Реферат: Пророчества Достоевского о России

Пророчества Достоевского о России

Фёдор Михайлович Достоевский составляет гордость не только русской литературы, но и самобытной русской философии. Целые поколения русских мыслителей опирались в своём творчестве на мировоззренческие идеи и духовные открытия Достоевского, оказавшего существенное влияние и на формирование ряда направлений европейской философии. Нельзя не согласиться с В.В.Зеньковским, отметившим, что Достоевский изнутри носил в себе всю проблематику культуры, все её мечты и идеалы, и это вылилось в создание грандиозной этической системы, в рамках которой решаются проблемы смысла жизни, любви, развития человека и человечества как вечного стремления не только к совершенствованию, но обязательно к совершенству. Особенно велико влияние этических исканий Достоевского на русское национальное самосознание. Достоевский не яв­ляется философом в узком смысле слова, поскольку не создал ни одного чисто философского сочинения. Вместе с тем не совсем верно утверждение, что он мыслит как художник. Он мыслит именно как философ, хотя и выражает свои мысли в художественных образах.

Из всего неисчерпаемого духовного наследия Достоевского следует отметить три великих открытия, вокруг которых строится вся его мировоззренческая система: неэвклидова гармония мира; тайна Великого Инквизитора; крестные муки невесты Христовой. Однако нельзя сказать, что эти открытия стали достоянием человечества. Они поставили перед человечеством вопросы, оставшиеся без ответов. Более того, оказалось, что и сами вопросы до сих пор не поняты. Многие философские и литературные критики, особенно европейские, решили, что и вопросов здесь нет, а есть фантазии больного воображения. Да и русские философы, даже считающие себя последователями Достоевского или, по крайней мере, его сторонниками и почитателями, всё ещё спорят о том, что же хотел сказать Достоевский русскому человеку и мировому сообществу. Достоевский обращается прежде всего к русскому человеку, и уже от имени России и русского человека – к мировому сообществу. Гоголь, говоря о себе, подчёркивал, что от человека он пришёл к Богу и от Бога к России. Достоевский, повторяя этот путь, идёт дальше: от России он идёт к человечеству, потому что знает, что человечество гибнет и его нужно спасать, и что спасти человечество Бог поручил России и русскому человеку. Европейским мудрецам не нравятся подобные утверждения Достоевского, поскольку они ущемляют их религиозное, а также атеистическое самолюбие.

Однако пророчества Достоевского нравятся далеко не всем русским, поскольку предполагают колоссальную ответственность перед Богом, а слабый человек, коих большинство, боится ответственности и предпочитает «плыть по течению», не задумываясь о вопросах, не относящихся непосредственно к обыденной жизни. Достоевский показывает, что, уходя от этих вопросов, человек, и прежде всего русский человек, много страдает, ибо идёт против собственной духовной сущности. Но и те «избранники», которые ищут ответы на сокровенные вопросы человеческого бытия, очень быстро убеждаются, что истина не даётся простым усилием мысли или воли, что истину нужно выстрадать, разделив страдания своего народа, который много страдает именно потому, что является Богоизбранным народом. Да и познанная в страданиях и через страдания истина несёт в себе мало утешительного, ибо вскрывает всю глубину падения человека и человечества. Не случайно философию Достоевского, постигшего глубинную сущность мира и человека, нередко называют философией трагедии, хотя сам Достоевский так не считает. Он знает, что у человечества не только сохраняются шансы на спасение, но и что это спасение неотвратимо, даже несмотря на то, что люди по своей безмерной глупости и беспечности активно сопротивляются спасительной воле Бога.

К философским идеям Достоевского обращались не только многие русские мыслители, но и крупнейшие философы и естествоиспытатели Европы, например: Ницше, Фрейд и Эйнштейн. Все три указанные гиганта европейской мысли так и не смогли понять духовное содержание идей Достоевского, но и в урезанном и формальном восприятии европейскими мыслителями они оказали немалое влияние на формирование европейской философской и научной мысли.

Многие исследователи отмечают, что герои Достоевского не стремятся к реальности, а сразу выходят за её пределы, попадая в совершенно фантастический мир, в котором люди лишены плоти и обитают как духи, большей частью падшие. В связи с этим возникает вопрос: является ли Достоевский реалистом, утверждающим правду жизни, или фантастом и мистиком, чьи романы не более чем мучительные сны падшего человека? Ответ на этот вопрос не лежит на поверхности, а требует непредвзятого анализа, без которого истина не может быть очевидной. Прежде всего необходимо разделить понятия реализм и натурализм, которые часто отождествляют. Натуралистами называют исследователей природы, естествоиспытателей, а также литераторов, стремящихся только к внешне точному, механическому копированию действительности. Натуралисты изучают действительность не в её подлинности, а через создание её мысленных или художественных копий. Однако всякая копия – мёртвый снимок живой действительности, подобно фотографии. Поэтому не только натуралистическая литература, но и европейская наука не способны отразить живую душу мира и, следовательно, далеки от подлинного реализма и столь же далеки от истины. «Истину, непосредственную реальность своего ограниченного бытия, ищут герои Достоевского; истину, непосредственную сущность вселенной, ищет сам художник – Достоевский. Он реалист и весьма последовательный реалист: ведь он всегда доходит до той крайности, до того предела, где каждая форма так таинственно уподобляется своей противоположности, что эта действительность всякому обыденному, привыкшему к среднему уровню взору представляется фантастичной. «Что бы вы ни изобразили, всё выйдет слабее, чем в действительности», – говорит он сам».1

Вместе с тем реализм Достоевского трудно поддаётся объяснению, поскольку весь соткан из противоречий. Натурализм, при всей своей ограниченности, опирается на науку, стараясь быть столь же точным, как математика. Его методы – наблюдение, изучение, эксперимент. Достоевский, казалось бы, использует эти же методы. Однако наблюдение, а потому и изучение у натуралистов – чисто внешние и потому поверхностные. Достоевский же вторгается в сферы сверхъестественного и потому гораздо глубже проникает в сущность вещей. Поскольку же для большинства исследователей, а тем более читателей романов Достоевского, сфера сверхъестественного совершенно закрыта, Достоевский воспринимается более фантастом, чем реалистом. Но сочинения великого мастера чрезвычайно привлекательны и имеют многочисленных почитателей. Это, впрочем, не является подтверждением их реалистичности, а доказывает только то, что людям нравится фантастика и детектив, демонстрирующие почти неограниченные возможности человеческого интеллекта. Поэтому открытым остаётся вопрос, насколько вторжение Достоевского в сферу сверхъестественного является оправданным и реалистичным, не является ли оно чистым вымыслом сочинителя? Если бы опора на сверхъестественное не имела под собой реальных оснований, а была бы только чисто литературным методом, направленным на повышение занимательности повествования, можно было бы говорить о вымысле, оторванном от жизни. Однако у Достоевского это не литературный приём, а исследовательский метод, и не искусственный, но продиктованный самим предметом исследования, которым является человек и его жизнь в обществе. Достоевский вполне доказательно убеждает, что сверхъестественное – не лишнее в человеке, а нечто устойчивое и необходимое, без чего не может быть самого человека, принадлежащего двум мирам: посюстороннему и потустороннем, из которого человек вышел и в который возвратится. Потустороннее – это часть объективной реальности, нуждающаяся в исследовании, и без такого исследования реалист обречён быть натуралистом, «фотографом», не способным понимать реальную жизнь, за внешними «фотогеничными» событиями мира видеть их подлинный смысл. Пример Достоевского показывает, что большинство исследователей человека и социального мира гоняются именно за «фотогеничными» событиями, способными группироваться в ясные и логически безупречные, но бесплодные научные теории или литературные произведения. Не случайно большинство героев Достоевского абсолютно «не фотогеничны». Достаточно вспомнить такие персонажи, как генерал Иволгин, Свидригайлов, Мармеладов, Фёдор Карамазов и его убийца Смердяков и множество других. Даже городские пейзажи имеют не привлекательный, а отталкивающий вид, в то время как изображение природы Достоевского вообще не интересует. Впрочем, Достоевского можно назвать и художником-пейзажистом, но его пейзажи – человеческие души, ибо он рисует человека не как плотское тело, а как бесплотную душу, и потому изображение конкретного человека у Достоевского – не портрет, а именно пейзаж. И эти пейзажи в эстетическом смысле прекрасны даже в своей трагичности и кажущейся на первый взгляд непривлекательности. Привлекают читателей они прежде всего мистической наполненностью. «Всё он мистически познаёт изнутри. Ему достаточно намёка, чтобы крепко зажать в руке весь мир. Достаточно взгляда, чтобы этот мир стал образом. Ему не приходится много рисовать, тянуть обоз подробностей. Он рисует волшебством».1

Философское и литературное творчество Достоевского советские критики поспешили объявить идеализмом с религиозным оттенком. На самом деле творчество Достоевского не укладывается в привычные рамки. По некоторым формальным признакам Достоевский – субъективный идеалист, по другим признакам – идеалист объективный, но иногда склоняющийся к материализму. Достоевскому даже в романах свойствен философский поиск, и он, по общему мнению, гораздо больше вопросов поставил, чем на них ответил. При этом он всегда оставался на почве реализма. «Потрясающий реализм» Достоевского особенно проявился в его художественном творчестве, которое, тем не менее, воспринимается неоднозначно. Не поняли и не приняли творчество Достоевского такие разные люди, как В.И.Ленин и Владимир Набоков.

Ленин видел в Достоевском реакционера и противника общественного прогресса. Набоков утверждал, что Достоевский прежде всего – автор детективных романов. Подобное утверждение возможно только при полном непонимании мировоззренческой глубины литературных произведений Достоевского. Так называемое «копание в душах людей», которое осуждает Набоков, для Достоевского так же неизбежно, как аналогичное «копание» хирурга в теле больного. Не случайно большинство героев Достоевского душевнобольные, многие сходят с ума, но это потому, что больно общество, их породившее, а именно больное общество является предметом анализа Достоевского. Человек – последний, неделимый атом общества. Анализируя эти «человеческие атомы», Достоевский анализирует и социальную материю, из этих атомов складывающуюся.

Своих героев Достоевский характеризует не через описание их внешнего облика и окружающего их ландшафта, как это принято у «обычных», в том числе великих писателей, а через ситуации, через нравственные конфликты, психологические реакции и внутренние переживания. Он признаёт только нравственный ландшафт и ландшафт идей. Казалось, – отмечает Набоков, – самой судьбой ему было уготовано стать величайшим русским драматургом, но он вступил не на свою стезю и стал писать романы. Достоевский и есть великий драматург, но его драмы – это драмы идей и трагическое столкновение мировоззрений, наполненное неизбежными человеческими жертвами. Набоков возмущается «гнусным убийцей» Раскольниковым и не в состоянии понять великой мысли Достоевского, что мы все в той или иной степени убийцы, по крайней мере – соучастники. Одни убивают себе подобных осознанно, другие делают это по неведению, третьи – равнодушно растоптав упавшего и уйдя не оглянувшись. Убить ведь можно не только топором, но и словом, и даже бездействием.

С точки зрения Набокова, Достоевский пренебрегает законами искусства. «Искусство – божественная игра. Искусство божественно, ибо благодаря ему человек максимально приближается к Богу, становится истинным, полноправным творцом. Вместе с тем – это игра, поскольку оно остаётся искусством лишь до тех пор, пока мы помним, что в конце-то концов перед нами всего лишь вымысел и что на сцене, к примеру, умирают не взаправду».1 Но такая трактовка искусства противоречит не только взглядам Достоевского, но и истине. В акте творения ещё нет ничего божественного, поскольку творить можно всё что угодно, в том числе и неугодное ни Богу, ни человеку. Искусство несёт в себе божественное содержание через заключённый в нём нравственный потенциал, который усиливается через творчество. Кроме того, в подлинном искусстве не играют, а именно живут. Художник, исполнитель тратят свою нервную энергию, свою кровь. Достоевский как раз и выступает против поверхностного взгляда на искусство, которого не сумел избежать Набоков.

Городские пейзажи Достоевского так же наполнены мистической, таинственной жизнью, как и пейзажи человеческой души. «Также обыкновенны в романах Достоевского сопоставление реального и мистического. Тесные переулки близ Сенной; летний Петербург, вонючий и пыльный; полицейский участок с квартальными; бедность, разврат, та самая серая и пошлая обстановка большого города, которую мы привыкли видеть каждый день, – всё это делается вдруг призрачным, похожим на сон. Автор проникнут чувством тёмного, таинственного и рокового, что скрывается в глубине жизни. Он нарочно вводит в рассказ трагический элемент Рока посредством постоянных совпадений мелких случайностей... Великий реалист и вместе с тем великий мистик, Достоевский чувствует призрачность реального: для него жизнь – только явление, только покров, за которым таинственно непостижимое и навеки скрытое от человеческого ума. Как будто нарочно, он уничтожает границу между сном и действительностью. Некоторые фигуры, впоследствии яркие и живые, выступают сначала, как будто из тумана, из сновидения... Эти особенности творчества придают картинам Достоевского, несмотря на будничную их обстановку, мрачный, тяжёлый и, вместе с тем, обаятельный колорит – как будто грозовое освещение. В обыкновенных мелочах жизни открываются такие глубины, такие тайны, которых мы никогда не подозревали. Нельзя не упомянуть ещё о городских пейзажах Достоевского. Он рисует их очень поверхностно, лёгкими штрихами, даёт не самую картину, а только настроение картины... Без всяких описаний Петербург чувствуется за каждою сценой романа... Достоевский понимает поэзию города. В шуме столицы он находит такую же прелесть и тайну, как другие поэты в рокоте океана; они убегают от людей в «широко-шумные дубровы» – он бродит, одинокий, по улицам большого города; они глядят с вопросом на звёздное небо – он смотрит в раздумье на осенние туманы Петербурга, озарённые бесчисленными огнями. В лесах, на берегу океана, под открытым небом все видели тайну, все чувствовали бездны природы, но в наших унылых прозаических городах никто, кроме Достоевского, не чувствовал так глубоко тайны человеческой жизни. Он первый показал, что поэзия городов не менее велика и таинственна, чем поэзия леса, океана и звёздного неба».1

Осенние туманы Петербурга, озарённые бесчисленными огнями – это не настроение автора, а настроение города с его мистической атмосферой, в которую таинственные и прекрасные здания погружены как в морские волны и образуют некое «подводное царство», или «царство не от мира сего». И жители этого необыкновенного города оказываются обитателями мистического «града Китежа», ушедшего под воду. Эта мистическая атмосфера – атмосфера греха, ибо все многовековые грехи России сконцентрировались в её столице, восхотевшей стать не Россией, а Европой. И в этом роковом городе бушуют не только природные стихии в виде наводнений, но и стихии человеческих пороков, подобные разрушительным океанским цунами, и разрушают они души человеческие, становящиеся не только порочными, но и преступными. Срывая все внешние покровы человека, они обнажают его больную душу, мечущуюся и страдающую. И этот разоблачённый «подпольный человек» вынужден жить в лихорадочном бреду. Именно сгустившийся туман атмосферы греха, а не общественные отношения, формируют людей такими, какими находит их Достоевский. Удивительно, что он находит их прекрасными, поскольку они не виноваты в своей неправедной жизни, как не виноваты рыбы в том, что им приходится дышать не лёгкими, а жабрами. Они стали заложниками, но не социальной системы, а именно атмосферы всеобщего греха, сгустившейся над русско-европейской столицей. Поэтому описывающие эти внутренние мистические процессы романы Достоевского столь же эстетически совершенны и прекрасны в своей трагичности, как и трагедии Эсхила. Однако, в отличие от Эсхила, у Достоевского нет трагической безысходности, поскольку его драматические коллизии проникнуты православным оптимизмом, непонятным европейскому обывателю, ожидающему неизбежной гибели греховного мира. Достоевский безусловно верит в возможность воскрешения погибших душ и в их способность изменить окружающую мистическую атмосферу.

Следует отметить, что погружённость человеческих душ в окружающую мистическую атмосферу – не вымысел Достоевского, а сама реальность, которая не может не быть мистической вследствие сверхматериальной природы человека. Именно это обусловливает мистический реализм Достоевского. «Итак, преднамеренно, а не случайно всякий образ у Достоевского обрисовывается сперва в неясных, как бы призрачных очертаниях. В его романы вступаешь как в тёмную комнату. Виднеются лишь контуры, слышатся неясные голоса, и сразу не определишь, кому они принадлежат. Лишь постепенно привыкает, обостряется зрение; и тогда, будто с картины Рембрандта, из глубокого сумрака струятся тонкие духовные флюиды. Лишь охваченные страстью, выступают из мрака люди. У Достоевского человек должен воспламениться, чтобы стать видимым, его нервы должны быть натянуты до предела, чтобы зазвучать: «Тело у него создаётся вокруг души, образ – только вокруг страсти». Только теперь, когда они как бы подожжены, когда они приходят в это удивительное лихорадочное состояние... выступает на сцену его демонический реализм, начинается волшебная охота за подробностями... Каждое движение пластично выделяется, каждая мысль становится кристально ясной, и чем крепче опутаны загнанные души сетью трагизма, тем ярче они освещены внутренним огнём, тем прозрачнее становится их сущность... именно там, где другие художники умолкают, где они, точно ослеплённые сверхъестественным светом, отводят взор, – там реализм Достоевского обнаруживается с наибольшей яркостью».1

Торжество интуитивного реализма Достоевского над программным натурализмом имеет свои истоки в Священном Писании, которое он считает не только Откровением Божиим, но и самым реалистическим художественным произведением. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Всё чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В нём была жизнь, и жизнь была свет человеков; И свет во тьме светит, и тьма не объяла его... И Слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, как единородного от Отца».2 Именно в этих словах следует искать ключ к непревзойдённому реализму Достоевского. Бог – «автор» Слова, ставшего миром. Человек также наделён даром слова, которое, как утверждал Гоголь, будучи произнесено, становится частью реальности, заново пересотворяя человеческий мир. В этом Гоголь видит опасность для самого мира, ибо произнесённое слово приносит не только благодатные, но и отравленные плоды. В «Завещании» Гоголь пишет: «Стонет весь умирающий состав мой, чуя исполинские возрастания и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не прозревая и не слыша, какие страшилища от них подымутся».1 Отсюда видно, что для Гоголя бережное обращение со словом составляло немалую проблему, которую ему далеко не всегда удавалось разрешить. Достоевский, и об этом нигде не говорится, учёл печальный опыт своего великого предшественника и добился идеального обращения со словом, конструируя из слов свой собственный мир, являющийся точной копией реального мира и открывающий в мире людей те тайные свойства, которые сами люди не замечали. Бережное отношение к слову и бережное отношение к миру было для Достоевского одним и тем же. «Таинственное орудие, которым Достоевский проникает в глубь людей, это – слово... Его люди – тени и призраки, пока не заговорили. Слово – влажная роса, оплодотворяющая их душу: какие-то фантастические цветы показывают свои краски, свою оплодотворяющую пыльцу. В спорах они разгораются, пробуждаются из своей душевной дремоты... Он вымаливает слово у них из души, чтобы схватить самую душу... Мировая литература не знает более совершенных пластических творений, чем речи героев Достоевского... за высказанным словом всегда слышится подавленный резонанс: это бьют волны скрытого душевного прилива... И этот гениальный реализм духовного слуха сопровождает его на всех таинственных путях слова... В парах кипучей речи возникает душа, из души постепенно кристаллизуется тело. Совершенно незаметно сквозь дым слов... встаёт в романах Достоевского видение телесного облика говорящего. Если другие создают образ прилежной мозаикой, красками, рисунком, то у него образ – сгущение слова».2 Слово Достоевского несёт в себе свет Божественной истины, и эта истина освещает неприглядную действительность, открывая, или высвечивая в ней крупицы Божественной благодати. В связи с этим Достоевский выявляет два пласта жизни: самую жестокую, холодную и грязную действительность и самые благородные и возвышенные мечты о Царстве Небесном. Его герои, а вслед за ними и все мы, во всём земном непостижимым образом ощущают божественное, в обыденном – возвышенное, в реальном – потустороннее. В отличие от Гоголя, в героях Достоевского присутствует не умертвляющая пошлость, а взрывоопасная смесь порока и добродетели, подобно физической материи и антиматерии. При столкновении этих двух непримиримых и несовместимых противоположностей происходит аннигиляция, взрывающая человеческую душу с освобождением огромного количества как бы «внутриядерной энергии», которую люди пока не научились использовать «в мирных целях», отчего неуправляемые стихийные силы первобытного хаоса сметают всё на своём пути, порождая тяжелейшие человеческие трагедии. Чтобы обуздать эти могучие силы, необходимо обращение к Богу, с которым, однако, люди не торопятся. Достоевский верит, что русский человек справится с этой глобальной проблемой, вопрос только в том, когда и при каких условиях. Очевидно, произойдёт это не раньше, чем чаша человеческих страданий будет переполнена. Это обнадёживает, но и страшит, поскольку показывает, что великие страдания ещё впереди. Гром ещё не грянул, но «пока гром не грянет, мужик не перекрестится», – гласит народная мудрость.

Ясновидящий, мистический и даже космический реализм Достоевского, но не демонический, как это ему пытаются приписать, наполнен неземной по своей силе страстью, мученичеством и героизмом. Объяснение этому можно найти в Откровении Иоанна Богослова, а именно в обращении Господа к Лаодикийской церкви: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: «я богат, разбогател и ни в чём не имею нужды»; а не знаешь, что ты несчастен и жалок, и нищ и слеп и наг».1 Смысл этого высказывания в том, что христианство бывает в двух качествах: холодное и горячее. Холодное – византийский аскетизм, проповедующий умерщвление плоти ради спасения души («трансцендентный эгоизм»). Именно в этом варианте христианство пришло на Русь. Горячее – народное православие, которое высоко ценил Достоевский за его горячую любовь к Богу и готовность в любой момент принести себя в жертву ради Христа и по Его примеру. Холодный вариант православия требует немалой силы духа, но не жертвенности, ибо жертвенность несовместима с эгоизмом. Горячий вариант по силам русскому богатырю, каким является русский мужик, подлинный источник великой русской культуры. Тёплый вариант – христианство периода упадка, перерождающееся в безбожие с красивым названием «атеизм». Таково европейское христианство. Достоевский прямо говорит, что европейский атеизм является порождением католичества, утратившего былой романтизм крестовых походов. Европейцы считают, что они богаты и ни в чём не имеют нужды, в том числе и в Боге. И в этом видит Достоевский нищету, слепоту и наготу европейской цивилизации.

Именно опора на народное русское православие сделало Достоевского великим русским мыслителем, виртуозно владеющим методом духовного реализма с его пророческими возможностями. Даже европейские критики, не понимающие сути его пророчеств, не могут не преклоняться перед силой его недосягаемого реализма. «Ни одной ошибки, ни одного противоречия внутренней правде. Он воздвигает художественные здания разума и ясновидения, необъятные и непоколебимые... бесподобная умственная архитектоника, безошибочная, как математика, и пьянящая, как музыка. Высшие силы разума и духовной зоркости рождают здесь новую истину, глубину, какой ещё не знало человечество. Но всё же – вопрос требует ответа, – почему, невзирая на сверхъестественную полноту действительности, творчество Достоевского, глубоко земное, производит на нас неземное действие, словно мир, расположенный рядом с нашим миром или над ним, но не наш мир? Почему, переживая в нём самые сокровенные наши чувства, мы всё же словно чужие в нём? Почему во всех его романах горит какой-то искусственный свет и пространство его – будто призрачное пространство? Почему этот крайний реалист кажется нам скорее сомнамбулой, чем изобразителем действительности? Почему, несмотря на всю горячность, даже пламенность, в них вместо плодотворного солнечного тепла чувствуется какое-то причиняющее боль северное сияние, кровавое и ослепительное? Почему мы ощущаем это бесконечно правдивое изображение жизни не как самую жизнь? Не как нашу собственную жизнь?».1 Ответ прост: потому что душа европейского обывателя не принимает русскую правду Достоевского даже тогда, когда убеждается в её доказательности и неопровержимости, в её жизненной силе. Достоевский изображает русский мир, находящийся географически рядом с европейским миром, а духовно – над ним, причём на недосягаемой для Европы высоте. Герои Достоевского выходят за границы реальности в её европейском понимании, но остаются внутри реальности России, которая не имеет границ, ибо устремлена в бесконечность. И эта бесконечность не вне, а внутри русского человека. Поэтому судьбы русского человека не вне его, например, в Европе или где-нибудь ещё, а внутри него, в собственной душе, вмещающей в себя весь Божий мир. Отсюда – отмеченная Достоевским всемирная отзывчивость русской души и мистические основы её космической мощи. Поэтому герои Достоевского – люди нового начала мира. В каждом заново рождается мир и каждый сам превращает свой временный внутренний хаос в вечный божественный космос. Это напоминает рождение великолепной бабочки, устремлённой к свету, из неприглядной гусеницы, прячущейся от солнечного света. Каждый подлинно русский человек чувствует себя подобной безобразной гусеницей и каждый мечтает стать бабочкой, и каждый предчувствует, что в нём заложено совсем не то, что кажется. «Они хотят знать, кто они, и потому ищут границы. Одни перегревают и охлаждают себя, чтобы познать крайние пределы своего «я» и прежде всего – измерить собственную глубину. В своих наслаждениях они возносятся к божеству, опускаются до уровня зверя, – но всегда с одной целью: определить в себе человека... Но чем больше они неистовствуют в излишествах чувственности и мысли, тем скорее они приближаются к себе и, чем больше стремятся погубить себя, тем вернее находят себя. Их печальные вакханалии – лишь судороги, их преступления – схватки саморождения. Разрушая себя, они разрушают лишь оболочку, скрывающую внутреннего человека, и достигают спасения души в высшем смысле слова. Чем больше их напряжение, чем больше они извиваются и корчатся в муках, тем больше они бессознательно способствуют акту рождения. Ибо только в самой жгучей боли может появиться на свет новое существо. Нечто огромное, необычайное должно прийти освободить их, какая-то могущественная сила должна стать повитухой в самый тяжёлый час; на помощь должна явиться милость, всеобъемлющая любовь. Необычайное деяние, преступление, преображающее в отчаяние все их чувства, нужно, чтобы породить чистоту. И тут, так же как и в действительной жизни, всякое рождение окаймлено смертельной опасностью. Самые крайние силы человеческой природы, смерть и жизнь, тесно сплетаются в этот миг».2 Достоевский показывает, что в России рождается не только новый человек и юная нация, но новое человечество, в котором будет господствовать любовь, всеобщая гармония и религиозное братство. Европейцам эти идеи Достоевского не нравятся, поскольку вскрывают порочность и бесплодность европейского эвдемонического прогресса, ведущего человечество к гибели.

Предметом философских исследований Достоевского является человек. Эта бесспорная истина тем не менее нуждается в конкретизации. Прежде всего необходимо уточнить: чем является для Достоевского человек как предмет исследования, что ищет и находит Достоевский в человеке? Вопрос далеко не однозначный, учитывая сложность феномена человека. Человек не является неделимым атомом, а складывается из великого множества слоёв и оболочек, связанных с биологическим, социальным и даже космическим его бытием, за которыми очень трудно разглядеть подлинное духовное ядро человека. Очень часто за всеми этими слоями человек не может найти самого себя. Достоевский «разоблачает» человека, снимая с него, как одежду, слой за слоем, чтобы добраться до самой сути. При этом Достоевский вынужден исследовать не только самого человека, но и все его внешние и внутренние связи. Поэтому через человека он выходит в сферы антропологии, философии истории, этики, эстетики, философии религии и т.д. И всегда в центре этих исследований остаётся человек. При этом Достоевский по праву признан непревзойдённым бытописателем. Однако бытописание у Достоевского – всего лишь фон, на котором разворачиваются события из жизни духа, большей частью падшего духа, ибо человек и есть падший дух, но, по свидетельству Достоевского, дух, жаждущий воскресения.

«Достоевский дорог и близок нам не только как великий художник, не только как бытописатель, закрепивший в незабываемых образах свои проникновенные наблюдения над окружающей жизнью в её последних метафизических глубинах, не только как тончайший психолог-сердцеведец, раскрывавший, обнажавший с недоступною подражанию яркостью и чёткостью сокровенные внутренние движения человеческой души – здоровой и больной, и праведной, и грешной... Прежде всего и более всего Достоевский был гениальным мыслителем – философом и богословом. Творческие образы неугасимо кипели в его душе и в них он созерцал и постигал тайны творения... Всё творчество его есть грандиозная мифологема... Один Достоевский был достаточно мощен, чтобы раскрыть философские теоремы в образах, и его образы не сохли, не мертвели, оставались яркими, живыми и естественными. Трудно подвести произведения Достоевского под какую-нибудь из обычных рубрик литературной классификации. Это, конечно, не романы и не повести. Но это и не драмы, как бы ни были трагично-действенно задуманы и построены его рассказы. Лучше всего назвать их религиозными легендами. Всюду, всегда здесь чувствуется два плана, – здешний и тамошний, земной, всякому человеческому взгляду доступный; и горний, куда достигает лишь просветлённый взор в редкие минуты благодарного озарения».1 Произведения Достоевского – это глубочайшие философские и религиозные исследования, но исследования не быта, а метафизического бытия русского человека. В этом смысле легенды и мифы, предложенные на суд читателя, являются удачным воплощением исследовательского метода Достоевского. Этот метод можно определить как «православная диалектика». Суть его заключается в том, чтобы рассматривать мир не в его обыденной повседневности, а в его тварности, именно как творение Божие, хотя и трагически искажённое грехом. Главная мысль христианства есть любовь, но в греховном мире она может реализоваться только через диалектику борьбы. «В жизни Достоевский видит и подмечает не только внешние сцепления эмпирических причин и следствий, не только воздействия среды, окружающих людей, переживаемых случайностей на судьбы и мысли человека, не только естественную игру страстей – он видит «как дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей». И в эту таинственную, страшную тяжбу неотступно всматривается и как бы про себя шепчет в трепете и дрожи о том, что ему открывается».1

Отсюда – непримиримая борьба противоположностей, которой проникнуты произведения Достоевского. Его пульсирующая мысль «всё время движется в линиях антиномизма, его положительные построения имеют рядом с собой острые и решительные отрицания, но такова уже сила и высота мысли его. Редко кто из русских мыслителей так чувствовал диалектические зигзаги в движении идеи... Но и антиномизм Достоевского коренится в его религиозном же сознании и вне этого религиозного сознания невозможно даже оценить антиномизм в его основаниях у Достоевского».2 Впрочем, антиномизм как исследовательский и изобразительный метод не придуман Достоевским и не взят у немецких диалектиков, а извлечён прямо и непосредственно из жизни, из российской действительности и из собственного сердца, т.е. сердца русского человека, ибо каковы люди, такова и действительность, какова действительность, таков и метод её постижения.

Антиномичность российской действительности Достоевский ощутил прежде всего на примере религиозного кризиса, охватившего русскую интеллигенцию в XIX веке. Мощным катализатором религиозного кризиса интеллигенции стала мировоззренческая полемика Белинского и Гоголя, обострившая в среде интеллигенции чувство вины образованного общества перед необразованным народом. Вина, действительно, была, и заключалась она в отрыве интеллигенции от родной почвы, от православной соборности. Интеллигенция же, переоценив своё значение для России, решила иначе: вина её в том, что, приобщившись к европейскому просвещению, она ничего не сделала для того, чтобы поднять тёмный народ к высотам просвещения и культуры. Чувство вины перед народом – это религиозное чувство, но искажённое, при котором вина перед народом заменяет вину перед Богом. Мировоззрение интеллигенции осталось христианским, но опять-таки искажённым: усилилось желание жить свято, но святостью стали считать не отшельничество, не уход от мирской суеты, а «крестовый поход в народ» с целью спасти народ от невежества и нищеты, освободить его от непосильного гнёта светских и церковных властей. Это воспринималось так же, как «спасение гроба Господня от неверных». Не народ интересовал «пробудившихся от религиозной спячки» интеллигентов, а свой собственный религиозный экстаз, требующий «новой религии», религии не бесплодной мечты, а немедленного действования, и именно революционного, освободительного. «То была подлинная драма растущей и выпрямляющейся души, то были муки рождения больших дум и тревожных запросов сердца», так рассказывает один из участников этого хилиастического похода. «Я видел не раз, как молодёжь, отправлявшаяся уже в народ, читала Евангелие и горько рыдала над ним. Чего она искала в Евангелии?.. Какие струны её души были так задеты «благой вестью»?... И как ни далека была и бывала тогдашняя религиозность от подлинной «Благой Вести», искренность чувства и д