Реферат: Из диалога Платона «Гиппий Больший». В кн.: Платон. Собрание сочинений. Т – М., 1993

ПЛАТОН. ТЕОРИЯ ИДЕЙ.
Из диалога Платона «Гиппий Больший».
В кн.: Платон. Собрание сочинений. Т.1. – М., 1993.
Сократ. … Надо тебе сказать, любезнейший, что недавно, когда я в каком-то разговоре одно порицал как безобразное, а другое хвалил как прекрасное, некий человек поставил меня в трудное положение тем, что задал мне, и весьма дерзко, примерно такой вопрос: "Откуда тебе знать, Сократ, – сказал он, – что именно прекрасно и что безобразно? Давай-ка посмотрим, можешь ли ты сказать, что такое прекрасное?" [Я не смог хорошо ответить]; а уходя после беседы с ним, я сердился на себя, бранил себя и грозился, что в первый же раз, когда повстречаюсь с кем-нибудь из вас, мудрецов, я расспрошу его, выучусь, старательно запомню, а потом снова пойду к тому, кто мне задал тот вопрос, и с ним расквитаюсь. Теперь же, говорю я, ты пришел вовремя и должен научить меня как следует, что. же это такое – само прекрасное? …[Итак] "Элидский гость, не справедливостью ли справедливы справедливые люди?"

^ Гиппий. Я отвечу, что справедливостью.

Сократ. "Итак, справедливость что-то собой представляет?"

Гиппий. Конечно.

Сократ. "А не мудростью ли мудры мудрецы, и не в силу ли блага бывает благим все благое?"

^ Гиппий. Как же иначе?

Сократ. "И все это в силу чего-то существует? Ведь не есть же это ничто".

Гиппий. Конечно, это есть нечто.

Сократ. "Так не будет ли и все прекрасное прекрасным благодаря прекрасному?"

^ Гиппий. Да, благодаря прекрасному.

Сократ. "И это прекрасное есть нечто?"

Гиппий. Нечто. Чем же ему и быть?

Сократ. "Так ответь мне, чужеземец, – скажет он, – что же такое это прекрасное?"

Гиппий. Значит, Сократ, тот, кто задает этот вопрос, желает узнать, что прекрасно?

^ Сократ. Мне кажется, нет; он хочет узнать, что такое прекрасное, Гиппий. <…>

Гиппий. Понимаю, любезный, и отвечу ему, что такое прекрасное… Знай твердо, Сократ, если уж надо говорить правду: прекрасное – это прекрасная девушка. …

Сократ. Пусть так, хорошо! Но, Гиппий, дай-ка я снова повторю себе, что ты сказал. Тот человек спросит меня приблизительно так: "Ну, Сократ, отвечай мне: все, что ты называешь прекрасным, будет прекрасным если существует прекрасное само по себе?" Я же скажу: "Если прекрасная девушка – это прекрасно, тогда она и есть то, благодаря чему прекрасное будет прекрасно". <…> "Хорош же ты, Сократ! – скажет он. – Ну а разве прекрасная кобылица, которую сам бог похвалил в своем изречении, не есть прекрасное?" Что мы на это скажем, Гиппий? Не то ли, что и кобылица есть прекрасное, – я разумею прекрасную кобылицу? Как же нам дерзнуть отрицать, что прекрасное есть прекрасное?

^ Гиппий. Ты верно говоришь, Сократ, ибо правильно сказал об этом бог; ведь кобылицы у нас бывают прекраснейшие.

Сократ. "Пусть так, – скажет он, – ну а что такое прекрасная лира? Разве не прекрасное?" [Я подтвержу]. После тот человек скажет (я в этом почти уверен и заключаю из того, как он обычно поступает): "Дорогой мой, а что же такое прекрасный горшок? Разве не прекрасное?"

^ Гиппий. Да что это за человек, Сократ? Как невоспитанно и дерзко произносить столь низменные слова в таком серьезном деле!

Сократ. Такой уж он человек, Гиппий, не изящный, а грубоватый, и ни о чем другом не заботится, а только об истине. Но все-таки надо ему ответить, и я заранее заявляю: если горшок вылеплен хорошим гончаром, если он гладок, кругл и хорошо обожжен, как некоторые горшки с двумя ручками из тех прекрасных во всех отношениях горшков, что обычно вмещают шесть кружек, – если спрашивают о таком горшке, надо признать, что он прекрасен. Как можно не назвать прекрасным то, что прекрасно?

^ Гиппий. Никак нельзя, Сократ.

Сократ. "Так не есть ли, – скажет он, – и прекрасный горшок – прекрасное? Отвечай!"

Гиппий. Так оно, я думаю, и есть, Сократ. Прекрасен и этот сосуд, если он хорошо сработан, но в целом все это недостойно считаться прекрасным по сравнению с кобылицей, девушкой и со всем остальным прекрасным.

Сократ. Пусть будет так. Я понимаю, Гиппий, что возражать тому, кто задает подобные вопросы, следует так: "Друг, разве тебе неизвестно хорошее изречение Гераклита: "Из обезьян прекраснейшая безобразна, если сравнить ее с человеческим родом"? И прекраснейший горшок безобразен, если сравнить его с девичьим родом…

^ Гиппий. Конечно, Сократ, ты правильно ответил.

Сократ. Слушай дальше. После этого, я хорошо знаю, тот человек скажет: "Как же так, Сократ? Если станут сравнивать девичий род с родом богов, не случится ли с первым того же, что случилось с горшками, когда их стали сравнивать с девушками? Не покажется ли прекраснейшая девушка безобразной? Ведь мы признаем [по смыслу афоризма Гераклита], что самая прекрасная девушка безобразна по сравнению с родом богов. …А если мы признаем это, тот человек засмеется и скажет: "Ты помнишь, Сократ, о чем я тебя спрашивал?" "Помню, – отвечу я, – о том, что такое прекрасное само по себе". "Но ты, – скажет он, – на вопрос о прекрасном приводишь в ответ нечто такое, что, как ты сам говоришь, прекрасно ничуть не больше, чем безобразно". "Похоже на то", – скажу я. Что же еще посоветуешь ты мне отвечать, друг мой?

^ Гиппий. Именно это. Ведь он справедливо скажет, что по сравнению с богами род людской не прекрасен.

Сократ. "Спроси я тебя с самого начала, – скажет он, – что и прекрасно и безобразно одновременно, разве неправилен был бы твой ответ, если бы ты ответил мне то же, что и теперь? Не кажется ли тебе, что, как только прекрасное само по себе, благодаря которому все остальное украшается и представляется прекрасным, – как только эта идея присоединяется к какому-либо предмету, тот становится прекрасной девушкой, кобылицей либо лирой?"

Гиппий. Ну, Сократ, если он это ищет – что такое то прекрасное, благодаря которому украшается все остальное и от соединения с чем представляется прекрасным, – тогда ответить ему очень легко. Значит, этот человек совсем прост и ничего не смыслит в прекрасных сокровищах. Ведь если ты ответишь ему, что прекрасное, о котором он спрашивает, не что иное, как золото, он попадет в тупик и не будет пытаться тебя опровергнуть. А ведь все мы знаем, что если к чему присоединится золото, то даже то, что раньше казалось безобразным, украшенное золотом, представится прекрасным. <…>

Сократ. А такой ответ, дорогой мой, он не только не примет, но станет сам смеяться надо мной и скажет. "Ах ты, слепец! Неужто ты Фидия [афинский скульптор – П.М.] считаешь плохим мастером?" …Но после того как я соглашусь, что Фидий – хороший мастер, он скажет: "Значит, ты думаешь, что Фидий, не знал того прекрасного, о котором ты говоришь?" Я же отвечу. "Почему?" "Да потому, – скажет он, – что глаза Афины, а также и остальные части лица, и ноги, и руки он изготовил не из золота, а из слоновой кости, тогда как все это, если бы было сделано из золота, должно было казаться всего прекраснее. Ясно, что он сделал такую ошибку по своему невежеству, так как не знал, что золото и есть то самое, что делает прекрасным все, к чему бы оно ни присоединилось". Что нам ответить ему на такие слова, Гиппий?

Гиппий. Ответить вовсе не трудно. Мы скажем, что с Фидий поступил правильно, потому что, по-моему, и то, что сделано из слоновой кости, прекрасно.

Сократ. "Чего же ради, – спросит тот человек, – не изготовил он из слоновой кости также и зрачки глаз, а сделал их из камня, выбрав камень, по возможности похожий на слоновую кость? Или и прекрасный камень – прекрасное?" Ответим ли мы на это утвердительно, Гиппий?

^ Гиппий. Да, конечно, когда камень подходит.

Сократ. "А когда не подходит, это нечто безобразное?" Соглашаться мне или нет?

Гиппий. Соглашайся для тех случаев, когда камень не подходит.

Сократ. "Как же так, – скажет он, – о ты, мудрец, разве слоновая кость и золото не заставляют вещи казаться прекрасными только тогда, когда они подходят, а в противном случае – безобразными?" Будем ли мы отрицать это или признаем, что его слова правильны?

^ Гиппий. Мы признаем, что каждую вещь делает прекрасной то, что для каждой вещи подходит.

Сократ. "Ну а если, – скажет он, – тот самый прекрасный горшок, о котором мы только что говорили, наполнить и варить в нем прекрасную кашу, какой уполовник к нему больше подойдет: из золота или из смоковницы?" …Но все-таки, что ж мы ответим? Который из двух уполовников больше подходит к горшку и к каше? Не очевидно ли, что из смоковницы? Ведь он придает каше приятный запах, а вместе с тем, друг мой, он не разобьет горшка, не вывалит каши, не потушит огня и не оставит без знатного кушанья тех, кто собирается угощаться. А золотой уполовник наделал бы нам бед, так что, мне кажется, нам надо ответить, что уполовник из смоковницы подходит больше, чем золотой. <…> [Но] если я утверждаю, что прекрасное – это золото, то при таком ответе, по-моему, золото оказывается нисколько не прекраснее смоковничного бревна. Что же ты скажешь теперь о прекрасном?

Гиппий. Сейчас скажу. Мне кажется, ты добиваешься, чтобы тебе назвали такое прекрасное, которое нигде никогда никому не покажется безобразным.

Сократ. …Я спрашивал о прекрасном самом по себе, которое все, к чему бы оно ни присоединилось, делает прекрасным – и камень, и дерево, и человека, и бога, и любое деяние, любое знание. Ведь я тебя спрашиваю, друг, что такое красота сама по себе…?

[Сократом показывается, что «подходящее», «полезное», «мощное», «благое», «приятное», «удовольствия зрения и слуха» не являются «прекрасным», т.е. у нас нет критерия, по которому можно определить прекрасное, т.к. все вещи одновременно и прекрасны, и некрасивы] <…>

Гиппий. Но что же это такое, по-твоему, Сократ, все вместе взятое? Какая-то шелуха и обрывки речей… разорванные на мелкие части. Прекрасно и ценно нечто иное: уметь выступить с хорошей, красивой речью в суде, совете или перед иными властями, к которым ты ее держишь; убедить слушателей и удалиться с наградой, не ничтожнейшей, но величайшей – спасти самого себя, свои деньги, друзей. …

Сократ. Милый Гиппий, ты счастлив, потому что знаешь, чем следует заниматься человеку... Мною же как будто владеет какая-то роковая сила, так как я вечно блуждаю и не нахожу выхода; а стоит мне обнаружить свое безвыходное положение перед вами, мудрыми людьми, я слышу от вас оскорбления всякий раз, как его обнаружу. Вы всегда говорите …будто я хлопочу о глупых, мелких и ничего не стоящих вещах. Когда же, переубежденный вами, я говорю то же, что и вы, – что всего лучше уметь, выступив в суде или в ином собрании с хорошей, красивой речью, довести ее до конца, – я выслушиваю много дурного от здешних людей, а особенно от этого человека, который постоянно обличает. Дело в том, что он чрезвычайно близок мне по рождению и живет в одном доме со мной. И вот, как только я прихожу к себе домой и он слышит, как я начинаю рассуждать о таких вещах, он спрашивает, не стыдно ли мне отваживаться на рассуждение о прекрасных занятиях, когда меня ясно изобличили, что я не знаю о прекрасном даже того, что оно собой представляет. "Как же ты будешь знать, – говорит он, – с прекрасной речью выступает кто-нибудь или нет, и так же в любом другом деле, раз ты не знаешь самого прекрасного? И если ты таков, неужели ты думаешь, что тебе лучше жить, чем быть мертвым?"…
Из диалога Платона «Государство». //
В кн.: Платон. Собрание сочинений. Т.2. – М.,1993. ^ [Символ пещеры]
[Сократ] – …Ты можешь уподобить нашу человеческую природу в отношении просвещенности и непросвещенности вот какому состоянию... посмотри-ка: ведь люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. С малых лет у них там на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная – глянь-ка – невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол.

[Главкон] – Это я себе представляю.

– Так представь же себе и то, что за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат.

– Странный ты рисуешь образ и странных узников!

– Подобных нам. Прежде всего разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, свое ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?

– Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно?

– А предметы, которые проносят там, за стеной; Не то же ли самое происходит и с ними?

– То есть?

– Если бы узники были в состоянии друг с другом беседовать, разве, думаешь ты, не считали бы они, что дают названия именно тому, что видят?

– Непременно так.

– Далее. Если бы в их темнице отдавалось эхом все, что бы ни произнес любой из проходящих мимо, думаешь ты, они приписали бы эти звуки чему-нибудь иному, а не проходящей тени?

– Клянусь Зевсом, я этого не думаю.

– Такие узники целиком и полностью принимали бы за истину тени проносимых мимо предметов.

– Это совершенно неизбежно.

– Понаблюдай же их освобождение от оков неразумия и исцеление от него, иначе говоря, как бы это все у них происходило, если бы с ними естественным путем случилось нечто подобное. Когда с кого-нибудь из них снимут оковы, заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх – в сторону света, ему будет мучительно выполнять все это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тень от которых он видел. раньше. И как ты думаешь, что он скажет, когда ему начнут говорить, что раньше он видел пустяки, а теперь, приблизившись к бытию и обратившись к более подлинному, он мог бы обрести правильный взгляд? Да еще если станут указывать на ту или иную мелькающую перед ним вещь и задавать вопрос, что это такое, и вдобавок заставят его отвечать! Не считаешь ли ты, что это крайне его затруднит и он подумает, будто гораздо больше правды в том, что он видел раньше, чем в том, что ему показывают теперь?

– Конечно, он так подумает.

– А если заставить его смотреть прямо на самый свет, разве не заболят у него глаза, и не вернется он бегом к тому, что он в силах видеть, считая, что это действительно достовернее тех вещей, которые ему показывают?

– Да, это так.

– Если же кто станет насильно тащить его по крутизне вверх, в гору и не отпустит, пока не извлечет его на солнечный свет, разве он не будет страдать и не возмутится таким насилием? А когда бы он вышел на свет, глаза его настолько были бы поражены сиянием, что он не мог бы разглядеть ни одного предмета из тех, о подлинности которых ему теперь говорят.

– Да, так сразу он этого бы не смог.

– Тут нужна привычка, раз ему предстоит увидеть все то, что там, наверху. Начинать надо с самого легкого: сперва смотреть на тени, затем – на отражения в воде людей и различных предметов, а уж потом – на самые вещи; при этом то, что на небе, и самое небо ему легче было бы видеть не днем, а ночью, то есть смотреть на звездный свет и Луну, а не на Солнце и, его свет.

– Несомненно.

– И наконец, думаю я, этот человек был бы в состоянии смотреть уже на самое Солнце, находящееся в его собственной области, и усматривать его свойства, ; не ограничиваясь наблюдением его обманчивого отражения в воде или в других, ему чуждых средах.

– Конечно, ему это станет доступно.

– И тогда уж он сделает вывод, что от Солнца зависят и времена года, и течение лет, и что оно ведает всем в видимом пространстве и оно же каким-то c образом есть причина всего того, что этот человек и другие узники видели раньше в пещере.

– Ясно, что он придет к такому выводу после тех наблюдений.

– Так как же? Вспомнив свое прежнее жилище, тамошнюю премудрость и сотоварищей по заключению, разве не сочтет он блаженством перемену своего положения и разве не пожалеет своих друзей?

– И даже очень.

– А если они воздавали там какие-нибудь почести и хвалу друг другу, награждая того, кто отличался наиболее острым зрением при наблюдении текущих мимо предметов и лучше других запоминал, что обычно появлялось сперва, что после, а что и одновременно, и на этом основании предсказывал грядущее, то, как ты думаешь, жаждал бы всего этого тот, кто уже освободился от уз, и разве завидовал бы он тем, кого почитают узники и кто среди них влиятелен? Или он испытывал бы то, о чем говорит Гомер, то есть сильнейшим образом желал бы как поденщик, работая в поле, службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный и скорее терпеть что угодно, только бы не разделять представлений узников и не жить так, как они?

– Я-то думаю, он предпочтет вытерпеть все что угодно, чем жить так.

– Обдумай еще и вот что: если бы такой человек опять спустился туда и сел бы на то же самое место, разве не были бы его глаза охвачены мраком при таком внезапном уходе от света Солнца?

– Конечно.

– А если бы ему снова пришлось состязаться с этими вечными узниками, разбирая значение тех теней? Пока его зрение не притупится и глаза не привыкнут – а на это потребовалось бы немалое время, – разве не казался бы он смешон? О нем стали бы говорить, что из своего восхождения он вернулся с испорченным зрением, а значит, не стоит даже и пытаться идти ввысь. А кто принялся бы освобождать узников, чтобы повести их ввысь, того разве они не убили бы, попадись он им в руки?

– Непременно убили бы.

<…>
^ Из кн.: Лоу С.Философские истории. – М., 2007. Мир вокруг меня
Вот мой рабочий кабинет.



Как вы можете видеть, я работаю на компьютере. На моем столе стоит ваза с яблоками. Рядом с ней — несколько певучих тибетских чашечек, которые я приобрел, когда был в Индии. Возле стола стоит книжный шкаф, наполненный книгами. В комнате есть камин, в котором стоит пыльный букет искусственных цветов. В конце комнаты имеется окно, из которого видны деревья, облака и сверкающее солнце. Вдали можно разглядеть башенки Оксфорда.

Если вы спросите: «Что такое реальность?», то большинство людей, по-видимому, ответит, что реальность — это и есть то, что я сейчас воспринимаю вокруг себя. Мир столов и стульев, деревьев и облаков — вот реальность, вот реальный мир.

Однако не все согласятся с таким утверждением. Например, Платон не согласился бы. Согласно Платону, то, что я вижу вокруг себя, на самом деле лишь тени. Реальный мир недоступен нашим органам чувств. Его нельзя видеть, слышать, осязать, обонять или попробовать на вкус.

Так что же собой представляет этот скрытый от нас мир? По мнению Платона, это совершенно удивительный мир. Он включает в себя все, что существенно и совершенно. Он всегда существовал и всегда будет существовать. Из этого мира мы появились и в этот мир уйдем после смерти.

И если мы стремимся к познанию, говорит Платон, то мы должны искать мир, скрывающийся за обманчивыми тенями. Наши органы чувств не способны дать нам знание о реальном существовании вещей. Но тогда как же мы можем узнать что-то о реальном мире? Как мы вскоре увидим, Платон считает, что только разум способен дать нам подлинное знание.

Эта глава рассказывает о мире Платона, скрытом от нас. Существует ли он в действительности? …
^ Мир за теневой завесой
…Вы, вероятно, догадываетесь, что рассказ Платона [см. на С. 4-5 «Символ пещеры»] об узниках пещеры имеет какой-то глубокий смысл. Платон пытался поведать нам какую-то мысль. Но какую?

Это мы — узники пещеры. Вещи, которые мы видим вокруг себя, это лишь тени на стенах пещеры. Как и узники пещеры, мы живем в мире теней, ошибочно считая его реальностью. Нам кажется, что мы видим вокруг себя реальный мир, однако реальный мир недоступен нашим органам чувств. …

Таким образом, Платон считает, что этот мир — мир, который вы и я видим вокруг себя, — не является реальным. Мы живем в Стране теней. Окружающий мир может казаться нам реальным, но это не так.

Реальный мир невидим. Он находится за пределами того, что мы можем видеть, слышать, осязать и обонять.

Но почему Платон предполагает, что мы живем лишь в мире теней, что реальный мир находится за его пределами? На какую философию, на какие рассуждения опирается столь необычная точка зрения? Попробуем разобраться в этом.
^ Форма [Идея] красоты
Вот перед вами пять прекрасных вещей:



прекрасный цветок, прекрасная девушка, прекрасная горная вершина, прекрасный закат и прекрасный сад. Во многих отношениях эти пять прекрасных вещей, конечно, отличаются друг от друга (например, у девушки есть волосы, а у горной вершины их нет). Тем не менее каждая из них прекрасна.

Но что такое сама красота? Хотя каждая из этих вещей прекрасна, ни одна из них, по-видимому, не является красотой самой по себе. Кажется, красота — это еще одна вещь, существующая сама по себе наряду с другими конкретными вещами.

Эту дополнительную вещь — красоту саму по себе — Платон называет ^ Формой (в русской традиции ее принято называть «Идеей») красоты. Конкретные вещи, утверждает он, делает прекрасными тот факт, что они обладают этой Формой.
^ Другие формы [идеи]
С точки зрения Платона, не только прекрасные вещи обладают общей Формой. Красивые вещи относятся лишь к одному из видов вещей. Существует и множество иных видов. Возьмите, например, стулья.



Стулья представляют собой один из типов предметов. Поэтому, несмотря на многие различия, все стулья имеют нечто общее — нечто такое, что делает их именно стульями. Согласно Платону, это «нечто» есть Форма — Форма стула.



Вот эта Форма стула существует наряду со всеми конкретными стульями.

Существует множество других Форм. Например, большие предметы (слоны, горы, гигантские секвойи) относятся к одному типу вещей. Им соответствует Форма огромности. Справедливые действия (когда, например, судья и присяжные наказывают кого-то за ужасное преступление) принадлежат к другому типу вещей. Им соответствует Форма справедливости. И так далее.

На самом деле, если следовать ходу рассуждений Платона, то следует признать, что должна существовать особая Форма для каждого вида вещей. Должна существовать Форма цветка, Форма красного предмета, Форма кролика, Форма дома и даже Форма чизбургера.

Так что же представляют собой Формы Платона?
^ Формы [идеи] совершенны
Прежде всего Формы совершенны. Возьмем, например, красоту. Любая красивая вещь, которую вы можете чувственно воспринять, не будет совершенством красоты. Всегда может существовать еще более прекрасная вещь. Однако Форма красоты — красота сама по себе — вполне совершенна. Не может существовать чего-то более прекрасного, чем сама красота.

Все окружающие нас вещи несовершенны. Все они имеют какие-то недостатки. Все они изнашиваются, дряхлеют, стареют. Возьмите, например, диван. Любой конкретный диван, который может вам встретиться, не будет вполне совершенным. Всегда возможен более удобный диван. Со временем ваш диван будет изнашиваться и постепенно разрушаться. Однако Форма дивана вполне совершенна. Каждая Форма представляет собой один-единственный совершенный образец вещей данного типа.
^ Формы [идеи] невидимы
Во-вторых, Формы не принадлежат к тем вещам, которые можно видеть, слышать, осязать или обонять. Чувственно воспринимаемые вещи никогда не являются совершенными. Поэтому, скажем, Форма стула, будучи совершенной, не может быть воспринята с помощью органов чувств. Конечно, можно видеть конкретные несовершенные стулья, однако Форма стула невидима.
^ Формы [идеи] более реальны, чем вещи
В-третьих, Формы более реальны, нежели чувственно воспринимаемые вещи вокруг нас, ибо в своем существовании конкретные вещи зависят от Форм.

Взгляните на дерево в моем садике. В течение дня это дерево отбрасывает множество различных теней. Оно также отражается в лужах и в оконных стеклах.




Эти текучие образы дерева представляют собой его искаженные и несовершенные копии. Их существование зависит от наличия дерева. Без дерева не было бы и его теней и отражений.



Аналогичным образом, без Формы дерева не могло бы существовать конкретных деревьев. Существование деревьев, которые мы видим вокруг, включая и мое дерево, зависит от Формы дерева: все они — лишь несовершенные тени или отражения этой Формы.

И то же самое справедливо для всех других окружающих нас объектов. Реальны лишь Формы, а те объекты, которые мы видим, являются лишь текучими тенями или отражениями Форм.
^ Формы [идеи] вечны и неизменны
Согласно Платону, Формы являются вечными. Они всегда были и всегда будут. Конкретные прекрасные вещи могут появляться и исчезать, но сама красота сохраняется.

Формы также неизменны. Конечно, окружающий нас мир постоянно изменяется. Стулья и столы ветшают и разрушаются. Растения и животные растут, стареют и умирают. Погода сегодня не такая, как вчера. Времена года сменяют друг друга. Горы постепенно опускаются в море. Все вокруг изменяется. Однако Формы, по мнению Платона, никогда не меняются.

Вас могло бы это удивить. Возьмем красоту, например. Разве мы в разные эпохи не считаем прекрасными разные вещи? Современным идеалом женской красоты, например, ныне считается стройная фигура, но не так давно люди считали красивой более полную фигуру.

Моды и вкусы меняются. То, что когда-то считалось прекрасным, более поздние поколения могут счесть вульгарным или даже безобразным. Так если существует Форма красоты, то не изменяется ли и она?

Нет, отвечает Платон. Он полагает, что, хотя моды могут меняться, сама красота неизменна. Подлинная красота всегда одна и та же. Изменяется лишь наша способность воспринимать ее.
^ Высшая форма [идея]
Итак, окружающий нас мир не является реальным. Подлинно реальный мир — это мир совершенных, неизменных и вечных Форм.

Но есть еще одна Форма, которую мы пока не поставили на ее место. Существует множество Форм. Поэтому сами Формы являются вещами некоторого типа. Но тогда должна существовать Форма Форм.

Что это такое — Форма Форм? Что общего у всех Форм? Все они существуют и все они совершенны. Таким образом, Форма Форм есть Форма существования и совершенства.

Эту высшую Форму Платон называл Формой Блага.
^ Иерархия форм [идей]
Согласно Платону, Формы упорядочены следующим образом.

На вершине всей пирамиды находится Форма Блага. Под ней располагаются все другие Формы: Форма красоты, Форма стула, Форма стола и т.д. Ниже Форм находятся те объекты, которые мы видим вокруг себя: например, конкретные диваны.

Как конкретные стулья, столы, красивые вещи и т.д. получают свое существование и совершенство от соответствующих Форм, точно так же и эти Формы получают существование и совершенство от Формы Блага. Поэтому в конечном итоге всякое существование и всякое совершенство имеют своим источником Форму Блага.

В рассказе Платона о пещере Форма Блага представлена Солнцем, сияющим за стенами пещеры.

Действительно, иногда мы считаем, что все вокруг нас как-то зависит от Солнца (от него зависит смена дня и ночи, времен года, рост растений, которыми питаются животные, ит.д.). Точно так же и Форма Блага есть то, от чего зависит в конечном итоге существование всего остального.
^ Из диалога Платона «Парменид» //
Платон. Собрание сочинений. Т.2. – М.,1994.
[разговор молодого Сократа, Парменида и Зенона]

Сократ – Но скажи мне [Зенон] вот что: не признаешь ли ты, что существует сама по себе некая идея подобия и другая, противоположная ей, – идея неподобия? Что к этим двум идеям приобщаемся и я, и ты, и все прочее, что мы называем многим? Далее, что приобщающееся к подобию становится подобным по причине и согласно мере своего приобщения, приобщающееся же к неподобию – таким же образом неподобным и приобщающееся к тому и другому – тем и другим вместе? И если все вещи приобщаются к обеим противоположным [идеям] и через причастность обеим оказываются подобными и неподобными между собой, то что же в этом удивительного? <…> Если же кто-то …сначала установит раздельность и обособленность идей самих по себе, таких, как подобие и неподобие, множественность и единичность, покой и движение, и других в этом роде, а затем докажет, что они могут смешиваться между собой и разобщаться, вот тогда, Зенон, я буду приятно изумлен…

Во время этой речи Пифодор думал, что Парменид и Зенон будут досадовать из-за каждого замечания Сократа, однако они внимательно слушали его и часто с улыбкой переглядывались между собой, выказывая этим свое восхищение; когда же Сократ кончил, Парменид сказал:

– Как восхищает, Сократ, твой пыл в рассуждениях! Но скажи мне: сам-то ты придерживаешься сделанного тобой различения, то есть признаешь, что какие-то идеи сами по себе, с одной стороны, и то, что им причастно, с другой, существуют раздельно? Представляется ли тебе, например, подобие само по себе чем-то отдельным от того подобия, которое присуще нам, и касается ли это также единого, многого и всего, что ты теперь слышал от Зенон?

– Да, – ответил Сократ.

– И таких идей, – продолжал Парменид, – как, например, идеи справедливого самого по себе, прекрасного, доброго и всего подобного?

– Да, – ответил он.

– Что же, идея человека тоже существует отдельно от нас и всех нам подобных – идея человека сама по себе, а также идея огня, воды? Сократ на это ответил:

– Относительно таких вещей, Парменид, я часто бываю в недоумении, следует ли о них высказаться так же, как о перечисленных выше, или иначе.

– А относительно таких вещей, Сократ, которые могли бы показаться даже смешными, как, например, волос, грязь, сор и всякая другая не заслуживающая внимания дрянь, ты тоже недоумеваешь, следует или нет для каждого из них признать отдельно существующую идею, отличную от того, к чему прикасаются наши руки?

– Вовсе нет, – ответил Сократ, – я полагаю, что такие вещи только таковы, какими мы их видим. Предположить для них существование какой-то идеи было бы слишком странно. Правда, меня иногда беспокоила мысль, уж нет ли чего-либо в этом роде для всех вещей, но всякий раз, как я к этому подхожу, я поспешно обращаюсь в бегство, опасаясь потонуть в бездонной пучине пустословия. И вот, дойдя до этого места, я снова обращаюсь к вещам, о которых мы сейчас сказали, что они имеют идеи, и занимаюсь тщательным их рассмотрением.

– Ты еще молод, Сократ, – сказал Парменид, – и философия еще не завладела тобой всецело, как, по моему мнению, завладеет со временем, когда ни одна из таких вещей не будет казаться тебе ничтожной; теперь же ты, по молодости, еще слишком считаешься с мнением людей. Но как бы то ни было, скажи вот что: судя по твоим словам, ты полагаешь, что существуют определенные идеи, названия которых получают приобщающиеся к ним другие вещи; например, приобщающиеся к подобию становятся подобными, к великости – большими, к красоте – красивыми, к справедливости – справедливыми?

– Именно так, – ответил Сократ.

– Но каждая приобщающаяся [к идее] вещь приобщается к целой идее или к ее части? Или возможен какой-либо иной вид приобщения, помимо этих?

– Как так? – сказал Сократ.

– По-твоему, вся идея целиком – хоть она и едина – находится в каждой из многих вещей или дело обстоит как-то иначе?

– А что же препятствует ей, Парменид, там находиться? – сказал Сократ.

– Ведь оставаясь единою и тождественною, она в то же время будет вся целиком содержаться во множестве отдельных вещей и таким образом окажется отделенной от самой себя.

– Ничуть, – ответил Сократ, – ведь вот, например, один и тот же день [9] бывает одновременно во многих местах и при этом нисколько не отделяется от самого себя, так и каждая идея, оставаясь единою и тождественною, может в то же время пребывать во всем.

– Славно, Сократ, – сказал Парменид, – помещаешь ты единое и тождественное одновременно во многих местах, все равно как если бы, покрыв многих людей одною парусиною, ты стал утверждать, что единое все целиком находится над многими. Или смысл твоих слов не таков?

– Пожалуй, таков, – сказал Сократ.

– Так вся ли парусина будет над каждым или над одним – одна, над другим – другая ее часть?

– Только часть.

– Следовательно, сами идеи, Сократ, делимы, сказал Парменид, – и причастное им будет причастно их части и в каждой вещи будет находиться уже не вся идея, а часть ее.

– По-видимому, так.

– Что же, Сократ, решишься ты утверждать, что единая идея действительно делится у нас на части и при этом все же остается единой?

– Никоим образом, – ответил Сократ.

– Смотри-ка, – сказал Парменид, – не получится ли нелепость, если ты разделишь на части самое великость и каждая из многих больших вещей будет большой благодаря части великости, меньшей, чем сама великость?

– Конечно, получится нелепость, – ответил Сократ. – Далее, если каждая вещь примет малую часть, равенства, сделает ли ее эта часть, меньшая самого равного, равным чему-нибудь?

– Это невозможно.

– Но, положим, кто-нибудь из нас будет иметь часть малого: малое будет больше этой своей части; таким образом, само малое будет больше, а то, к чему прибавится отнятая от малого часть, станет меньше, а не больше прежнего.

– Но этого никак не может быть, – сказал Сократ.

– Так каким же образом, Сократ, – сказал Парменид, – будут у тебя приобщаться к идеям вещи, коль ск