Реферат: На могиле н. А. Соколова

НА МОГИЛЕ Н. А. СОКОЛОВА
I.

23 ноября в небольшом французском городке Сальбри скончался от разрыва сердца1 судебный следователь Н. А. Соколов, которому Россия обязана установлениеМ истинных виновников екатеринбургского преступления. Соколов отчетливо понимал юридическую, политическую и национальную важность взвалившейся на его плечи задачи, почему он отдал все свои силы для полного и добросовестного раскрытия всей картины цареубийства. Соколов прекрасно справился с расследованиеМ этого исключительного дела только потому, что порою его работы принимали творческий, проникновенный характер. Недюжинный талант следователя и обоготворение благородной личности покойного Государя дали Соколову силы побороть препятствия, постоянно воздвигаемые на пути его следствия еврейским кагалом, его приспешниками и лицами, не понявшими исторической миссии этого скромного труженика.

С Н. А. Соколовым я познакомился вскоре же после его приезда в Париж и нас сблизила с ним общность профессий и совершенно одинаковый взгляд на существо и значение для России этого небывалого в истории преступления. В течение долгих наших бесед Соколов открывал мне свою душу, терзаемую муками сомнения, муками отчаяния, которые им часто овладевали при виде козней многочисленных врагов и сознания своего одиночества, а, следовательно, и безсилия.

Да, Соколов был один, покинутый почти всеми, если не считать нескольких личных его друзей, среди которых нужно отметить, по роли сыгранной ими, князя Н. В. Орлова2 и светл. князя М. К. Горчакова3. Нравственная поддержка этих лиц дала Соколову возможность продлить дни своей жизни, обреченной на преждевременную смерть в тот день, когда покойный адмирал Колчак повелел ему приступить к производству следствия о цареубийстве.

К сожалению, дело попало в руки Соколова с большим опозданием, благодаря чему много следов и деталей преступления успели пропасть. Так, например, на месте сожжения трупов Соколов получил возможность побывать только спустя год после разыгравшейся там драмы, после того, как многочисленные случайные посетители растаскали драгоценности, принадлежавшие Царственным Мученикам.

После освобождения Екатеринбурга от большевиков, следователь Наметкин4, долженствовавший по закону приступить к следствию, под разными формальными предлогами уклонялся от исполнения этого своего долга. Только после того, как к нему явилось несколько вооруженных офицеров, пригрозивших Наметкину неприятными для него последствиями в случае дальнейшего бездействия, он приступил к производству следствия, но вел его крайне вяло, делая вид, что занят собиранием улик. Преемником Наметкина оказался Сергеев5, вряд ли подходящий для роли следователя по такому делу, хотя бы по одному тому, что он был сыном крещеного еврея.

Когда об этом обстоятельстве узнал адмирал Колчак, то справедливо был возмущен, что по делу об убийце Семьи Русского Царя не нашлось русского судебного следователя. Бывший министр юстиции Омского правительства Старынкевич6, будучи уже в Париже, писал, что об еврейском происхождении Сергеева он не знал и сомневается, что это было так. Мне кажется, что тут обычная увертка Старынкевича. По крайней мере, всем судебным деятелям Омска о происхождении Сергеева было прекрасно известно. Оказывается, не знал об этом только один министр юстиции. Впрочем, Старынкевич не принадлежал к чинам судебного ведомства, так как карьеру свою он сделал захватным путем во времена керенщины. Революция застала Старыкевича сосланным провинциальным адвокатом, из числа мелких эсэриков. Узнав о происшедшем перевороте и пользуясь разразившимся параличем власти, Старынкевич объявил себя председателем местной судебной палаты, чем и положил начало своей дальнейшей служебной карьеры.

Быть может этим обстоятельством нужно объяснить отношение министра юстиции Старынкевича к судьбе хода расследования об убийстве Царской Семьи. Он не только не старался облегчить по мере возможности следователю выполнение этой задачи, но даже пытался помешать ходу расследования. Только личное вмешательство адмирала Колчака, взявшего судьбу дела под свою опеку, спасло Соколова от поползновений Старынкевича затормозить ход следствия.

Прежде всего, министр юстиции не озаботился предоставить в распоряжение Соколова надлежащих средств для организации розыска, для командировок должностных лиц и вообще для оплаты вызываемых этим делом расходов. На помощь Соколову тогда пришел местный купец и ассигновал в его распоряжение некоторую сумму денег, которая и дала возможность просуществовать Соколову до получения кредитов от адмирала Колчака.

Затем, поручив, по повелению Колчака, Соколову ведение следствия о цареубийстве, Старынкевич вскоре же направляет тому же Соколову сложное и чрезвычайно запутанное дело коммерческого характера, подчеркивая своими запросами его экстренность. Соколов не мог разорваться, и подталкиваемый напоминаниями министра юстиции, присужден был отложить дело о цареубийстве и заняться распутыванием обоюдных мошенничеств двух прокравшихся купцов. Только случай спас Царское дело.

Будучи в Омске по второму следствию, Соколов встретился с адмиралом Колчаком, который не преминул поинтересоваться ходом дорогого для него следствия. Соколов открыл адмиралу интригу Старынкевича, которая привела Колчака в состояние крайнего раздражения и он тут же приказал Соколову не принимать к своему производству более ни одного дела без его ведома. Старынкевичу пришлось выслушать надлежащую нотацию, сказанную в довольно крепких выражениях, и он принужден был в дальнейшем предоставить Соколову всецело заняться порученным ему делом.

II.

Опасность, грозившая следствию со стороны министра юстиции, была устроена, но эта опасность, как затем оказалось, была лишь первым звеном в цепи интриг, преследовавших Соколова от Омска до Парижа, даже до его могилы.

В период эвакуации Омска пришлось и Соколову подумать о спасении следственного дела. Просьбы о прицеплении его вагона к какому-либо поезду долгое время оставались без исполнения. Наконец, один эшелон чехов захватил с собою вагон Соколова. Казалось, опасность быть захваченным большевиками миновала. Но это только казалось… Проснувшись под утро, Соколов увидал, что вагон его стоит брошенный на пути, занесенном снегом, среди лесной глуши. Отчаяние охватило Соколова, так как он совершенно не мог ориентироваться в обстановке и даже не мог себе составить хотя бы приблизительного понятия, где он находится. К его счастью, прибывший через некоторое время санитарный поезд прицепил его вагон к своему составу.

Дела на фронте принимали все худший и худший оборот. В Иркутске уже не пришлось долго задерживаться и Соколов общим течением бегущей лавы был увлечен в Читу, где его застала весть о гибели адмирала Колчака, этого единственного благородного охранителя интересов следствия.

Со смертью адмирала атмосфера вокруг Соколова сгустилась. Он ясно почувствовал, что делу угрожает смертельная опасность, которая прежде всего шла со стороны антуража атамана Семенова, этого современного Соловья-разбойника, наводившего тогда ужас на все мирное население Забайкалья.

Однажды Соколов допрашивал содержавшуюся в тюрьме Матрену Распутину, в замужестве Соловьеву7. Муж ее8 также был заключен под стражу, так как Соколов обвинил его в предательстве Царской Семьи.

Вдруг, во время хода следствия, дверь в камеру, где происходил допрос Матрены, шумно раскрылась и к удивлению следователя на пороге показалась фигура любовницы Семенова, известной в общежитии под кличкой «Машки-Шарабан». Соколов пытался было возмущаться, пугать присвоенной ему властью, но Машка-Шарабан, расцеловавшись с Матрешкой, заявила Соколову, что немедленно же берет ее с собою. Видя протест Соколова, подруга Семенова со свойственным ей цинизмом заявила Соколову, чтобы он освобождал Матрену без греха, а то и сам может быть засажен в тюрьму.

Соколову с трудом удалось отстоять свое право допросить до конца Матрену, но на другой день после описанной сцены она была освобождена, а вместе с ней и ее муж. Для характеристики семеновских нравов следует сказать, что Матрена Распутина в день освобождения из тюрьмы была на парадном обеде у атамана Семенова, на котором присутствовали какие-то личности из иностранных миссий.

В это время между Семеновым и ген. Дитерихсом9 было достигнуто политическое соглашение, сущность которого не буду здесь излагать, дабы «гусей не раздразнить». Но, как оказалось, это соглашение предусматривало и судьбы царского дела, грозя полной его гибелью.

В один печальный день к Соколову явились два вооруженных с ног до головы офицера, один из которых был пор. Булыгин10, позднее просивший прощение у Соколова, и угрожая револьверами, потребовали от имени ген. Дитерихса передачи им всего дела. Конечно, Соколову ничего не оставалось делать, как исполнить приказ этого, рокового для адм. Колчака и всего русского дела в Сибири, генерала. Следствие перешло в руки Дитерихса, о чем он, однако же, умалчивает в своей книге11. Только хитростными уверениями Дитерихса Соколову удалось вновь завладеть своим драгоценным детищем. Однако оставаться спокойным за его судьбу, будучи в полной зависимости от Семенова и Дитерихса, Соколов не мог и он решил бежать из сатрапии атамана Семенова. Побег удался, но чуть не стоил потери всего следствия.

На территорию Маньчжурии Соколов вступил уже тогда, когда там хозяйничали большевики. Соколов имел основание думать, что большевики его разыскивают, в чем он не ошибался.

В Харбине же Соколов явился к английскому дипломатическому представителю, объяснил ему какой драгоценный груз везет он, а потому просил защиты и содействия к вывозу дела в Европу. Английский дипломат отнесся в Соколову весьма сочувственно. Он не сомневался, что правительство разрешит пойти навстречу просителю и в тот же день телеграфировал в Лондон. Ответ был совершенно неожиданный: Ллойд Джордж приказал прекратить всякие сношения с Соколовым, предоставив самому озаботиться судьбой порученного ему дела.

После отказа англичан помочь в спасении следствия об убийстве семьи двоюродного Брата их короля, Соколов обратился12 к французскому генералу Жанену, который предоставил Соколову купэ в своем поезде. Благодаря этому обстоятельству Соколов благополучно прибыл в Пекин и немедленно же направился к русскому послу (фамилию я его забыл13), прося отпустить средства для отвоза следствия в Европу – в Лондон или Париж. Хотя в распоряжении российского посла имелись большие казенные суммы, но однако же средств, потребных на нужды следствия об убийстве Императора, не нашлось. Посол принял Соколова очень холодно и отказал ему в какой-либо помощи, в том числе, конечно, и материальной, так как в его смете подобного расхода не предвидено. И это говорил русский посол! Казалось, его поступок был исключителен по своей странности, но далее мы увидим, что не только один пекинский дипломат спешил отгородить себя от какого-либо касательства к этому делу14.

Трудно теперь решить вопрос, что сталось бы с делом о цареубийстве в Пекине, если бы на помощь Соколову не пришел вновь ген. Жанен. Жанен долгое время находился при покойном Государе, в Ставке. Он много хорошего видел от Русского Императора, высоко ценил его как человека и сохранил в своем сердце о нем теплое чувство благодарности. Жанен считал своим долгом помочь Соколову чем мог, а потому на свой страх и риск принял от следователя весь следственный материал15 с вещественными доказательствами и доставил его в полной сохранности в Париж, где сдал16 российскому послу Гирсу17.

Вслед затем прибыл в Париж и Соколов, где ждали его еще более горшие разочарования и более тягостные испытания.

Я часто удивлялся, откуда у этого провинциального следователя, купеческого сына, выходца из глуши пензенских лесов, брался такт и житейская сметка, чтобы благополучно миновать многочисленные политические интриги, расставленные на его пути. Много сил и здоровья пришлось потратить Николаю Алексеевичу за право выполнять свой судейский долг, продолжать производство следствия.

Можно ли удивляться, что он так рано умер, сгорев, в подлинном смысле этого слова, в пылу борьбы и работы.

III.

Соколов ехал в Париж с твердой уверенностью найти там средства для продолжения следствия, которое он основательно считал далеко еще не законченным. Скажу более: с выездом в Европу Соколову впервые раскрылась широкая возможность установить логическую связь екатеринбургского преступления с преступлением петроградским, под которым я подразумеваю вероломный арест Государя и Его Семьи, несмотря на данное кн. Львовым слово охранять Его Особу от всякого рода посягательств. Обманув Государя, кн. Львов создал тем для него ловушку, так как Государь, вступая в вагон членов революционного комитета, не подозревал, что этим вагоном фактически началось лишение Его свободы.

Этот трагический акт нашей истории прекрасно освещен следствием и Соколов совершенно прав, утверждая, что корни екатеринбургского злодеяния были насажены в Петрограде мартовскими революционерами, во главе с князем Львовым, Милюковым, Керенским и прочими политическими марионетками, расчистившими дорогу большевицкому хамовластию.

Уже одного указанного обстоятельства было достаточно, чтобы от Соколова отшатнулась значительная часть политических деятелей, так или иначе связанных с мартовской революцией и ее деятелями.

Направление хода следствия для многих было опасно, а потому этого сорта деятели усмотрели в лице Соколова своего врага и начали против него подпольную интригу. Воспользовавшись тем, что среди русской эмиграции еще теплилась надежда на возможность спасения Царской Семьи, своекорыстные интриганы всячески старались подкрепить эту надежду, объявляя Соколова большевицким агентом, действовавшим якобы по инструкциям Москвы. Как ни нелепа, как ни абсурдна была эта пропаганда, но она все же сыграла известную роль, и от Соколова отшатнулись лица, которые, казалось бы, всемерно должны были поддержать его в его трудном, но благородном деле.

Только вдовствующая Императрица, эта несчастная Мать, веря в возможность чудесного избавления Ее Сына и внуков, однако же, пришла на помощь Соколову и поддержала его материально, в надежде получить полную истину18.

Другим пунктом следствия, вызвавшим взрывы страстей, интриг и противодействия, был пункт, говоривший о роли евреев в убийстве Царской Семьи. Еще до приезда Соколова в Париж, евреи, через посредство продажных людишек, пытались прокричать на весь мiр, что к екатеринбургскому преступлению евреи никакого касательства не имеют. Вот почему приезд Соколова в Европу был очень опасен для еврейского кагала и неотложной задачей для него являлась необходимость если не подорвать вовсе доверие к работе Соколова, то по возможности ослабить впечатление, могущее быть от оглашения некоторых обстоятельств цареубийства.

Застрельщиком еврейской пропаганды явился Тальберг19, бывший министром юстиции Омского правительства после Старынкевича. Воспользовавшись первоначальными рапортами Соколова, которые он оставил у себя, Тальберг, приехав в Америку, громогласно заявил о полной еврейской невиновности в деле цареубийства. Сигнал, подданный Тальбергом из Америки, был подхвачен в Париже.

По приезде Соколова в столицу Франции, его посетили лидеры российского умеренного еврейства – Пасманик20 и Слиозберг21. Они долго нащупывали возможность превратить Шаю Голощекина, Янкеля Юровского, Сафарова и подобных им псевдонимов в русских людей. Однако попытка эта оказалась безплодной: следователь оперировал с неопровержимыми доказательствами той непреложной истины, что убийство Царской Семьи было задумано, руководимо и приведено в исполнение при руководящем и непосредственном участии евреев.

Оставив Соколова в покое, как неисправимого фанатика, твердо стоявшего на почве данных следствия, евреи прибегали к печати – агитации. «Последние Новости» усиленно вдалбливали в умы своих читателей мысль о невиновности евреев. В этой же газете выступил в защиту евреев известный уже нам б. министр юстиции Старынкевич. Извращая факты и подтасовывая события, он утверждал, что Царскую Семью убили мадьяры, латыши и татары, о чем дескать, свидетельствуют надписи на стенах царской тюрьмы и участие лиц с татарской фамилией, как напр. Сафаров.

Нам нужно было бы только пожалеть экс-министроа юстиции Старынкевича, читая его наивные бредни, если бы он не отдавал себе ясного отчета в том, что он пишет и какую цель он преследует. Принимая же во внимание все эти обстоятельства, на нашу долю выпадет печальная необходимость с грустью констатировать, что среди русских политических «деятелей» встречаются нередко личности типа Старынкевича…

Эти господа утверждали, что главным виновником цареубийства был Ленин. Нет, в этом вопросе ни Ленин, ни Дзержинский не виновны. Весь заговор об убийстве Царской Семьи и Членов Императорской Фамилии, в Москве, был сосредоточен всецело в руках Янкеля Свердлова, непосредственными исполнителями распоряжений которого были его сородичи: Шая Голощекин (он же Аванесов) и Янкель Юровский.

Сказанного уже достаточно, чтобы понять, какую бешенную интригу вокруг Соколова плели евреи. К сожалению, я должен сказать, что эта интрига оказала свое действие…

IV.

Как я уже говорил, ген. Жанен, привезя следственное производство в Париж, сдал его на хранение бывшему императорскому послу Гирсу, являвшемуся старшим дипломатическим представителем национальной России заграницей. В виду этого нам, конечно, интересно проследить отношение г. Гирса к судьбе раскрытия истины в деле цареубийства.

Гирс очень внимательно выслушал доклад Соколова. Он приказал тщательно уложить все дела в ящики, на которые были наложены печати самого Гирса и Соколова. Это распоряжение бывшего императорского посла как нельзя лучше символизировало его отношение к памяти покойного Императора!

Окончив эту работу, Гирс настоятельно советовал Соколову не продолжать далее следствия, мотивируя свой совет соображениями различного свойства, как-то: юридическими – Соколов, ведь, со смертью адмирала Колчака, потерял свои полномочия; нравственными – находясь на территории Франции, неудобно заниматься производством следствия, имеющего политический характер; фактическими – Соколов, дескать, безсилен принудить к даче показаний тех лиц, которые откажутся их давать, и т. д.

Затем Гирс назначил Соколову ежемесячное содержание в размере 1.000 франков.

Однако Соколов продолжал дальнейшую работу22. Мало кто знал, что Соколов следствие ведет в двух равноценных экземплярах, так как каждый протокол следствия писался им на машинке, и оба экземпляра текста давались для подписи опрошенному им лицу, после чего они скреплялись лично Соколовым. В том же духе составлялись и все прочие акты предварительного следствия. Таким образом, опечатывая вместе с г. Гирсом один экземпляр следствия, Соколов другой экземпляр сохранил у себя, оставив при нем наиболее существенные с юридической точки зрения вещественные доказательства. Первое время по прибытии в Париж Соколов был очень популярен. Его небольшой отель на rue Saints Peres долгое время служил местом паломничества людей чрезвычайно разнообразного прошлого и настоящего социального положения. Многие приходили с единственной целью узнать истину, хотя бы самую горькую истину, об участи Государя и Его Семьи.

Но были посетители и другого сорта. Здесь были политические шулера, пытавшиеся извлечь для себя пользу из знания некоторых деталей дела; здесь были писатели мемуаров, надеявшиеся получить для себя тот или иной достоверный документ, но тут были и лица, пытавшиеся под различными предлогами и под видом маски лицемерия завладеть делом, уговаривая Соколова, что нахождение дела в гостинице не может считаться безопасным. Однако у Соколова хватило такта, находчивости и смелости отстранить все домогательства, с какой бы стороны они ни шли и чьим бы авторитетом ни прикрывались.

Между прочим, среди лиц, желавших получить к себе дело на хранение, был и граф Коковцев23. Гр. Коковцев просил всего лишь поручить ему для сохранения полный экземпляр следствия, предлагая Соколову со своей стороны в виде пособия две тысячи долларов единовременно.

Соколов, не желая резко отказывать гр. Коковцеву, оттягивал ответ до составления им книги, когда вопрос сам по себе потерял остроту интереса.

Своевременно Соколова очень осуждали и бранили за два его поступка: за опубликование книги о цареубийстве на французском языке и за его поездку в Америку, к Форду. Теперь настало время сказать правду. Главным виновником в обоих этих поступка Соколова, если только за них можно его осуждать, был не кто иной, как пишущий эти строки. Да, я беру на себя за них главную ответственность, и в настоящее время, когда Соколов умер, когда он с собою в могилу унес много тайн, когда с его смертью мы потеряли единственного в смысле компетентности человека, я менее чем когда-либо жалею, что внушил ему мысль написать книгу и ехать в Америку. Я очень сожалею, что Соколов не послушал меня и не собрался написать вторую часть своей книги – именно, свои воспоминания за все время производства предварительного следствия. Впрочем, я хорошо не знаю: быть может, он и приступил к составлению своих записок, долженствовавших вывести на свет Божий всю интригу и всех интриганов, которые ютились вокруг священной для нас памяти покойного Государя – этого величайшего национального героя времен последней революции.

Я был в курсе всего, что творилось вокруг Соколова. Я также знал, что сердце его износилось в борьбе с интригами и в борьбе за право торжества истины.

При таких условиях являлась опасность, что русское общество, если и узнает истину, то узнает ее очень не скоро, если только когда-либо ее узнает. Вот почему я и подал Соколову мысль написать книгу, являвшуюся как бы конспектом всего следственного производства. Я помню, как Соколов испугался этой моей еретической мысли. Как правоверный следователь, стоявший на почве постановлений судебных уставов, он не допускал возможности публиковать тайны предварительного производства до рассмотрения дела на суде.

А будет ли вообще суд? Наконец, если он будет, то когда? И полезно ли нам держать истину под спудом в условиях нынешней реальной обстановки, когда враги России прилагают все усилия, чтобы извратить истину, чтобы лживой пропагандой подготовить массы к восприятию той фабулы, которая будет выгодна убийцам и их приспешникам. Эти мои соображения сломили упорство Соколова и он принялся за составление своей ныне опубликованной книги. Я пройду мимо подробностей этой работы, хотя она имеет интересную историю. Когда-нибудь история поведает мiру все относящиеся к этому вопросу подробности. Замечу только, что весть о составлении Соколовым книги взволновала многих и были сделаны попытки помешать появлению ее в свете. Здесь я должен упомянуть, что благополучному разрешению вопроса много содействовал князь Н. В. Орлов, ведший все предварительные переговоры с издателями. Когда уже был заключен договор с Пайо, к нему явились неизвестные ему до того времени три лица и пригласили его с ним позавтракать. Эти три незнакомца оказались: кн. Львов, Маклаков и Милюков. Во время завтрака указанные трое русских патриотов советовали Пайо не издавать книги Соколова, стремясь подорвать веру в достоверность установленных Соколовым фактов и угрожая провалом книги, в виду отсутствия общественного интереса к затронутой в ней теме. Пайо внимательно выслушал своих доброжелателей, но вынес из разговора с ними совершенно обратное впечатление: он понял, что появление книги почему-то очень безпокоит как кн. Львова, так и Маклакова с Милюковым. Свой завтрак он описал в тонах весьма невыгодных для названных лиц.

Историю поездки Соколова к Форду можно изложить в двух словах.

В прошлом году, приблизительно в это время, я получил предложение поставить в известность Соколова, что его работой интересуется известный автомобильный король Форд, в виду предстоящего процесса Форда с евреями.

Дело, как известно, заключалось в том, что евреи были оскорблены утверждениями Форда, что главными убийцами Царя были евреи. Форд поэтому был очень заинтересован в сущности соколовской работы и изъявил желание лично расспросить его о результатах следствия. На мой взгляд, судьба давала прекрасный случай раскрыть глаза всему мiру. Не помню кому именно, быть может и мне, пришла мысль, что было бы хорошо, если бы Соколов на предстоящем процессе имел возможность выступить свидетелем, что дало бы возможность полностью осветить роль евреев в деле цареубийства. Мне и одному из общих наших друзей24 стоило много усилий, чтобы убедить Соколова ехать в Америку, так как он все время боялся обвинительного вердикта истории. Я же исходил из сознания целесообразности в обстановке текущей минуты. Суд над убийцами должен быть, и чем скорее, тем лучше. Не все ли равно для тожества истины, если первоначальным судом будет суд Соединенных Штатов? Бог даст, мы доживем и до вердикта суда родного…

Наконец, все формальности были улажены и Соколов выехал в Америку. Меня в это время во Франции не было и я не знаю всех последующих обстоятельств этого события. Я также вовсе не в курсе того, что произошло в Америке. Но я знаю очень хорошо, что поездка Соколова сильно встревожила евреев. Первоначально они все же хотели вчинить против Форда процесс, для чего из Совдепии были командированы два или три еврея, долженствовавшие оспаривать свидетельство Соколова. Однако борьба для них была, очевидно, не под силу и инициаторы процесса, поднятого в защиту еврейской невиновности, сочли за благо взять свое обвинение обратно. Не служит ли одно это обстоятельство лучшим доказательством целесообразности предпринятого нами шага?

Я рассказал в самых кратких словах историю хода расследования дела о цареубийстве. Много страстей, злобы, козней и интриг вызвало это дело. Враждебные России силы хотели воспрепятствовать обнаружению истины, истины столь священной для нас, русских, и столь убийственной для евреев. Чтобы ни говорил кагал и его прислужники, но екатеринбургское злодеяние всецело задумано и исполнено евреями. Сейчас русский народ молчит, подавленный еврейской диктатурой, но настанет час, когда он потребует к ответу своих палачей и среди предъявленных обвинений наиболее тяжким будет обвинение в убийстве покойного Императора и Его Семьи. Кровь Царственных Мучеников, пролитая озлобленным фанатизмом руководителей мiрового еврейства, вопиет о возмездии. Я не сомневаюсь, что час этого возмездия уже приближается, и если правосудие восторжествует, – в чем я не сомневаюсь ни минуты, – то этому Россия должна быть благодарна покойному Н. А. Соколову – этому честному, скромному и самоотверженному труженику.

Соколов уже кончил свою жизненную карьеру. Его ждет высший суд – суд истории, и я уверен, что среди деятелей периода революции Соколов займет почетное место. Своей безкорыстной преданностью памяти Государя Соколов воздвиг себе прекрасный и величественный памятник. Потомство не забудет имени судебного следователя Н. А. Соколова.

А. ИРИН.25


1 Несомненно, это было убийство. Так же «неожиданно», и так же во Франции (через два месяца после смерти Н. А. Соколова), умер Р. Вильтон. Ему не было и пятидесяти… Приведем недавно впервые опубликованное свидетельство о смерти Соколова: «№ 50. Соколов Николай, 42 года, женат. Двадцать третьего ноября тысяча девятьсот двадцать четвертого года двадцать часов пятнадцать минут, скончался на дороге Пьерфит Николай Соколов, русской национальности, родившийся двадцать первого мая тысяча восемьсот восемьдесят второго года в Пензе, Россия, проживавший в Сальбри (Луар-И-Шер) сын Алексея Соколова и Муклановой Надежды, скончавшихся, супруг Бурадоноской Барбы. Составлено двадцать четвертого ноября тысяча девятьсот двадцать четвертого года, по заявлению князя Николая Орлова, двадцати девяти лет, владельца, проживаюшего в Сальбри, друга покойного, который по прочтении подписал с нами: Полин Дюран, мэр Сальбри, чиновник гражданского состояния. Подписи: Дюран, Н. Орлов. Приведенный здесь акт был исправлен распоряжением Председателя Гражданского суда первой инстанции Роморантона, изданным двадцать восьмого октября тысяча девятьсот тридцать восьмого года и сводящимся к тому, что – фамилия дамы Ромодановски Барб должна писаться правильно Ромодановски Барб вместо Бурадоноски” (Авдонин А. Н. Дело жизни судебного следователя Николая Соколова. Екатеринбург. 2000. С. 72). – С. Ф.

2 ^ Князь Николай Владимирович Орлов (1896+1961) – сын флигель-адъютанта, начальника военно-походной канцелярии Императора Николая II (1906-1915) генерал-лейтенанта В. Н. Орлова (1868+1927). После революции вместе с отцом эмигрировал. Осуществил издание книги Соколова после смерти последнего со своим кратким предисловием. Документы, хранившиеся у Соколова, по свидетельству его дочери, не совсем законным образом (см. запись беседы с ней в многосерийном документальном фильме С. Мирошниченко «Убийство Императора. Версии»), в апреле 1990 г. всплыли на аукционе лондонской фирмы «Сотби». Причем последняя объявила их сначала принадлежащими некоему мифическому «графу Орлову», потом его племяннице (при этом никак не называя ее) и, наконец, самой фирме. По одной из версий, в конце 1920-х гг. Орлов, женившись на американке, переехал в США. После смерти супруга, вдова продала их какому-то лицу за незначительную сумму. Будучи проданы на аукционе в 1990 г. анонимному покупателю, материалы на некоторое время вновь исчезли из вида. В 1997 г. они были переданы в Россию купившим их принцем Лихтенштейна Хансом Адамом II в обмен на семейный архив. В связи со сказанным рано или поздно исследователям предстоит установить всю цепочку обладателей дела, обстоятельства передачи и личную характеристику каждого из них. Лишь, зная эти факты и проведя тщательную археографически-криминалистическую экспертизу самого дела, можно будет ответить на весьма важный вопрос: не было ли само дело (на каком-то из этапов) фальсифицировано, как изъятием, так и добавлением каких-либо документов, их подчистками и т. д. – С. Ф.

3 Светлейший князь Михаил Константинович Горчаков (5.9.1880+6.3.1961) – родился в г. Баден-Баден (Германия). Известный монархист. Основал в 1920-е гг. в Париже издательство «Долой зло», выпускавшее книги, раскрывавшие «опасную для человечества работу темных сил, масонства, сектантства, социализма и иудаизма. Скончался в Париже. Некролог см. в «Часовом» (Париж-Брюссель. 1961. № 419. С. 31). – С. Ф.

4 ^ Алексей Павлович Наметкин (?+1919) – судебный следователь по важнейшим делам Екатеринбургского окружного суда. 30 июля 1918 г. товарищем прокурора А. Т. Кутузовым ему официально было поручено провести предварительное следствие, которое он вел с недостаточной энергией. Решением общего собрания Екатеринбургского суда 7 августа освобожден от производства дела. Передал 26 листов начатого им дела И. А. Сергееву 14 августа. Расстрелян большевиками. – С. Ф.

5 ^ Иван Александрович Сергеев (1872-1919) – окончил Московский университет (1894). Последовательно занимал должности судебного следователя, следователя по важнейшим делам, товарища прокурора (с 1898). Член Екатеринбургского окружного суда (с 1917). По происхождению выкрест из евреев. Левый либерал, придерживался умеренно социалистических взглядов, поддерживал Керенского. Дело вел без особого рвения. Приняв дело 14 августа 1918 г., 23 января 1919 г. он получил предписание генерала М. К. Дитерихса передать, в соответствии с повелением адмирала А. В. Колчака, дело Н. А. Соколову. 24 февраля Екатеринбургский окружной суд вынес окончательное решение о передаче дела. В числе прочих членов суда, оставшихся в городе после ухода белых, расстрелян большевиками. – С. Ф.

6 ^ Александр Созонтович Старынкевич (1875-8.4.1933) – московский адвокат. Присяжный поверенный. Будучи членом военной органицации партии социалистов-революционеров, отбывал ссылку в Сибири. Прокурор Иркутской судебной палаты (1918). Министр юстиции в Омском правительстве. После прихода к власти адмирала А. В. Колчака заменен Г. Г. Тельбергом. Эмигрировал. Скончался во Франции. – С. Ф.

7 ^ Матрена (Мария) Григорьевна Соловьева, урожд. Распутина (1898+1977) – после окончания церковно-приходской школы в с. Покровском училась в Мариинской гимназии в Казани. В 1910-1911 гг. была переведена в Петербургскую гимназию Стеблин-Каменской. Замужем (5.10.1917) за поручиком Б. Н. Соловьевым. Брак был заключен во исполнении благословения отца и Царицы-Муеницы. После кончины супруга во Франции осталась с двумя малолетними детьми: Татьяной (1919+?) и Марией (1920+?). Работала танцовщицей, укротительницей тигров. Скончалась в Лос-Анжелесе от сердечного приступа.

8 ^ Борис Николаевич Соловьев (1893+1926) – родился в Симбирске. Сын члена училищного совета и казначея Св. Синода Н. В. Соловьева. Поручик, участник первой мiровой войны. Офицер для поручений и адъютант А. И. Гучкова. Возглавлял Братство свт. Иоанна Тобольского, состоявшее из 120 человек и ставившее целью освобождение Царственных Узников. Эмигрировал (1920). Жил во Франции. Член масонской ложи. Скончался в нищете. – С. Ф.

9 ^ Михаил Константинович Дитерихс (1874+8.101937) – генерал-майор (1915). Во время первой мiровой войны показал себя выдающимся военачальником (разработал план Брусиловского наступления). В сентябре 1917 г. назначен генерал-квартирмейтером Ставки, а в ноябре – начальником штаба Ставки. Не приняв большевицкой власти, уехал на Украину, был начальником штаба Чехословацкого корпуса. В 1919 г. получил Сибирскую армию и стал командующим Восточным фронтом. Генерал-лейтенант (1919). В августе стал Военным министром. Курировал следствие по цареубийству. С 1920 г. жил в Харбине, одно время работая сапожником. В июне 1922 г. Приморский Земский Собор во Владивостоке избрал его Правителем и Воеводой Земской рати. Тогда же во Владивостоке вышел двухтомный его труд «Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале». Осенью 1922 г., после потери Спасска, вместе с остатками воинских частей и многочисленными беженцами, ушел в Китай. До самой смерти был главой русской военной эмиграции на Дальнем Востоке. – С. Ф.

10 Павел Петрович Булыгин (23.1.1895 (1896?)+17.2.1936) – капитан Лейб-гвардии Петроградского полка. Происходил из дворянской семьи. Отец его работал в журнале «Русское богатство». Окончил Владимирскую гимназию, а затем Александровское военное училище в Москве, откуда вышел одним из первых в Лейб-гвардии Петербургский полк. Учатник первой мiровой войны. В годы гражданской войны был в Добровольческой армии. Участник I Кубанского похода, после которого был назначен в отряд особого назначения по охране Императрицы Марии Феодоровны и Членов Царствующего Дома, проживавших в Крыму. Старший в отряде, размещавшемся в “Хараксе”, где пребывала Императрица Мария Фео