Реферат: Пир на горе демавенд

Пир на горе Демавенд



Клим Муратов


ПИР НА ГОРЕ ДЕМАВЕНД


генеральный прогон ледяного абсурда


ОГЛАВЛЕНИЕ


Глава I. На рубежах . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 3


Глава II. В гостях у Румяной Птицы . . . . . . . . . . . . . . . . . 13


Глава III. Горы Луджистана . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 24


Глава IV. Город у моря . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 43


Глава V. Ворота в Джунгосарию . . . . . . . . . . . . . . . . . . 61


Глава VI. Слишком много крови . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 85


Глава VII. Сверхсекретное задание . . . . . . . . . . . . . . . . . 95


Глава VIII. Ужесточение игры . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 113


Глава IХ. Серпантины Намлинга . . . . . . . . . . . . . . . . . . 133


Глава Х. В заоблачных высях . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 148


Глава I. На рубежах

^ Морской старт

Нельзя заливать глаза рутиной: наступит момент - и тайский массаж уже не поможет. Смещением, уступом - одно от другого - не хочешь, а придётся - отделять секундами и шагами.


Порф-Ирий, Илл-Арион, Фло-Рентин - трудно найти более забытые имена, а мы и не будем искать. Тайна их рождения, автобиографии, написанные неровным почерком, изображения четыре на шесть без уголка - наверняка, пылятся сейчас в секретных архивах, которые откроют через полвека, если не будет плановой утечки.


Дробность имён легко (и трудно) объяснима: возможно, это была их редкая способность находиться сразу в двух местах одновременно, но требуются доказательства таких талантов или их подробное представление публике.


Может быть, внешние обстоятельства вытащили из них их двойственность. Но кто поручится за то, что внутри только два, а не три и не четыре полюса - и где тот Амудсен, который достигнет их первым.


Завязки повествования еще нет, но его нерв пытается обозначиться, выйти вперёд как браво-наивный солдат, который ходит пока без синяков доброжелательных внушений - из строя лучше не высовываться.


Почему герои представлены и заявлены вместе (уплотняй, сгущай аморфную мысль) - сейчас это только предположение: они готовы разбиться в лепёшку, чтобы не оплошать - честь дороже славы - хотя сомнения остаются.

^ Так войну не выиграть

Вот мы и вернулись к морскому старту - с опозданием, которое и длилось-то всего несколько мгновений. Возвращение не планировалось - а мы всё-равно вернулись.


Но почему всё время - мы, да мы. Так ведь хочется во всём поучаствовать - даже полетать на взорвавшейся и упавшей ракете.


Это уже не любопытство, а страх - пропустить валокординовый эффект развалившегося на части поражения.


Нитроглицерин, корвалол, валидол, нашатырный и просто спирт - весь борт заполнялся больничными запахами и удручением, которым никто не хотел делиться.


Наши герои были одни из многих, кто испытывал сейчас разочарование. Это было странное единение - ложной, предательской мыслью: "Нам уже никогда не подняться".


Эта мысль была на редкость несправедливой, но пряталась в героях с рождения - даже почти безоблачное детство омрачалось червоточиной ущемлённого самолюбия. И эту червоточину надо было чем-то залепить - залить, залатать.


Рен (это наш герой Рентин) по своей обычной привычке связывать, переплетать одну беду с другой - не преминул воспользоваться ситуацией и выдал (казалось бы, не по теме) новую сентенцию: "У нас-то и содержание отстаёт от названия, и когда догонит его - неизвестно".


Всё ждёте сюжет: он сам найдёт нас - и очень скоро.


^ Брестская крепость

Чтобы выиграть войну: о войне - разговор особый. И его не начнёшь с парада на красавице-площади - не с танков, поедающих брусчатку, не с бутафорских грузовиков, перевозящих ретроистинных героев.


Можно - с оазиса: на каждой улице десятки, сотни щитов с красными звёздами, с жёлто-чёрными ленточками - с памятью, в которой можно остаться навсегда (но нужно ли).


Ари родился на берегах Буга (это плановая утечка?) и выбирал профессию из-за этих щитов (это он додумал позже, так ему хотелось думать).


Может быть, и не было в прошедшем времени ничего светлого, кроме той победы. Эта мысль, как жаркий асфальтовый каток, периодически наезжала на каждого из трёх наших героев.


На пропитанном этиловыми испарениями морском старте - такая крамольная мысль была ведущей. Как и желание самим вкусить триумф богини Ники - вопреки падающей булаве.


Война должна быть (и будет) победоносной - пафос и спирт неразделимы. Только усталость от многовыпитого может притормозить воодушевление, но его флаг останется поднятым и на следующее утро.


Ир, Ари и Рен уже крепко держали в руках древко с развевающимся полотнищем будущих салютов. Это не ускользнуло из внимания чуткого Штаба: ему оставалось только придумать - куда и зачем.


"Рен, очнись - посмотри, мы уже догнали название!"

Службисты

Представление героев - чем не ярмарка невест: белила, румяна, помада - всегда хочется выглядеть (и заходить) с парадной стороны.


Даже самую яркую личность можно растворить в служебной специальности, если эта личность осознаёт, что такое долг. Пятиконечная эмблема осталась, но новое поколение служивых людей была как-то ближе по духу к тем, кто отплывал в изгнание на последних пароходах белого барона. Долг уживался в них с раскрепощённостью, но со свободой пришла и печаль, словно они оставили юность до срока. Серьёзность и драйв, задумчивость и смешливость: грани характеров, забывших, что такое примитивность, открывались постепенно, но пока проще привязать их к одной из ступенек служебной иерархии.


Ирий - щелкопёр, Арион - филёр, Рентин - толмач: современные названия их специальностей так сухи, так скучны, так затасканы беспардонной бульварной прессой, что поневоле хочется обратиться к более свежим словам, не затёртых клиповой мелкотравчатостью.


Нашим героям и самим надо будет привыкнуть к новым словам, к которым они теперь привязаны. Но - их гибкий ум справлялся и не с такими проблемами.


Привыкнуть-то можно, а вот обжиться в них - на это нужно время. А времени у нас сейчас хватает - пока Штаб напряжённо думает, как смыть ракетоносный позор.


Так, кто же будет первым? Пожалуй, Рен: он самый изворотливый - наш Фло (не забыли - Фло-Рентин) ужом проползёт сквозь лесную чащу и преодолеет скалистые горы.


Ну, наконец-то - вот и первые горы на нашем пути. Не Демавенд, конечно: намного ниже и не так морозно.

Малахит

А про морозы зря так сказал: в малахитовой стране уже в ноябре треск стоял по лесам да по скалам.


Аль не рассчитал что-то Тимофеич, да понадеялся на авось. Вот только льдом сковало реку, а у них челны - не сани.


Толкователь слов - чужих, инородных, кочевных - быстрых и жгучих как их стрелы, крепких и твёрдых как удары копыт их низкорослых лошадок.


Налетят как ветер, сожгут, что смогут, погубят души: а своих-то у них нет, тёмные люди, без веры, без традиций - нехристи, одним словом.


А Фло вынужден толмачить, касаться, трогать слова их поганые, которые пахнут немытым полгода телом да конским навозом.


Устав от тяжести челна, который они тащили вверх по скалам, Фло закипал злобой, как вода в котелке. Что-то не видно тех сокровищ, которые сулили им в этих скалах. Они первопроходцы, а значит, всё по верхам, без вгрызания в камень, в руду - в сердцевину местной природы и здешней жизни.


Много чего говорили до похода: про русалок в горных речушках - волооких, русовласых, полногрудых и влажногубых. Огонь по чреслам - тлеющий бикфордов шнур - есть чему взрываться, есть куда лететь.


Мороком знойных желаний - весь голод не утолить, есть еще душа, которая подхватит упавшую песню - когда увидит чудо. Когда перед ней распахнутся бескрайние, безмерные, плавные просторы Замалахитья.


Ради этой песни, ради этих слёз - ничего не жалко, ничего не страшно - ближе к Небу на один шажок.


"Рен, ты опять грезишь, выйди из каюты, подыши свежим воздухом - кругом океан небесных сапфиров, да чары ночного солнца. Чары, ты слышишь, чары".

Похмелье

Нет ничего гаже такого вот похмелья: не с радости и не с горя, а с досады и со стыда. Будто не ты это вовсе, а твоя жалкая, бесхребетная, сушняковая тень.


Ари, красавчик, хорошо, что заначил ящик Миллера, чтоб мы без тебя делали, друг наш припасчивый.


Серая лирика протрезвления ходит под руку с мужской жестокостью - возьмём того же красавчика Ари. "Ну, не подстрелили тебя твои стрельцы", - Арион мог быть и беспощадным, и холодным: особисту бывает не до сантиментов. "И это друг называется", - опешивший от неожиданности Рентин проглотил, но не забыл насмешку.


Самый вдумчивый: Ирий следил за тем, чтобы пустяковый конфликт не перерос во что-то большее, когда обидные слова никаким пониманием уже не раздробишь.


Запоздалый ответ не озвучишь: "А сам-то, а сам, вспомни, как ты поступил с Гапоном". Рен не хотел лишний раз показывать друзьям свою детскую обидчивость: они знали о ней - и могли укусить, не со зла, по-дружески, но что это меняло для него. Ах, щепетильность, щепетильность - это же всего лишь слова.


Рен опять стал тормозить - и Фло подскользнулся на обледенелой мостовой. Тогда они с Иллом охраняли защитника пролетариев: кто же мог знать, что всё так обернётся.


Морской старт был растревожен неудачей, а тут еще поход к батюшке-царю: не вовремя всё это, не вовремя.


Ирий внимательно смотрел на Рентина: тот нуждался в поддержке. Рен бросил ответный, виноватый взгляд на Ира: вот на кого всегда можно положиться.


Не заскучали? А в Штабе не могли на что-то решиться: война - дело серьёзное.

^ В подворотне

В январе тоска гложет как голодная собака пустую косточку. И только стужа держала людей в тонусе: раскисать не получается - замёрзнешь.


По двенадцать-четырнадцать часов рабочий день - уж путиловцам точно было не до тонких материй. Это господа копаются в себе в надежде что-то найти - их бы в литейный цех.


"Да, что ты всё часы считаешь-то - сколько мы рук своих оставили в прессах да станках", - это был нагнёт, ведь завтра выступаем, надо как-то себя взбодрить.


Жалость к себе они понесут к Николаю - со знамёнами, с хоругвями, с иконами - с очищенной, отмытой душой.


Ари и Фло ёжились от простых, пролетарских слов - и не верили, что всё это кончится добром - но верить хотелось.


Чем можно убить веру - попробуйте пулей: вспышка, толчок в грудь - и много, много света.


У моста колонну ждали - мёрзли, мялись, кручинились солдаты - подневольные статисты, и не мечтающие о главных ролях. "Целься, пли", - слов-то всего ничего, да и то чужие, а славы - дурной славы - на века. Плохой, бездарный спектакль - а крови, сколько крови.


Илл и Фло тащили обмякшего попика подальше от красного снега: у них был приказ - спасать главного. "Что ж ты, подлюка, прятался за бабьи спины", - в подворотне Илл дал волю своим чувствам и хлестал Гапона по щекам, пытаясь вдохнуть в него отвагу. Но тот уже ничем не напоминал нового мессию - страх сожрал его с потрохами.


Фло никогда не видел слёз Илла (кремень, а не человек): увлажнившиеся глаза друга нарушили, уничтожили беспристрастность Фло. От обиды за беспомощного, не знающего что делать товарища он стал стрелять под ноги Гапона: снег под попиком стал желтеть. И все как-то успокоились: злоба ушла, а долг вернулся.


Они переодели в цивильное несостоявшегося пророка, ножницами остригли его длинные волосы, нахлобучили на него шапку с ушами - и пошли искать извозчика.


Пора было возвращаться: в двенадцать на борту офицерское собрание, надо было привести себя в порядок. Вы думаете так легко - смыть с себя кровь.

^ Чёрная дыра

Любые устремления легко рушатся под малейшим напором пессимизма. Это враг или это друг: в объятьях безверия на этот вопрос нет ответа - пока не удастся разомкнуть его объятья.


Эта сомнительная ласка подобна поцелую Иуды: за ней только шершавая близость бревенчатого распятия - последняя, печальная близость.


Укрыться за словами, которые трудно понять (не тащить же всех на свой эшафот) - это слабость, которая видна теперь всем - без включения сочувствия.


Фло сегодня не хотел возвращаться к Рентину - и застрял между двух портьер времени. С ним это уже было несколько раз. "Он вернётся", - думали его друзья - но как-то неуверенно.


Воскресный разгул винтовочной смерти - это ли была истинная причина провала Фло: как знать, как знать. Или это только детонатор внутренней взрывчатки. Человек-бомба - так и до шахидов недалеко. Но Фло был гуманной бомбой - взрывался только сам, подальше от любопытных глаз.


Не хотелось прятаться за новейшими гипотезами астрофизиков: тёмная материя, тёмная энергия, чёрные дыры. Эти дыры втягивают в себя всё, что находится близко. А куда будет втягивать он - в свой импульсивный пессимизм? Пессимистические рассуждения о пессимизме - вот круг и замкнулся.


Но он летел обратно, он возвращался: кто-то помогал ему, сбивал мизантропическое пламя с его одежды, с его души. Это был тот редкий случай, когда Фло был рад, что кто-то принял решение без его участия.


Чтобы ты делал без оптимистов - на этот вопрос Фло-Рентин даже не пытался ответить.

^ Ледяное крошево

"Слишком рано ты прижался к леднику-то: он еще успеет повыбивать тебе зубы".


Рен пытался ворваться в каюту беззаботной бравостью, а вполз бледным, фальшивым Арлекином на негнущихся ногах-ходулях.


"Скорее, до совещания осталось десять минут", - друзья бросились объяснять Рентину, почему собрание заменили совещанием. Глаза их светились неподдельной радостью - они уж и не чаяли его увидеть живым и невредимым.


Последнее замечание не соответствовало действительности: Рентин был ранен в плечо. Рана была неопасной, но рукав лёгкой куртки весь пропитался кровью: его повели в лазарет.


Перевязанный, обёрнутый бинтами, Рен продолжал обдумывать свой провал. Не любопытства ради, а пользы для: что за пустое амикошонство - несчастный клоун.


"Тебе кто-то очень тонко мстит - значит, есть за что", - его мозг был как никогда ясен и свеж. Реальная вина была рассыпана в душе ледяным крошевом, которое не таяло. Без тепла - и без надежды: Рен притащил, приволок свой провал с собой.


"От тебя ждут перемен, а ты меняться не хочешь, так что же ты морочишь людям голову", - бог мой, какая трезвая мысль.


"Не хотите - не надо", - это капризное позёрство. "Уймись, успокойся", - так уже лучше, но опять сродни пустым уговорам. "Изменить себя не получится - такой характер", - достойно, трезво и очень похоже на правду.


Рен метался в бреду, который превратил его душу в прозрачный кристалл, выпаливал равнодушную надменность лазарета своим растемпературившимся жаром - расстрелом, ранением, непокоем души.


Вспомнит ли Рен о своих горячечных заклинаниях - это покажет время, над которым он был сейчас не властен.

^ Тени секретных архивов

"Рен непременно поправится - крепкий организм, изворотливый ум", - уверенность друзей не была голословной, они знали его и знали себя.


У них забрали только их биографии, их прошлое - оставили душу, ум - одержимость. Всегда помнить о долге - это было единственное беспрекословное требование.


Они могли падать и вставать, сгорать и возрождаться из пепла, давать волю своим чувствам и отбирать их у себя. Полная свобода в деталях - при жёстком каркасе доверия.


"Ты опять забыл посыпать руки магнезией, тебя придётся наказать. Впереди юношеское первенство Винска - первый шанс по-настоящему заявить о себе. Смотри мне в глаза, ты слышишь, в глаза, негодный мальчишка. Быстро в раздевалку, я всё-таки выбью из тебя твою дурь", - Ари тащили в пропахшую потом темницу со шкафчиками, в душ с холодной водой, которая вскипала на его теле гусиной кожей.


Непокорные, как и сам мальчик, тени Белолесья вырывались из пыльных архивных папок, пытаясь стряхнуть с себя груз насилия, которое в нежном возрасте совершенно невозможно понять - только закрываться от него бунтом.


Обида закаляет, но деформирует характер: слишком много одиноких, расплетённых волокон - разлохматившийся канат, который может оборваться в любой момент.


Слишком больно: даже сверхмужественный Арион не мог прикасаться без содрогания к самым кровоточащим ниточкам своего детства. Их надежно спрятали в архиве, и от этого он страдал ещё больше - это была его жизнь, и он не хотел, не мог захотеть что-то в ней подправить.


Как всё это объяснить другим: это надо пережить, проплакать самому - но лучше бы обойтись без этого.


Ари перевыполнил свой план по рыданиям и по страданиям - и, возможно, был лишён теперь наиболее важного в своей жизни. Это была его самая потайная догадка о себе, озвучив которую, он разрушил бы свой кремнеподобный образ. Показаться слабым - с непривычки это было невыносимо тяжело - и неуютно.

^ Божественный ветер

"Ари, а как же дисциплина?" - канат стремительно расплетался, пока Арион приближался по наклонным трапам к кают-компании. "Надо сесть в углу, за столбом - и обозначить мерцающий режим", - это было опасно, но что он мог противопоставить приближающемуся раздвоению. Не было времени отпроситься с совещания - минутная стрелка подбегала к своей флегматичной часовой сопернице, уже застывшей на цифре двенадцать.


"Ирий, загороди меня", - только и успел сказать Ари, превращаясь в полупрозрачную мерцающую оболочку и оглушаясь приближающимися звуками малознакомой речи. Даже сквозь рев авиационных двигателей истеричный, грубый как лай простуженной собаки голос драл морозом по коже, втыкался в уши спицей неумолимости.


"Топлива в один конец - вот собаки", - Илл тоже лаял, озвучивая свою досаду. Вместо привычной с детства, плавной раскатистости бьющих из самого сердца выражений - Илл корябал гортань короткими, рублеными слогами, от которых кураж не взмывал к облакам, а только стелился над морской гладью, как и его тёмно-серый самолёт.


Лишь ярость не требует перевода, она поджигает кровь синим пламенем сгорающего в кислороде газа, проплавляя потёкший металл барьеров внутри - направляя воющую массу в предмет своей ненависти.


"Сбиты прицелы? Кого он ненавидел?" - борт был уже ясно различим впереди по выбранному не им курсу. Прежде, чем отдаться ненависти сполна, надо успеть ответить на этот вопрос. "Но было же два вопроса - неужели не успею".


"Ар, ты совсем очумел", - в наушниках раздался твёрдый голос очнувшегося в лазарете Рентина. "Штурвал влево, а сам вон из кабины", - ясные инструкции подействовали освежающе на потерявший разумность мозг императорского лётчика. "По своим-то зачем?" - Рен искренне недоумевал по поводу пробудившегося островного милитаризма Илл-Ари.


"Слава богу, обошлось", - тихо радовался лётчик, влетая в свою мерцающую оболочку. "И последнее", - Ариону мёдом показался налившийся металлом голос их седовласого командира. "Впредь никаких отлучек без моего разрешения", - и командир выразительно посмотрел на смутившихся Ари и Ирия.

Морфин

"Тебя не видно и не слышно. - Давай поиграем в слова. - Ты не ответил на мой вопрос. - Тебе же всё некогда: то спасаешь камикадзе, то вытаптываешь снег на Дворцовой площади. - Хорошо, давай поиграем в слова".


"Ты даже не смог придумать мне имя. - Неправда, я называл тебя несколько раз. - Это всё не то - не понимаешь? - Чего ты всё-таки хочешь? - Построй, если сможешь, ассоциативные ряды. - Прямо так сразу. - А как ты хотел - прокатиться порожняком. - Не распаляйся так, начинай".


"Порфирий. - Самодовольный купчик, порфироносная особа, фартовый портной, порнографический фертик - согласен, что-то не то. - Теперь - Ирий. - Прости, но - чирий, а также, иридий, бериллий - это совсем не то. - А что скажешь по поводу - Орфи. - Арфа, Орфей, Арлекин, сладкоголосый певец, будоражащие душу струны, плавно льющаяся мелодия. - Тебе понятна моя настойчивость? - Я буду называть тебя Орфи. - Уж, будь так добр".


"Орфи, я не хотел тебе говорить, но самая стойкая ассоциация - морфин. - Согласен: что же ты сразу не сказал. - А это тебе задание: ты же щелкопёр, вплетаешь, вливаешь буквы в бумагу - Орфи, пора, твой выход. - Будь по твоему: послушай мою первую сказочку".


"Девочка и морфин. В Париж девочка приехала на всемирную выставку, чтобы посмотреть на только что построенную башню. Она ей не понравилась, но девочка познакомилась с молодым художником Пабло. Взаимная влюблённость быстро скользнула в сумасшедшую близость, которая прорастала на картинах Пабло в виде женщины-цветка, который всегда смотрел на солнце. Но жаркое светило выжигало глаза, а Пабло выедал её душу. Он оказался бессердечным эгоистом: девочка была только материалом, эмоциональным сырьём для его картин. Её эмоции стали истощаться - и он подсадил её на морфин.


С холодным любопытством трупного врача Пабло препарировал её душу, вытаскивая оттуда злобу, надменность, мелочность, себялюбие, ограниченность. Вместо цветка на картинах стали оживать уродливые, угловатые создания, лишь отдалённо напоминающие женщин. Свою душу Пабло ей не показывал. Ей всё страшнее стало возвращаться из морфинных грёз, которые были заполнены цветущими орхидеями, к чёрным, изломанным, троеглазым деревьям, в которых она с ужасом узнавала себя. Девочка плохо кончила".


"Ты не договариваешь, что же случилось. - Она повесилась. - Спасибо, утешил. - Уж не взыщи. - Как ты жесток. - Не я - жизнь жестока. - Мне твоя сказочка не понравилась. - Мне - тоже".


Презентация героя состоялась, а свет пока пасовал перед тьмой.

^ Неизвестная Азия

Подневольность и суета - вот что делает нашу жизнь бессмысленно-привлекательной - да что уж там - непорочно-прекрасной.


Отними у нас зависимость от других и сладкую, слегка идиотическую непредсказуемость текущих событий - и мы останемся один на один со своей сутью, познание и созерцание которой вьётся гибельными тропинками. И только одна или две из них, возможно, укажут нам путь с прибрежного кладбища кораблекрушений.


"Орфи, ты увлёкся - это моя, а не твоя книга. Не надо хмуриться, у тебя будет еще немало возможностей высказаться - мы соблюдаем права человека".


Пора, пора включаться в застывшую воском случайной, мелкой (даже так?) неудачи - службу - будь она (не угадали) - благословенна.


Новые задачи: они запускают механизм неленивой мозговой деятельности, которая может дать нам крылья - если мы сами этого пожелаем.


Арион пропустил (пролетал) совещание, и теперь иносказательное вещание их командира в пересказе Офри - выглядело еще более туманным.


Командир начал с русско-японской войны, которую проиграло анемичное самодержание, затем вспомнил остров Даманский, а закончил свой сумбурный доклад значением буддизма в развитии культуры человечества. Вот вам и шеф морской военной разведки - настоящий профессор исторического факультета.


"Шефа укачало", - такие замечания не имели (или имели - но совсем маленькое) под собой ни малейшего основания. Он выражал потайные устремления Штаба - и обволакивал подчинённых дымкой подводки к самому главному - куда упадёт разящая стрела (а есть ли эти стрелы?).


Воевать с Востоком, чтобы ему покориться: такой вывод из доклада сделал для себя Орфи. Но некритично доверять его выводам (какой фантазёр, однако) - себе дороже.

^ Луна седьмая - лучшая пора

"Всё - садится на своего любимого конька", - вздыхал с лёгким сожалением Арион, провожая глазами медленно удаляющегося от него Орфи. "Наш мрачный мечтатель", - Ари говорил о том, что понимал в Орфи, приближаясь к истине - и удаляясь от неё.


Капли воды падали с весла, утоляя голод разлившегося чёрным маслом Небесного озера. "Отчего я мёрзну", - в тёплом бархате летней ночи Орфи не чувствовал тяжести своего тела, которую забрала у него священная гора Пэктусан.


Кратерное озеро Чхончжи, по которому он скользил одиноким лодочником, обдавало его душу (не тело) зябкой дрожью потерявших содержание внутренностей.


Нет, это не холод - это опустошение, это сжатость никогда доселе не смыкавшихся стенками полостей - гибких, бугристых, тёпло-влажных, всегда ждущих, всегда готовых нежно, сокровенно окутать, поглотить, растворить в своём тепле.


Это втянувшаяся сама в себя жизнь. Это разряжение неутолённой среды, посылающей в мозг тревожные сигналы, которые не превращались в панику, нуждающейся в лихорадке, а не в слабом трепете остывающего тела.


Голоса у границы слышимости - лунный ветер голубовато-серого свечения. "Хлопчик, хлиба", - не просьба, а стон, не грёзы, а явь, не плоть, а тени. Невесомым туманом они ползли по глади Чхончжи - лодка даже не шелохнулась, когда они стали перебиваться через её борта.


Сила, цепкость, подвижность заскорузлых, обломанных ногтей, которые с пинцетной точностью делали широкие надрезы, стаскивая кожу плотным чулком, обнажая бело-красный анатомический барельеф сухожилий и плоти.


"Я замерзаю", - уже давно озябшая душа не могла долго удерживаться в пламени угасающей, раскисшей оплывшим кратером свечи, в белом сале безликого воска.

^ Даже не касайся чужого лука

"Это же надо - в трёх местах одновременно", - Арион был восхищён способностью друга создавать столь сложную расщеплённость сознания.


"Как жить без кожи: но ведь ты стал привыкать и к такому ненормальному состоянию", - Орфи наконец-то увидел себя - без прикрас, без закрытости, без дешёвых подпорок, без парфюмерного флёра самообмана.


Без кожи и с озябшей душой - на дне подплывающей к берегу лодки - это могло стать тропой спасения - но до берега, до твёрдой почвы надо было еще доплыть.


Земля, украшенная золотой вышивкой: она славилась лучшими лучниками, которым ничего не стоило попасть в "бычье око", а, тем более, в дно неуправляемой лодки.


Короткая стрела рьончон пробила днище насквозь, и лодка замедлила ход. Вода стала заливать лежащего на дне Орфи, которому до тропы оставалось десять по (пятнадцать метров).


Его мерцающее тусклым светом сознание уже ждало, когда вторая стрела пробьёт дерево рядом с первым отверстием, и о береге придётся забыть. Но она лишь вспорола воду у носа лодки.


В оставшиеся несколько мгновений до толчка о землю Орфи пытался понять, почему противник промахнулся, и стал перебирать в памяти заповеди лучников края Алмазных гор. "Действуй скромно и честно, "будь образцом любви и добродетели" - иначе нельзя, лучшие воины были чисты душой. "Не разговаривай во время стрельбы", "будь собран разумом и телом" - в их собранности и стойкости нет никаких сомнений. Что же остаётся: "Даже не касайся чужого лука" - это Илл подбросил им боевой лук разведчиков. У кого не воспламенится белая зависть, у кого не дрогнет рука при виде современного оружия тайных искателей приключений.


Илл тащил на себе беспомощного Орфи - вверх, к вершине Пэктусана, чтобы в рассветных лучах они увидели внизу под собой всё Небесное озеро целиком.


Согревалась душа, нарастала кожа - только чудо способно исцелить. Но мы сами должны узнать его и назвать его таковым.

^ Тридцать третий год

"В Бога верим, а в себя - нет. И чем больше верим в Бога, тем меньше в себя.


Это безверие тлело в нас всегда, но только с моровым голодом, который накатился на нас из юго-западных окраин, оно стало открытым и повальным.


Водружая знамя над рейхканцелярией, мы было поверили в себя, но это был краткий, обманный миг. Дальше - хуже, уже в обнимку с Белым Змием, который у нас почему-то зовётся зелёным.


Найти противоядие - двигаясь к солнцу, иначе катастрофа, гибель, забвение".


"Вот так-так", - читая секретную директиву Штаба, Орфи не мог скрыть своего изумления. "Это же моя докладная записка", - наш аналитик был поражён. "Вот что значит мастера", - как можно было сжать пятнадцатистраничный крик души до инструкций в четыре абзаца.


Командир следил за лицом Орфи, по которому волнами пробегали эмоции, рассматривал свежую сетку тончайших белых шрамов на его шее и на его руках: он хотел верить и верил в своих молодцов, но уж больно трудная кампания предстоит - выдюжат ли.


"Сомнения - будь они неладны, есть ли от них радикальные средства", - командир быстро свернул ненужные размышления - рефлексия не по чину.


"Я смотрю, вы уже активно начали работу в ориентальном направлении: не расслабляйтесь - хороших бойцов и у них хватает. Через пару дней Рентин выходит из лазарета - первая командировка вас уже заждалась", - лицо командира было суровым, он даже оставил свои обычные шуточки, значит, дело серьёзнее некуда.


Глава II. В гостях у Румяной Птицы

^ Сокрытое в листве

Аэропорт столицы Островов встретил друзей западной поспешностью. Эскалаторы, переходы, тонированные стёкла, вежливые, но бесстрастные улыбки - чистый образец отстранённости друг от друга, деловая толчея параллельных миров, безразличных, чуждых - один другому.


"Хагакурэ: всё скрыто в листве", - еще не оправившийся полностью от своего провала Рентин в большей степени был склонен сейчас к философствованию.


"Разведка - это боевой, прикладной раздел философии", - Рен был щедр сегодня на парадоксальные изгибы мысли. Хвала внутренней раскрепощённости: вольный погонщик собственных мыслей - временами Рентин успешно достигал своего идеала.


"А где же ирония? - Не беспокойся, я здесь" - и она слегка обнажила свой меч, а затем тут же бесшумно утонула в ножнах.


"В пределах одного вздоха, где нет места ошибке, проходит Путь", - стоя в очереди на паспортный контроль, Рен пытался разгадать тайну высказывания господина Санэнори.


"Путь воина - это прямой путь, не терпящий промедления", - но этот путь требует подготовки условий, изучения причин, приятия возможного поражения, отлучения от эйфории победы.


Со сторонниками такой философии трудно воевать, если не примерить её покровы на себя. И будут ли эти одежды впору, не истлеют ли раньше времени, не станут ли морозной простынёй на окоченевшем теле?

Голова-башня

Мордобой избыточных знаний: они могут выползать, истекать в самый неподходящий момент, превращая нас в боксёрскую грушу - о, нет, простите, прародители до-искусств - в подготовленные для разбивания голой ступнёй доски.


Новейшие приборы наблюдения считывали непроизвольное шевеление губ Рентина: "Ха-га-ку-рэ" и "Са-нэ-но-ри". Вежливо, тоном, не допускающим возражений, Рентина пригласили в запертую на ключ комнату - для дополнительного личного досмотра.


Радушное лицо сидящего за столом островитянина было румяным как у двухлетнего карапуза на морозе. Его длинные, толстые пальцы, нависшие над гербовой бумагой, безостановочно шевелились сытыми пиявками. Бессмысленные глаза обеспокоенной птицы распыляли внимание Рентина, который пытался угадать, откуда последует удар.


"Поверните голову направо", - островитянский язык был хорошо знаком Рентину - слишком хорошо. От притворно глупой птицы не ускользнул едва заметный толчок подбородка вправо.


Рывком Румяная Птица стащила с себя гуттаперчевый скальп, под которым скрывалось жестокое, грубое лицо в форме обрубленного цилиндра. Короткое полено с надрезами, пропилами, выбоинами в красноватом дереве - с остатками коры. Хвойные волосы на концах слегка загибались вверх, как у китайской пагоды. Голова вращалась вокруг своей оси, демонстрируя свое искусственное происхождение. И только глаза были почти человеческие - с пронизывающим, внимательным взглядом.


"Попробуйте это", - фраза слилась с болью: удар пришёлся в заживающую рану на плече. В потёмках боли Рентин лишь фиксировал выпады Птицы: три точных удара в точки "остановки жизни". Робот (или фигляр в маске) вложил в него программу отсроченной смерти - никуда не спрятаться от поклонников Квентина.


Казалось бы сражённый Рентин не мог скрыть внутренней усмешки: порядок бьёт класс - он предусмотрительно закрыл пластиковыми пластинами уязвимые точки. Опыт общения с островитянами был у него богатый.


Друзья подивились его непонятной им весёлости, когда Рентин присоединился к ним через минуту. Прощупывали, пугали или издевались? Или у них какие-то свои заморочки, которые они проверяли на ничего не подозревающих туристах.

^ Маленькая смерть

И всё-таки Румянчик подослал Рентину смерть - но совсем небольшую, компактную, грустную как тамагочи, мягкую как летняя ночь - белую как ангинный налёт на языке


который застыл в небольной, но туманящей восприятие заморозке. На вопросы друзей Рентин только мотал головой, показывая пальцем на зубы. "Заболел зуб?" - Рентин закатывал глаза от нелепых предположений. "Меня околдовали местные ниндзя", - хотя это была и неудобоваримая версия, но и её он не мог вытолкнуть из себя - язык спиленной, пахнущей смолой сосной загородил его речь. "Расставания на большие расстояния", - лёгкий морозец сковывал теперь и мозг


закручинившийся от внезапной беды. "Лучше посмотри картинки-слайды", - видимо, колдовство (заговор, зелье, гипноз) возбудило гиперактивность зрительной зоны, расположенной у надбровий (или сразу за зрачками - путаница взялась за дело обезумившим хороводом). Шоу слайдов не вытанцовывалось (тогда уж - не выплясывалось):


одна картинка зацепилась за веки, которые пытались, но не могли растворить её подсоленными каплями. "Ты плачешь?" - смущённым, сбитым с толку друзьям и в голову не могло прийти озвучить эту фразу - размах гнева обиженного Рентина никто и никогда не мог предугадать. Матрёшка визуальных рядов - это


картинка в зрачке, картонка в картинке, кошечка в картонке, смерть-тамагочи в заснувшей кошечке - тише, не будите тамагочи. "Оставьте меня в покое", - жестами защищался Рентин от пристальной опёки друзей, которые могли ненароком наступить на длинный, пушистый хвост


который висел из картонки и был самым неустойчивым элементом во всей теряющей равновесие композиции. Каждая остановка такси на светофоре - ужасом прокатывалась по дрожащей картинке, которая могла оборваться - с мгновенной побудкой сверхосторожной кошечки. Не сон, а притворство - с вынашиванием тамагочи внутри этого притворства, с которым невозможно было расстаться и которое


волнами пробегало по морщившейся от зубной боли картинке - обрыв невозможно было удержать. Рентин вытолкнул из себя неподвижность языка, залипание мозга, белую, оборвавшую сон пушистость - не зная, радоваться ли этому или огорчаться.


От умопомрачительного, полуубийственного презента Румяной Птицы у Рентина кружилась голова: даже как-то неудобно пересказывать друзьям случившуюся с ним транспарентную свистопляску.


Как приятно - ощущать близкую готовность прояснившегося рассудка - как праздник, как милость, как остановившийся в своём падении потолок.

^ Падающие потолки

Даже в самом плотном расписании всегда полно пауз и дыр, в которые оживлённый мозг будет вбрасывать свои затеи или измышления.


Можно, конечно, завертеть карусель внешних событий, нагромоздить их на сюжет как игрушки на ёлку, превращая хвойные иголки во второстепенный антураж блестящих украшений. Что могло случиться с друзьями при долгом переезде в пригород по переполненных дорогам кио-столицы - да, всё что угодно.


Дротик, пущенный меткой рукой, поразит ничего не подозревающего, беззаботно открывшего боковое стекло таксиста - и машину вынесет на встречную полосу. Заднее колесо проглотит пулю - и такси полетит через парапет путепровода: красивый полёт, немягкое приземление. Мотоциклист в чёрной коже бросит пакет с краской на лобовое стекло, и машина потеряет управление.


Спецэффекты сделают зрелище захватывающим и напряжённым - но кому нужны преждевременные инвалиды - а уж островитянской контрразведке менее всего. В кои веки к ним (возможно) приехали настоящие профи - а вы их магнитной взрывчаткой, так не пойдёт.


Орфи и Арион тихо совещались на заднем сидении, а Рентин продолжал загружать голову посттравматической беспечностью, которая возвращала его в стан поклонников экранных экшн-