Реферат: Философия и логика львовско-варшавской школы

http://www.agnuz.info/library/books/filosof_i_logika/


Российская академия наук
Институт философии
ФИЛОСОФИЯ И ЛОГИКА
ЛЬВОВСКО-ВАРШАВСКОЙ ШКОЛЫ

Серия : «НАУЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ»

Памяти выдающегося логика и философа
Владимира Александровича Смирнова посвящается



Содержание

К.ТВАРДОВСКИЙ

О ясном и неясном философском стиле

^ Я. ЛУКАСЕВИЧ

О детерминизме

Логистика и философия

В защиту логистики

О творчестве в науке

Библиография научных трудов Яна Лукасевича

^ С. ЛЕСЬНЕВСКИЙ

Об основаниях математики (глава 9)

Библиография научных трудов Станислава Лесьневского

^ К. АЙДУКЕВИЧ

Язык и смысл

Библиография научных трудов Казимежа Айдукевича

Т.ЧЕЖОВСКИЙ

О формальном понятии ценности

Как строить логику блага? (1)

Как строить логику блага? (2)

Этика как эмпирическая наука

Замечания об этике как эмпирической науке

Этика, психология и логика

Библиография научных трудов Тадеуша Чежовского



Библиотека Католической информационной службы "Agnuz"


^ К. ТВАРДОВСКИЙ

Казимеж Ежи Адольф Твардовский родился 20 октября 1866 г, в Вене, умер 11 февраля 1938 г. во Львове. Закончил знаменитую Терезианскую гимназию (Терезианум) в Вене. В 1885 г. он сдал экзамен на аттестат зрелости и поступил на философский факультет в Венский университет, где проучился вплоть до 1889 г. Его первым учителем и наставником все эти годы был выдающийся австрийский философ Франц Брентано, оказавший большое влияние на формирование личности Твардовского как философа. После окончания Венского университета Твардовский продолжил свое образование, стажируясь у Вильгельма Вундта в Лейпциге, а затем у Карла Штумпфа в Мюнхене, углубляя свои познания в области философии и психологии.

Вкус к научно-исследовательской работе, неувядаемый интерес к философии, строгая дисциплина мысли, основательность всех его научных изысканий, высокие требования к соблюдению научной этики — все эти качества ученого-мыслителя были заложены еще в годы учебы. Они составили основу его уникальной личности, благодаря особенностям которой, возможно, и сгруппировалась передовая творческая молодежь, составившая впоследствии основное ядро будущей научной школы.

Карьеру философа Твардовский начал с защиты диссертации «Idee und Perzeption. Eine erkenntnistheoretische Untersuchungen aus Decartes» («Идея и восприятие. Гносеологическое исследование Декарта»), которая состоялась в 1892 на философском факультете Венского университета (написана под руководством Роберта Циммермана). Диссертация была опубликована тогда же, в год ее защиты у Карла Конегена в Вене. В тот же счастливый 1892 г. Твардовский женился на Казимире Колодзейской, от которой у него было три дочери: Хелена, Анеля и Мария (ставшая впоследствии женой его выдающегося ученика и последователя Казимежа Айдукевича).

Следующий этап жизни и творчества Твардовского ознаменовался защитой габилитационной диссертации «Zur Lehre von Inhalt und Gegenstand der Vorstellungen» («К учению о содержании и предмете представлений»), 1894 г. Тогда же Твардовский начал преподавательскую деятельность, и в течение академического года (1894/1895) преподавал в Венском университете в качестве приват-доцента, а в 1895 г. Твардовский получил кафедру философии во Львове и с 15 ноября 1895 г. приступил к выполнению обязанностей экстраординарного профессора университета Яна Казимира во Львове.

На протяжении всей своей жизни Твардовский оставался максимально активным в самых разнообразных сферах своего творчества — в научной, педагогической и общественной деятельности. Достаточно перечислить такие его заслуги, как основание Польского Философского общества во Львове (1904 г.); организацию первой научно-исследовательской психологической лаборатории в Польше (1907 г.) — на ее основе он позже основал психологический институт во Львове (1920 г.), директором которого он оставался многие годы. Наконец, Твардовский не только поддержал идею издания философского журнала «Ruch Filozoficzny», но стал ее первым редактором (1911 г.).

Годы первой мировой войны (1914-1917) совпали с тем периодом, когда Твардовский был ректором Львовского университета. Однако из-за тяжелых военных условий он вынужден был осуществлять руководство университетом из Вены.

Круг основных научных интересов Твардовского составляли эпистемология, психология, философия языка и философия логики.

Незаурядная личность Твардовского, педагогический талант и продуктивная научная деятельность позволили ему воспитать большое число учеников и последователей, многие из которых возглавили кафедры в польских университетах и создал собственные школы философского мышления.

В 1930 году из-за ухудшающегося состояния здоровья Твардовский устранился от академической деятельности и вышел на пенсию. Умер 11 февраля 1933 г. и похоронен на Лычаковском кладбище во Львове.

Впервые на русском языке труды Твардовского увидели свет только в 1997 году (К. Твардовский, Логико-философские и психологические исследования. М., РОССПЭН, 1997).

Елена Шульга


^ О ЯСНОМ И НЕЯСНОМ ФИЛОСОФСКОМ СТИЛЕ1

Часто можно встретиться с сетованиями на неясный и запутанный способ, которым философы порою выражают свою мысль. В особенности о немецких философах сложилось мнение, что стиль их бывает большей частью неясен. И трудно — exeptis excipiendis2 — этому высказыванию отказать в верности, хотя нельзя не согласиться, что бывают философы иной национальности — хотя и реже — обладающие тем же самым недостатком.

Возникает тогда вопрос, является ли неясность, свойственная стилю некоторых философских произведений, неизбежной, другими словами: должен ли философский стиль в некоторых случаях быть неясным. Конечно, здесь следует упомянуть случаи, в которых текст автора доступен для нас лишь в искаженном виде или когда автор пишет впопыхах и небрежно. В этих ситуациях неясность стиля возникает по причине, так сказать, внутренней природы, имея в виду содержание случайных произведений. Но, оставляя в стороне ситуации такого рода, неясность философского стиля кажется в некоторых случаях неизбежно связанной с сущностью некоторых проблем, разрабатываемых в философских трудах, а также с предметом использованных в них рассуждений. Большинство полагает тогда, что порой даже неясно мыслящий философ, стремящийся выразить свою мысль как можно точнее, все же не в силах этого сделать по причине запутанности рассматриваемых им вещей и вопросов. Таким образом, не только объясняют и оправдывают авторов, прибегающих к неясному стилю (временами они сами представляют дело подобным образом), но формируется и укрепляется тогда путем весьма распространенной логической ошибки убеждение, что неясность стиля находится в непосредственной связи с глубиной содержания философских произведений.

Неизвестно, однако, на чем основывается высказывание, что о некоторых философских вещах и вопросах невозможно писать ясно. Трудно допустить, чтобы кто-то был в силах доказать, что все сочинения, трактующие о некотором философском предмете, отличаются неясным стилем; в то же время не составляет труда доказать, что даже о вещах, считающихся повсеместно трудными и запутанными, тот или иной философ в состоянии выразиться совершенно ясно. Отсюда возникает предположение, что неясность стиля некоторых философов не является неизбежным следствием факторов, заключенных в предмете их выводов, но имеет своим источником туманность и неясность их способа мышления. Дело выглядело бы тогда таким образом, что ясность мысли и ясность стиля шли бы рука об руку до такой степени, что тот, кто ясно мыслит, тот так же бы ясно писал, а об авторе, пишущем неясно, следовало бы полагать, что он не умеет ясно мыслить.

В пользу такой точки зрения говорит бесконечно тесная связь, возникающая между мышлением и языком, связь тем более тесная, чем более абстрактную мысль выражает язык. Невозможно понимать отношение мышления к языку наподобие отношения, возникающего, например, между воображаемой (звенящей у нас в ушах) мелодией и ее выражением с помощью нот. Множество людей великолепно представляет себе мелодию, но мало кто умеет ее записать нотами. Это дело нелегкое, а нотные знаки находятся с выраженными в них звуками в чисто условной связи. Человеческий же язык не является системой условных знаков, и прежде всего он не является только внешним выражением мысли, но является и ее орудием, единственно делающим для нас возможным абстрактное мышление; размышляя, мы мыслим в словах, а не в языке.

Ситуация не выглядит тогда таким образом, как если бы мы вначале могли мыслить, а лишь позднее облекать наши мысли в словесную форму, как если бы мы могли вначале мыслить о каких-то философских проблемах ясным образом, а затем — приступая к словесному выражению этих ясных мыслей — должны были бы вследствие запутанности проблемы удовольствоваться их неясным представлением. Ибо наша мысль, в особенности абстрактная, сразу же появляется в словесной форме, теснейшим образом связанная с выражениями языка. Если же при звуковом выражении наших мыслей или при их записывании мы сталкиваемся с трудностями и сомнениями, если мы подбираем выражения, меняем первоначальный порядок, в котором наши мысли приходили нам в голову, то мы делаем это именно потому, что при таком проявлении наших мыслей голосом или письменно, мы открываем в них некоторые неясности, которые бы не заметили, когда первоначальные мысли разворачивались в нас. Ведь подобное проявление мысли замедляет их течение, разворачивает их вновь перед нами в более медленном темпе, а тем самым облегчает обнаружение недостатков, сразу не замеченных.

Случается так, что некоторые авторы и тогда не умеют заметить неясности своих мыслей. Об этом говорит многое. Ведь и слепой от рождения сам не видит, что он не видит, а когда ему другие говорят о том, чего он не видит, то он не в состоянии дать себе об этом отчет. Наверное, также и неясно мыслящие философы никогда не видят неясности своих мыслей, а как следствие — неясности своего стиля.

Таким образом, если вышеприведенные замечания верны, то в значительной степени они освобождают нас от обязанности ломать себе голову над тем, что имеет в виду автор, пишущий неясным стилем. Отгадывание его мыслей лишь тогда будет представлять собой дело, стоящее затраченных усилий, когда мы откуда-нибудь почерпнули бы убеждение, что он мыслит ясно, и значит, неясность его стиля проистекает в данном случае от искажения текста или спешки при записывании сочинения. Если же мы в этом не убеждены, тогда мы можем спокойно принять, что автор, не умеющий ясно выразить свои мысли, не умеет также и ясно мыслить, так что его мысли не заслуживают того, чтобы тратить усилия на их отгадывание.


^ Я. ЛУКАСЕВИЧ

Ян Леопольд Лукасевич (21 декабря 1878 г., Львов — 13 ноября 1956 г., Дублин) закончил II гимназию во Львове 8 июня 1897 года и в том же году поступил во Львовский университет Яна Казимира на юридический факультет. Однако уже в начале летнего семестра 1897/1898 академического года он перешел на философский факультет, толчком к чему послужила его встреча с Казимежем Твардовским, с которым он познакомился на заседании философского кружка академической библиотеки. В 1902 году Лукасевич защитил докторскую диссертацию, которая была опубликована под названием «О индукции как инверсии дедукции (несколько замечаний по вопросу о логической структуре индуктивных выводов)». В 1901-1903 году Лукасевич работал частным учителем в поместье Бильче под Тернополем, где пережил любовную драму, следствием которой было решение о невозможности создания семьи (о чем нам известно из его личной переписки с Твардовским, который принимал самое теплое участие в судьбе своего талантливого ученика). Лукасевич полностью посвятил себя научной и педагогической деятельности и лишь в 1928 году, в пятьдесят лет, женился на Регине из рода Барвинских.

Зимний семестр 1904/1905 акад. года Лукасевич провел за границей в качестве стипендиата автономного правительства Галиции, посетив Берлин и Лувен, где встречался с немецким психологом и философом Карлом Штумпфом и профессором Фридрихом Шуманом. В 1906 году на основе исследования под названием «Анализ и конструкция понятия причины», Лукасевич получил габилитацию и был принят приват-доцентом во Львовский университет. В 1908-1909 Лукасевич проводит в Граце, участвует в семинарах известнейшего философа Алексиуса Мейнонга. Во время первой мировой войны Лукасевич жил и работал во Львове, оставаясь там даже в период российской оккупации. В 1920 году он переезжает в Варшаву и становится профессором Варшавского университета, а 1924 году получает звание почетного профессора философии Варшавского университета.

Во время второй мировой войны Лукасевич живет в Варшаве, где некоторое время преподает в подпольном университете. В июле 1944 года, благодаря помощи ксендза (и известного польского философа) Яна Саламухи, а также при поддержке Б. Собецкого и Г. Шольца, Лукасевич покидает Варшаву и перебирается в Мюнстер в Вестфалии, где живет нелегально вплоть до прихода войск союзников.

В 1945 г. Лукасевич едет в Брюссель, а в 1946 г. в Ирландию, где получает кафедру математической логики в Королевской Ирландской Академии в Дублине. Он преподает также в университетском колледже в Дублине, в королевском университете в Белфасте, а также в Манчестерском университете.

В 1955 г. Лукасевич получает звание почетного доктора в колледже святой Троицы в Дублине, где, кстати говоря, в свое время работал Джонатан Свифт. Лукасевич скончался от сердечного приступа в Дублине в 1956 году.

Область научных интересов Лукасевича — логика, методология, история философии, история логики и философия науки.

На русском языке всемирно известный труд Лукасевича «Аристотелевская силлогистика с точки зрения современной формальной логики» был впервые опубликован в 1959 г.

Е. Ш.


^ О ДЕТЕРМИНИЗМЕ3

Данная статья представляет собой переработанную ректорскую речь, прочитанную в Варшавском университете на торжественной церемонии начала 1922-23 учебного года. По своему обыкновению я прочитал ее по памяти. Текст речи позднее был отредактирован письменно, но в печати не появился.

На протяжении 24 лет, прошедших с той поры, я неоднократно возвращался к редактированию текста речи, совершенствуя ее стиль и содержание. Основные положения, однако, были оставлены без изменения, что в первую очередь относится к критике аргументов в пользу детерминизма.

К моменту произнесения речи факты и теории из области атомной физики, приведшие в дальнейшем к возрастанию значения детерминизма, не были еще известны. Я не дополнил статью размышлениями в данной области, не желая отклониться от первоначального текста речи и чтобы не испортить целостность ее конструкции.

^ Дублин, ноябрь 1946 г.

* * *

1. Согласно старому академическому обычаю ректор начинает учебный год лекцией на церемонии торжественного открытия. В этой лекции он обязан изложить свое научное кредо и суммировать результаты своих исследований.

Итогом философских исследований является философская система, всесторонний взгляд на мир и на жизнь. Подобной системы представить я не в состоянии, так как я не верю, чтобы в настоящее время удалось бы создать философскую систему, удовлетворяющую требованиям научного метода.

Вместе с несколькими товарищами по работе я причисляю себя к узкому ныне кругу тех философов и математиков, которые в качестве предмета либо основы своих исследований избрали математическую логику. Великий математик и философ Лейбниц положил начало этой науке, но его начинания на этой стезе подверглись забвению, так что в середине XIX века Джордж Буль стал вторым творцом математической логики. В наше время Готтлоб Фреге в Германии, Чарльз Пирс в Америке и Бертран Рассел были выдающимися представителями этой науки.

В Польше культивирование математической логики принесло более изобильные и ценные плоды, нежели во многих других странах. Возникли у нас логические системы, не только гораздо более совершенные, чем традиционная логика, но более совершенные, нежели предшествующие системы математической логики. Возможно, мы более других осознали, что представляет собой дедуктивная система и как надлежит подобную систему строить. Мы первые уяснили себе связь математической логики со старинными системами формальной логики. Главным же образом усвоили меру научной строгости, намного превышающую существовавшие до сих пор требования.

С позиции этой новой меры несравненная, как она представлялась до сих пор, строгость математических наук перестала быть таковой. Степень строгости, устраивающая математиков, нас уже не устраивает. Мы требуем, чтобы каждая ветвь математики представляла собой безукоризненно построенную дедуктивную систему. Мы хотим знать, какие аксиомы лежат в основе каждой такой системы и какие правила вывода принимаются. Требуем, чтобы доказательства проводились согласно правилам, были полными и позволяли провести механическую проверку. Нас не удовлетворяют обычные доказательства математиков, начинающиеся обычно «с середины», полные пропусков и беспрестанно апеллирующие к интуиции. Если в этом случае математика не выдержала испытания, когда к ней применили новую меру строгости, как же выдержат это испытание другие науки, менее совершенные, нежели математика? Как же устоит философия, в которой так часто фантастическая спекуляция заглушает методичное исследование?

Когда с мерой строгости, созданной при помощи математиков, мы подходим к великим философским системам Платона или Аристотеля, Декарта или Спинозы, Канта или Гегеля, то эти системы распадаются в наших руках, как карточные домики. Их основные понятия туманны, главнейшие утверждения непонятны, рассуждения и доказательства нестроги; логические же теории, лежащие так часто в глубине этих систем, почти все ложны. Философию необходимо перестроить, начиная с оснований, вдохнуть в нее научный метод и подкрепить ее новой логикой. О решении этих задач один человек не может и мечтать; это будет труд поколений и умов, гораздо более мощных, чем те, которые когда-либо до сих пор появлялись на земле.

2. Таково мое научное кредо. Будучи не в силах дать философскую систему, я тем не менее попробую в этой лекции коснуться определенной проблемы, которую не должно оставить в стороне ни одно философское учение, и которая тесно связана с моими логическими исследованиями. Сразу же признаюсь, что и эту проблему я не в силах охватить во всех деталях с той научной строгостью, которую требую сам от себя. Это только лишь весьма несовершенная попытка, которую когда-либо кто-то сможет использовать, чтобы построить на основании этих примитивных изысканий учение более строгое и зрелое.

Я хотел бы повести речь о детерминизме. Под детерминизмом я понимаю нечто большее, чем точка зрения непризнания свободы воли. Свое понимание поясню вначале на примере:

Вчера в полдень Ян встретился с Павлом на рынке Старого Мяста в Варшаве. Событие вчерашней встречи сегодня уже не существует. Тем не менее данное вчерашнее событие сегодня не представляет собой лишь иллюзию, но какую-то часть действительности, с которой и Ян и Павел должны считаться. Оба они помнят вчерашнюю встречу. В них сегодня остались последствия или следы этой встречи. Каждый из них мог бы присягнуть перед судом, что вчера в полдень видел другого на рынке Старого Мяста в Варшаве.

Основываясь на этих данных, я говорю: «в каждый момент сегодняшнего дня истинно, что вчера в полдень Ян встретился с Павлом на рынке Старого Мяста в Варшаве». Говоря так, я не имею в виду, что в каждый момент сегодняшнего дня истинно высказывание подобного содержания; подобное высказывание может вообще не существовать, если его никто не выскажет или о нем не подумает. Оборот речи: «истинно в момент t, что р», причем под «моментом» я понимаю неделимый момент времени, а под «p» какое-либо высказывание о событиях, я употребляю вместо выражения: «имеет место в момент t, что р». Это последнее выражение я пока что не в состоянии проанализировать.

Примем, что то, что произошло, отменить мы не в силах. ^ Facta infecta fieri поп possunt4. To, что хоть однажды было истиной, останется ею навсегда. Всякая истина остается навечно. Эти высказывания кажутся интуитивно ясными. Итак, примем, что если некий предмет есть b в момент t, то в каждый момент позднее t истинно, что А есть b в момент t. Если вчера в полдень Ян встретился с Павлом на рынке Старого Мяста в Варшаве, то в каждый момент позднее вчерашнего полудня истинно, что вчера в полдень Ян встретился с Павлом на рынке Старого Мяста в Варшаве.

Возникает вопрос: истинно ли было и в каждый момент, ранее вчерашнего полудня, что вчера в полдень Ян встретился с Павлом на рынке Старого Мяста в Варшаве? Было ли это истинно позавчера и за год до того, и в момент рождения Яна и в каждый момент, предшествующий его рождению? Все ли, что когда-либо осуществится и когда-то будет истинным, уже сегодня истинно и было им всегда? Извечна ли всякая истина?

Здесь уже интуиция нас подводит. Проблема становится спорной. Детерминист ответит утвердительно на эти вопросы, индетерминист отрицательно. Ибо под детерминизмом я понимаю точку зрения, гласящую, что если А является b в момент t, то истинно в любой момент, предшествующий t, что А есть b в момент t.

Тот, кто принимает подобную точку зрения, не может по-разному трактовать будущее и прошлое. Поскольку все, что когда-нибудь осуществится и когда-нибудь будет истинным, сегодня уже истинно, было им извечно, то будущее точно так же осуществлено, как и прошлое. Только лишь еще не наступило. Детерминист рассматривает события, происходящие в мире, как повторную демонстрацию кинодрамы, отснятой где-то во всемирной киностудии. Мы находимся внутри представления и хотя каждый из нас не только зритель, но и участник действия, тем не менее финал фильма нам не известен. Но этот финал есть, существует с начала представления, ибо весь фильм отснят бесконечно давно. В этом фильме заранее предусмотрены все наши роли, все наши приключения и жизненные коллизии, все наши решения и злые и добрые поступки, и предвидены моменты и твоей и моей смерти. Во всемирной драме мы выступаем лишь в роли марионеток. Нам не остается ничего другого, как только созерцать зрелище и терпеливо ожидать конца.

Подобная точка зрения странна и совсем не очевидна. Но тем не менее известны два очень сильных убедительных аргумента, свидетельствующих в пользу детерминизма. Один из них, идущий от Аристотеля, основывается на логическом принципе исключенного третьего, второй, известный еще стоикам, на физическом принципе причинности. Я постараюсь эти два аргумента, несмотря на их трудность и сухость, изложить как можно доступнее.

3. Два принципа, из которых один отрицает другой, мы называем противоречащими. За примером обратимся к Аристотелю. Взаимно противоречащими являются высказывания: «завтра произойдет морское сражение» и «завтра не произойдет морское сражение». К противоречащим принципам имеют отношение два известных принципа, ведущие свои начала от Аристотеля: принцип исключения противоречия и принцип исключенного третьего. Принцип исключения противоречия гласит, что два взаимно противоречащих высказывания не могут быть одновременно истинными, т.е. что одно из них должно быть ложным. Этого важного принципа, суть которого Аристотель, а вслед за ним многие мыслители считают глубинной опорой нашего мышления, мы далее не будем касаться. Нас интересует в первую очередь принцип исключенного третьего. Он гласит, что два противоречащих высказывания не являются одновременно ложными, а следовательно одно их них, либо первое, либо второе, должно быть истинным. Морское сражение завтра либо произойдет, либо не произойдет. Tertium поп datur5. Между членами этой альтернативы нет ничего промежуточного, нет ничего третьего, которое, будучи истиной, опровергало бы оба эти члена. Бывает, правда, порой, что когда двое спорят и один называет белым то, что другой считает черным, то оба они ошибаются, а подлинная истина лежит где-то посередине. Но называть что-либо белым и принимать его за черное, это еще не противоречие: противоречащими были бы высказывания, что одно и то же есть белое и не есть белое. Здесь истина не может лежать посередине между этими высказываниями, но должна примкнуть к одному из них.

Поскольку так оно и есть и поскольку, возвращаясь к примеру из повседневной жизни, Петр сегодня скажет: «Ян завтра в полдень будет дома», а Павел возразит ему, говоря: «Ян не будет завтра в полдень дома», постольку один из них скажет правду. Кто именно, об этом мы можем сегодня еще не знать, но узнаем, придя завтра в полдень к Яну. Если мы застанем его дома, то сегодня Петр сказал правду, а если Ян ушел из дома, то правду сказал сегодня Павел.

Итак, либо уже сегодня истинно, что Ян будет завтра в полдень дома, либо уже сегодня истинно, что Яна не будет завтра дома в полдень. И не только сегодня, но и в произвольный момент t, если кто-то выскажет «р», а кто-то другой, противореча ему, выскажет «не-р», то один из них в момент t сказал правду. Ибо либо «р» истинно, либо «не-р» истинно. И абсолютно все равно, имели ли место в действительности эти высказывания, либо о них никто даже не подумал: суть дела лишь в том, что либо истинно в момент t, что «р», либо истинно в момент t, что «не-p». Данная альтернатива, очевидным образом, интуитивно оправдана. В случае нашего примера она принимает следующий вид:

(a) ^ В момент t истинно, что Ян будет завтра в полдень дома, либо в момент t истинно, что Ян не будет завтра в полдень дома.

Запомним это высказывание как первую посылку нашего рассуждения.

Вторая посылка не основывается ни на одном из логических принципов. В общих чертах ее можно сформулировать в форме следующего условного высказывания: «Если истинно в момент t, что p, то р». В данном высказывании «р» может означать произвольное высказывание, равно как утвердительное, так и отрицательное. Полагая в качестве «р» отрицательное высказывание: «Ян не будет завтра в полдень дома», получаем:

(b) ^ Если в момент t истинно, что Ян не будет завтра в полдень дома, то Ян не будет завтра в полдень дома.

Эта посылка интуитивно также кажется очевидной. Ибо если в определенный, в общем-то произвольный, момент, например, сейчас, истинно, что Ян не будет завтра в полдень дома, так как мы знаем, что только что он выехал далеко и надолго, то незачем заходить завтра к Яну: наверняка не застанем его дома.

Обе посылки мы принимаем без доказательства как интуитивно очевидные. На них основывается тезис детерминизма, вывод которого мы проведем с максимальной строгостью в соответствии с так называемой теорией дедукции.

4. Сегодня благодаря математической логике мы знаем, что фундаментальной логической системой является не убогий фрагмент логики имен, называемый силлогистикой Аристотеля, но несравненно более важная, чем силлогистика, логика высказываний. Законами этой логики интуитивно пользовался Аристотель, а систематически разработали ее стоики во главе с Хрисиппом. В наше время создал логику высказываний в почти совершенной аксиоматической форме Готтлоб Фреге в 1879 г., независимо от Фреге открыл и обогатил ее новыми методами и положениями Чарльз Пирс в 1895 г., а под именем «теории дедукции» поставил ее во главе математики и логики, одновременно сделав ее широко известной в научном мире, Бертран Рассел в 1910 г.

Теория дедукции должна стать так же повсеместно известной, как известна элементарная математика. Ибо она охватывает наиважнейшие способы вывода, используемые в науке и жизни. Она учит нас, как правильно использовать такие общие выражения, как «не», «и», «или», «если..., то...». С тремя способами вывода, охватываемыми теорией дедукции, мы познакомимся в процессе настоящего рассуждения. Данное рассуждение мы начнем со второй посылки. Эта посылка представляет собой условное высказывание типа «если а, то не-β», причем «а» означает высказывание «в момент t истинно, что Яна не будет завтра в полдень дома», а «β» означает высказывание «Ян будет завтра в полдень дома». В посылке имеет место отрицание высказывания «β», т.е. высказывание «не-β»: «Яна не будет завтра в полдень дома». Согласно теории дедукции из посылки «если а, то не-β» следует вывод «если β, то не-α». Ибо поскольку «α» влечет за собой «не-β», то «α» и «β» взаимно исключают друг друга, а, следовательно, «β» влечет за собой «не-α». В согласии с этим способом вывода мы преобразуем посылку (b) в высказывание:

(c) ^ Если Ян будет завтра в полдень дома, то в момент t не истинно, что Ян не будет завтра в полдень дома.

Перейдем к новой посылке: она представляет собой альтернативу типа «γ» или «α», причем «γ» означает высказывание «в момент t истинно, что Ян будет завтра в полдень дома», а «α» означает, как и раньше, высказывание «в момент t истинно, что Яна не будет завтра в полдень дома». Согласно теории дедукции из предпосылки «γ или а» следует вывод «Если не-α, то γ». Так что альтернатива истинна тогда и только тогда, когда хотя бы один из ее членов истинен. Если же ложен второй член, то должен быть истинен первый член. Следуя этому способу вывода, преобразуем посылку (а) в высказывание:

(d) ^ Если в момент t не истинно, что Яна не будет завтра в полдень дома, то в момент t истинно, что Ян будет завтра в полдень дома.

Сопоставим теперь между собой высказывания (с) и (d). Оба они представляют собой условные высказывания, причем консеквент условного высказывания (с) совпадает с антецедентом условного высказывания (d). Это следствие того, что оба эти высказывания типа «если β, то не-α» и «если не-α, то γ». Из обоих данных высказываний как из посылок следует, согласно теории дедукции, вывод: «Если β, то γ». Так как истинно, что «если первое, то второе» и «если второе, то третье», то истинно, что также, что «если первое, то третье». Это закон условного силлогизма, известный еще Аристотелю. Помня, что «β» означает высказывание «Ян будет завтра в полдень дома», а «γ» означает высказывание «в момент t истинно, что Ян будет завтра в полдень дома», получаем как результат вывода:

(е) ^ Если Ян будет завтра в полдень дома, то в момент t истинно, что Ян будет завтра в полдень дома.

Момент t произволен, следовательно, это может быть либо момент завтрашнего полудня, либо момент раньше или позже него. Отсюда следует, что если Ян будет завтра в полдень дома, то истинно в любой, а потому и в каждый момент, что Ян будет завтра в полдень дома. Вообще говоря, мы показали на примере, что если А есть А в момент t, то истинно в каждый момент, а значит, в каждый момент раньше t, что А есть b в момент t. Мы доказали тезис детерминизма, взяв в качестве исходного пункта принцип исключенного третьего.

5. Второй аргумент в пользу детерминизма основывается на принципе причинности. Трудно изложить понятным образом этот аргумент. Ибо ни выражение «причина», ни высказывание «принцип причинности» до сих пор не имеют в науке установившегося значения. Связан с ними только некоторый интуитивный смысл, который я постараюсь уловить, приведя несколько пояснений.

То, что электрический звонок звучит сейчас у входа в мою квартиру, я называю событием, происходящим сейчас. То, что Ян находится дома в момент t, я называю событием, происходящим в момент t. Каждое событие происходит где-то и когда-то. Высказывание, относящееся к событию, является единичным и содержащим заключение о месте и времени.

Событие ^ F, происходящее в момент s, я называю причиной события G, происходящего в момент t, а событие G следствием события F, если момент s предшествует моменту t и когда события F и G связаны между собой таким образом, что в силу известных нам законов, управляющих событиями, можно из высказывания, подтверждающего событие F, вывести высказывание, подтверждающее событие G. Например, нажатие кнопки в электрическом звонке я называю причиной срабатывания звонка и на основании известных мне законов физики, на которых основано устройство электрического звонка, я могу из высказывания, подтверждающего первый факт, вывести высказывание, утверждающее второй факт.

Из определения причины вытекает, что отношение причинности является транзитивным. Это означает, что если мы рассмотрим какие-нибудь события F, G и Н, то если F есть причина G и G есть причина H, то F есть причина H.

Под принципом причинности я понимаю высказывание, гласящее, что каждое событие ^ G, происходящее в момент t, имеет своей причиной некоторое событие F, происходящее в момент s, предшествующий моменту t, причем в каждый момент позже s и раньше t происходят события, являющиеся одновременно следствиями факта F и причинами события G.

В этих разъяснениях я постарался схватить следующее интуитивное содержание: событие, являющееся причиной, происходит раньше события, являющегося следствием. Сначала я нажимаю кнопку, потом звучит звонок, несмотря на то, что нам казалось, что оба события происходят одновременно. Если существует событие, служащее причиной чего-нибудь, то неминуемо произойдет после него событие, являющееся ^ ЛОГИСТИКА И ФИЛОСОФИЯ6

Непосредственный импульс к написанию этой статьи мне дала книга ксендза Августа Якубисяка с названием «От объема к содержанию»7. Эту книгу, являющуюся сборником философских работ, автор предварил вступлением, в котором атакует философские течения, связанные, по его мнению, с логистикой. Я сожалею, что постоянно проживающий в Париже ксендз Якубисяк не приложил достаточно труда для знакомства со средой и взглядами, с которыми он борется. Возможно тогда он остерегся бы некоторых высказываний, которые уменьшают ценность его атаки. Вот несколько таких высказываний:

Утверждая, что связанные с логистикой философские течения объявляют философским доктринам прошлого неумолимую борьбу, автор на стр. 11 пишет: «Такую позицию в отношении философии прошлого мы находим равно как у Рассела, Уайтхеда, так и у Крейса, Витгенштейна, Шлика, Карнапа, так и многих других, среди которых выдающееся место занимают польские логики с пресловутой «варшавской школой». Я не знаю философа с фамилией «Крейс», которого в этой связи можно было бы назвать, однако я знаю, что Шлик и Карнап принадлежат к содружеству философов, известному в философском мире под именем «Wiener Kreis», т. е. «Венского кружка». Неужели ксендз Якубисяк название группы принял за фамилию особы?8

Далее автор приводит выдержки из моего доклада, прочитанного на втором Польском Философском Съезде в 1927 г. и кратко изложенного в заметке с названием «К вопросу о методе в философии» в Памятной Книге этого же Съезда9. Тогда я говорил, и ксендз Якубисяк на с. 12 повторяет мои слова, что «созданная математиками логика, устанавливая новую меру научной точности, далеко превосходящую все прежние меры точности, открыла10 нам глаза на тщетность философских спекуляций. Тогда, как во времена Канта, возникает необходимость реформы философии. Однако реформы не во имя какого-то туманного «критицизма» и в духе ненаучной «теории познания», но реформы во имя науки и в духе математической логики». Двумя неполными страницами далее, уже на с. 14, ксендз Якубисяк пишет: «Когда вопреки запретам Канта человеческий разум все сильнее всматривается в окружающую его действительность, защитники реформы философии хотят этому же разуму запретить всякий контакт с действительностью и вместо этого занять его бесплодным исследованием бессодержательных форм a priori — переливанием из пустого в порожнее». Читатель, который помнит только что цитированные слова моего доклада и вместе с тем знает, что «математическая логика» означает то же, что и «логистика», имеет полное право допустить, что это именно я как защитник логической реформы философии, и даже, как я читаю на с. 11 книги, один из «вдохновителей» этой новой философии, хочу запретить человеческому разуму любой контакт с действительностью. Тем временем в упомянутой заметке я совершенно четко пишу: «Чтобы не создавать мифического бытия вроде платоновских идей и вещей-в-себе Канта, но понять сущность и структуру