса. Но монархия и не нуждается ни в какой “канонизации”. Достаточно посмотреть древние иконы Вселенских Соборов, где во главе Собора всегда изображается Император, чтобы почувствовать, насколько высоко было царское место в Церкви — не только в ее фактической жизни, но и в ее сознании, и вряд ли к этому что-то прибавит прославление Государя, который, отрекшись от престола, невольно положил конец всему Константиновскому периоду истории. Этот конец настал не потому, что Николай II не соответствовал “константи­новскому” идеалу монарха (он-то как раз ему отвечал), а потому, что ему не соответствовало и ему не хотело соответствовать общество и большая часть народа. Уже давно мудрый человек сказал, что народ имеет такое правительство, какое заслуживает. Можно сказать, что носители власти — духовная проекция, духовное отражение состояния на­­рода. И дело не в том, что к власти рвались темные силы (уже раньше бывали и Отрепьевы, и Разины, и Мазепы, и Пугачевы, и “декабристы”...), а в том, что в роковом 1917 году народ удивительно легко им поддался. Царь ушел, потому что не мог и не хотел воевать со своим народом, оставаясь любящим отцом, хотя большинство детей изменило отцу и ушло на “страну далече”...

Бояться каких-то политических осложнений в связи с канонизацией Царской семьи, во-первых, недостойно, а во-вторых, неразумно. Святые не разделяют, а соединяют, и Царственные мученики на небесах так же молят Господа о всех сынах России, как они с надеждой на вразумление и покаяние народа молились еще здесь на земле. Они будут, верю и надеюсь, молиться за нас, даже если мы не прославим их, но мы сами потерпим от этого ущерб. Узнавая своих святых, Россия узнает свою собственную душу.

Считаю, что вопрос о канонизации Императора Николая II в настоящий момент не имеет достаточных оснований. Целый ряд фактов свидетельствует о его преждевременности.


^ А.И.Осипов, профессор


“Он так и не защитил своего народа...”


Канонизация есть не что иное, как свидетельство Церкви, что человек-христианин на том земном поприще, на которое он был поставлен Богом, показал ту норму христианской жизни, которая может быть названа Церковью в качестве примера для всех других. Например, монах, который показал образец подвига, смирения, любви. Мирянин, показавший пример христианской семейной жизни, благочестия и милостыни. Царь, который действительно показал, как он душу свою полагает за народ свой в управлении государством, какие христианские принципы руководили им в проведении государственной политики.

Если с этой точки зрения посмотреть на Николая II, то возникает ряд серьезных соображений, которые ставят под вопрос возможность канонизации последнего Императора.

Сейчас мы возмущаемся многими свободами в нашем демократическом обществе, ибо они подчас граничат с полнейшим произволом в области морали, мысли, религии и т.д. Однако мы забываем, что точно такая же ситуация имела место после подписанного Императором Николаем II манифеста о даровании свобод в 1905 году. Что тогда началось в стране: расцвел оккультизм, сектантство, разврат. Все, что мы имеем сейчас, было и тогда. От Николая II как самодержца зависело дать или не дать эти “свободы”. Он дал их.

Как он относился к тем сложным процессам, которые стремительно развивались в государстве?.. Родная сестра Императрицы Александры Федоровны, ныне прославленная в лике святых, Елисавета Федоровна и ее супруг Великий князь Сергей Александрович несколько раз просили Государя, чтобы он поставил заслон сатанинским силам, принял решительные меры для борьбы с ними, но каждый раз наталкивались на отказ. Он так и не защитил своего народа. Результатом такой политики стала революция 1905 года — жуткая и ужасная, а ее следствием — “свобода”.

Дважды от лица Предсоборного присутствия были обращения к Николаю II с просьбой разрешить избрать Патриарха, и дважды был получен отказ. Здесь есть еще один важный факт, который привлекает к себе пристальное внимание. Он себя предлагает Патриархом — не монахом, не послушником, а Патриархом. Разваливая государство, он предложил свою кандидатуру в Патриархи. Какое же духовное самосознание было у этого человека? Вместо того, чтобы прекратить жуткую линию притеснения Церкви, которая началась с Петра I, дерзко выразилась в Павле I, объявившем себя главою Церкви; вместо того, чтобы перечеркнуть весь этот позор для Государя и Православной России, он теперь предлагает себя Патриархом — вот духовный облик человека.

В 1905 году были дарованы свободы всем религиям в России (они могли созывать соборы, выбирать себе любого главу и т.д.), кроме Русской Православной Церкви. Император Николай II так и не дал созвать Поместный собор. Более десяти лет длилась эта эпопея, и собор был созван только после его отречения.

Необходимо сказать и о самом факте отречения Государя от престола. Московский собор 1613 года, на котором был избран Михаил Федорович Романов, в грамоте по случаю его избрания, в частности, писал о необходимости верности Государю Романову, и говорил, что тот, кто отречется от этой клятвы верности, будет отлучен от Святой Троицы. Но самое любопытное, что среди тех, к кому обращена была данная клятва на первом месте стоит: “Царь ли...” — это всегда понималось однозначно. Царь не может отречься, ибо это клятва верности не самому себе, а Богу и народу, и принимая эту власть, Государь должен быть ей верен. Что же произошло в 1917 году? Получив величайшую державу в мире, богатейшую, сильнейшую, Николай II довел ее до полного развала. Всем было очевидно, что происходит. От него один за другим отворачивались даже самые верные и близкие люди. Наконец, в 1917 году он вынужден констатировать: все от меня отреклись, всюду предательство.

Во время войны, вместо того, чтобы поставить во главе армии настоящего генерала, он вдруг объявляет себя главнокомандующим. Николай II не был профессиональным военным, поэтому можно было предположить, насколько опасен такой шаг, чем он чреват? Так — то Патриархом, то главнокомандующим — одна за другой ошибки духовного порядка.

Таким образом, и предательство, и измена, о которых говорит Николай II, носили совсем другой характер. Люди просто отказывались от того, кто не мог руководить, они разочаровались в нем...

Благоразумный человек, видя столь стремительно развивающиеся события, должен был бы собрать дом Романовых, раскаяться в своих ошибках и просить избрать другого Государя, способного поднять на свои плечи эту тяжелую ношу. А он что сделал? На полустанке у Пскова отрекся от престола перед каким-то генералом Рузским. Великий князь Михаил, в пользу которого он отрекся, ничего не знал об этом. Да и как можно было отрекаться в пользу того, о котором неизвестно, примет ли он царство? Этого отречения добивались, жаждали враги, и Николай II буквально выбросил власть, отдал ее предателям Царства. Последствия обнаружились тут же. Капитан, видя, что корабль России тонет, первым ушел с него, а не последним.


^ Государь Император Николай II после отречения
Вспомним поведение Николая II, когда в Киевской опере Багровым был застрелен П.А.Столыпин. Смертельно раненый Столыпин беспокоится о Государе, спрашивает о нем... А как поступает Государь? У Императора были запланированы развлекательные мероприятия, и несмотря на смертельное ранение Столыпина, он уезжает. После смерти Петра Аркадьевича, супруга Столыпина даже не допустила его к покойному. Она была глубоко оскорблена поступком Царя.

Даже на основании этих фактов, не говорю уже о его дневниках, совершенно пустых, ставить вопрос о канонизации бывшего Государя неразумно и преждевременно. Это вызовет очередной соблазн в нашем обществе, следствием чего будет психологический раскол нашего народа еще по одному признаку.

Нет сомнения, что канонизация Николая II станет очередной картой в чьей-то политической игре.

Сторонники канонизации Царской семьи часто приводят в пример подвиг святых князей Бориса и Глеба, в якобы аналогичной ситуации с Николаем II. Но Борис и Глеб добровольно отказались от борьбы с родным братом, они отказались от междоусобицы, поскольку их сопротивление привело бы к гражданской войне. Но они бы так не поступили, если бы к власти рвались враги Отечества.

Относительно того, можно ли канонизировать бывшего Государя только за последний период жизни, связанный с его заключением, ибо этот период якобы перечеркивает всю предшествующую жизнь Николая II (как отрекшийся Петр был прощен через покаяние), думается, что это будет очень неосновательно. Известно, что Царская семья и в заключении вела обычный для нее, насколько это было возможно, образ жизни. Разыгрывались даже пьесы Чехова. Ничего исключительного, выходящего за рамки “обычного” благочестия не было. По крайней мере, мы такого ничего просто не знаем. И убит Николай II был не за веру во Христа, потому что его никто не заставлял отрекаться. Была совершенно ясная ситуация. Армия белых наступала. Понятно, что Царская семья могла быть освобождена и никто не поручился бы, что Император вновь не захотел бы вернуться на престол. Возможно, тогда за ним бы пошел и народ. Разумеется, большевикам необходимо было как можно скорее расправиться с Николаем II и его Семьей во избежание непредсказуемых последствий. Очевидно, что это было политическое убийство. Причем же здесь страстотерпчество? Если мы по таким основаниям начнем канонизировать, то не наделаем ли больших ошибок? И если Николая II канонизируют только потому что он был убит, тогда нужно канонизировать и Павла I, и Александра II, и еще многих, но об этом почему-то молчат.

С церковного прославления Николая II, без сомнения, начнется кампания по реабилитации и канонизации Григория Распутина. Сторонники канонизации уже говорят, что обычное освещение отношений Царской семьи с Распутиным и его влияния при дворе есть историческая ложь. Однако подумаем, ведь в это время жил и святой праведный Иоанн Кронштадтский (†1908 году), но мы не видим такой близости с ним, а именно с Распутиным. Не показывает ли это духовное состояние августейшей семьи.

В ряду аргументов в пользу канонизации бывшего Государя часто приводятся пророчества святых подвижников XIX — нач. XX вв. (преподобного Серафима Саровского, Оптинских старцев и др.), которые говорили, что Царь пострадает и т.д.

Дело в том, что святые говорят о том, что будет, если.., а мы часто воспринимаем их предсказания как то, что безусловно должно быть. Но это полное непонимание природы истинных пророчеств. Сам Бог сказал Ионе, что через три дня Ниневия будет разрушена, но, когда она покаялась, Он помиловал ее. Все христианские пророчества являются, в первую очередь, не фатальным предсказанием, а призывом к покаянию: это будет, если не покаетесь. Николай II же воспринял это как язычник — “чему быть, того не миновать”. А можно было бы задуматься, почему это будет, и не вызвано ли это его ошибками, ведь вокруг все разваливалось, и многие просили его принять меры, а он бездействовал, поверив в судьбу. Но христианство и фатализм несовместимы.

Вы спрашиваете, чем вызвана идея канонизации в нашем народе? Мне кажется, что с нами проводится какой-то очередной глобальный эксперимент, исследуется, насколько мы поддаемся силе внушения, чтобы окончательно поработить русский народ. Казалось бы, совершенно очевидно, что существует целый ряд фактов, которые не позволяют совершать канонизацию. Тем не менее, когда говоришь об этом, тебя слушают и ничего не слышат. Видимо, мы действительно находимся сейчас в таком состоянии, что нам все можно внушить.

Как это преодолеть? Вспомните случай с Макарием Египетским, когда его ученики выдергивали по очереди растущие из земли сорняки разных размеров. Одни из растений они вырывали спокойно, другие с трудом, а потом даже вдвоем не смогли справиться. Болезнь постепенно развивается. Сейчас, видимо, мы находимся в той стадии развития болезни, когда вырвать ее с помощью тех человеческих средств, которыми мы располагаем, уже невозможно. Поэтому я не знаю другого средства, кроме одного: кто из людей понимает, что духовное первично, что добро не только сильнее зла, но зло ничто перед добром, кто понимает, что каждый человек, который достигает хотя некоего очищения, оказывает колоссальное воздействие на окружающий мир, — тот, кто это понимает, должен заняться правильной христианской жизнью. У нас жизни этой нет. Есть “церковная” привычная жизнь, но не духовная, и никто ею не интересуется. Нет религии. Недаром святые отцы плакали, что христианство незаметно уходит от людей...

Если канонизация произойдет, как относиться к этому событию христианину, который достаточно сдержанно воспринимает личность последнего Императора? Лично я буду относиться к этому следующим образом. Пока этого акта не произошло, я говорю все то, что считаю правильным. Когда же произойдет канонизация, я послушаюсь Церкви. Я не буду заказывать молебны Николаю II, но и не буду протестовать. Конечно, все мы понимаем, что канонизация не есть акт, согласно которому человек несвятой становится святым... Будет ектения, я перекрещусь, помолюсь, ведь мы можем молиться своим усопшим родителям, духовнику вовсе не потому что они святые, а потому, что верим, что они там предстательствуют за нас. Сейчас канонизировали, например, священномученика Александра. Многие ли ему молятся?

Сам ажиотаж, поднятый вокруг вопроса о канонизации бывшей Царской семьи, ничем не отличающийся от тенденциозной предвыборной кампании (даже подписи собирают!), поразительное упорство называть Царем того, кто сам снял с себя сан, прямое рекламирование его в качестве идеального монарха, страстная (!) пропаганда Николая II как святого — все это свидетельствует о нецерковности как мотивов, так и самого духа, с которым многие сторонники канонизации подходят к этому вопросу.

Святой в Церкви — это идеал христианского устроения души и его осуществления в жизни, который не является ни автоматическим даром страдальческой кончины, ни прямым результатом одного простого благочестия. И очень опасно, если таковое благочестие, присущее множеству христиан, из которых миллионы погибли не менее страдальчески, чем и бывший Государь Николай II, будет возведено в ранг святости. Низвести небо на землю легко (это уже очень “успешно” сделали протестанты), трудно потом поднять землю на небо. И об этом нельзя забывать.



священник Максим Козлов, доцент


“Его искреннее самопожертвование было совершено ради сохранения принципа самодержавия...”

Начать хотелось бы с вопроса о самой природе монархической государственности и о смысле чина коронации. Существует несколько редакций чинов венчания на царство. Одна из них была издана при коронации Государя Императора Павла Петровича, другая вошла в книгу об избрании на царство Великого Государя Царя и Великого князя Михаила Федоровича. Также чин венчания входит в книгу молебных пений Православной Кафолической Церкви, изданной в Берлине в ХIX веке. И, невзирая на иногда существенные текстуальные различия, все три варианта, во-первых, едины по смыслу, во-вторых, восходят к единым же византийским образцам. Смысл этого священнодействия состоит в том, что Царь благословляется Богом не только как глава государственной или гражданской администрации, но прежде всего — как носитель теократического служения, служения церковного, как наместник Бога на земле.

Это выражено, прежде всего, в центральной молитве чина, в молитве “Господи Боже наш Царю Царствующих и Господи Господствующих”, где сказано, что “Царь поставлен над языком Твоим”, то есть не над нацией, не над государством, но над народом Божиим, над Церковью. Это может вызывать непонимание и враждебность с двух сторон: с одной стороны, клерикализм в католическом духе настаивает на размежевании государства с Церковью, и мы не должны в данном случае удивляться, что в наше время католицизм признал принцип отделения Церкви от государства (что неприемлемо для православного Самодержавия). Это была точка зрения средневекового возрожденческого католицизма, настаивавшего на первом месте духовенства не только в Церкви, но и в государстве. Был и в русской мысли, скажем так, герой этого направления —пат­риарх Никон. С другой стороны, еще в прошлом веке некоторые иноверцы недоумевали, а уж тем более будут недоумевать ревнители религиозной свободы в веке нынешнем, почему национальный русский гимн есть молитва за православного Царя. Таковые не понимали или, напротив, очень хорошо понимали, что православный Царь есть лучшая гарантия свободы всех религиозных конфессий. Действительно, в государстве формально более или менее унитарном и неправославные конфессии имели чрезвычайно широкие права внутренней автономии — религиозно культурной, иногда — даже судебно-законодательной. Мусульмане жили по своим законам, судились у своих судей, сохраняли систему церковных имений. Иудейские общины очень долго управлялись кагалами. Не забудем то, что к началу двадцатого века в каждом губернском городе был костел, а в таком, скажем, русском городе, как Саратов, была католическая духовная Семинария. И не можем же мы забыть, что стало со всеми неправославными исповеданиями в России после падения православного царства. Так что неудивительно, что Царь, верховный покровитель православной Церкви, был хранителем и духовных традиций других религиозных общин.

Встает вопрос: органично ли выражено в чине венчания на царство теократическое понимание царской власти для церковного сознания или оно навязано Церкви чуждой, государственной силой?

Думается, двух ответов быть не может. Взглянем на чин епископской хиротонии, о котором никто же не скажет, что он составлен под влиянием государства. В тайносовершительной молитве этого чина читаем: “Сего укрепи, якоже укрепил еси Святых Твоих апостолов, и пророков, якоже помазал еси Царей, якоже освятил еси архиереев”.

Цари, таким образом, в одном ряду с пророками и архиереями, а присутствие в начале этого ряда апостолов говорит о том, что составители чина имели в виду не один ветхозаветный, но, в первую очередь, новозаветный период.

Если мы обратимся теперь хотя бы к некоторым, основным вехам церковной истории, то станет по-

нятно, что только в нынешнем XX столетии мог возникнуть вопрос о том, смотрела ли Церковь именно на монархическую государственность как на преимущественно богоустановленную.


Апостол Павел призывал молиться с благодарением за Царей уже в ту эпоху, когда Цари были гонителями Церкви Христовой. Святой равноапостольный Император Константин Великий именовал себя епископом внешних дел Церкви. Ни один их семи Вселенских Соборов не был созван помимо воли и без непосредственного руководящего участия византийских Императоров. В период времени от правления Императора Юстиниана до патриаршества святителя Фотия Константинопольского в церковном праве сформировалось и была подробнейшим образом зафиксирована теория симфонии, соработничества священства и царства в деле окормления не только отдельных личностей, но и целых стад церковных, в деле приготовления самой души народа в его воинстве, его власти, к восприятию Царствия Божия. Если мы вспомним нашу отечественную историю, то нельзя не указать, что венчание на царство Ивана Васильевича IV Грозного, которое воспринималось и им самим, и всем нашим народом не только как государственный акт, но прежде всего — как взятие им на себя преимущественного попечения о вселенском Православии, в качестве наследника православных византийских василевсов. Наконец, если мы обратимся в XIX веке к наследию того иерарха, которого современники называли Всероссийским патриархом, к наследию святителя Филарета (Дроздова), митрополита Московского и Коломенского, то мы увидим в его словах на царские дни разработанную теорию священного царства, каковое в его сознании безусловно отождествлялось с российской имперской государственностью. Приведем только краткий отрывок из его слова в день рождения Благочестивейшего Государя Николая Павловича, произнесенного в 1851 году: Бога бойтеся, Царя чтите (1 Пет. 2, 15 – 16). Да будет неразрывен союз сих двух заповедей, прекрасный и благотворный. Народ, благоугождающий Богу, достоин иметь благословенного Богом Царя, народ, чтущий Царя благоугождает через сие Богу, потому что Царь есть устроение Божие. Как небо бесспорно лучше земли и небесное лучше земного, так же бесспорно лучшее на земле должно быть то, что устроено по образу небесного, чему и учил Бог Боговидца Моисея: Виждь, да сотвориши по образу, показанному тебе на горе (Исх. 25, 40), то есть на высоте Боговидения. Согласно с сим Бог по образу Своего небесного единоначалия устроил на земле Царя, по образу Своего вседержительства — Царя самодержавного, по образу Своего царства непреходящего, продолжающегося от века и до века — Царя наследственного. О, если бы все Цари земные довольно внимали бы своему небесному достоинству, и к положенному их чертам образу небесному верно присоединяли требуемые от них богоподобные правду и благость, небесную недремленность, чистоту мыслей и святость намерений и деятельности. О, если бы все народы довольно разумели небесное достоинство Царя и устроение царства земного по образу небесному и постоянно себя ознаменовывали чертами того же образа — благоговением и любовью к Царю, смиренным послушанием к его законным повелениям, взаимным согласием и единодушием, и удаляли бы от себя все, чему нет образа в небесах, — превозношение, раздор, своеволие, своекорыстие и всякое зломысленное намерение и действие. Все по образу небесному благоустроенное, по образу небесному было бы блаженно. Все царства земные были бы достойным преддверием царства небесного”. Царь, по учению святителя Филарета, есть носитель власти Божией, той власти, которая, существуя на земле, является отражением Небесной Вседержавной Власти Божией. Царство земное есть образ и преддверие Царства Небесного, а потому естественно из этого учения вытекает, что только то земное общество благословенно и содержит в себе семя благодати Божией, одухотворяющей и освящающей это общество, которое своим главой имеет верховного носителя власти и помазанника — Царя. В самом понятии об обществе заключается мысль о некоем центре, вокруг которого объединяются множества. Помимо той глубокой мудрости, какой веет от этих слов Первосвятителя Московского, какая в них видна глубина чувства, искренность сердца, проникающего в самый дух закона власти; как в них видно уважение и преклонение перед этой властью не ради ее силы (никто же из нас не подумает о раболепстве святителя Филарета) и не ради необходимости при существующем строе ей повиноваться, но во имя высших принципов, ради того, что она поставлена от Бога, что сила Божия в ней живет и действует и что благословение может почивать лишь на том, кто движением свободной воли ставит себя в отношения свободного повиновения этой власти. Здесь же следует указать, что из вышесказанного никак не следует, что Царь не имеет права отрекаться от власти утвержде