Реферат: С володей Мулявиным меня связывала длительная дружба, которую можно охарактеризовать поэтическими строками: «Были встречи дол­гими, коротко прощание»

«Нота сорвалась и заалела...»

С Володей Мулявиным меня связывала длительная дружба, которую можно охарактеризовать поэтическими строками: «Были встречи дол­гими, коротко прощание». Я много раз проведывал его во время болез­ни — и в Минске, и в Москве, и первыми после операции Володиными словами ко мне были: «Игорь, мы еще споем!..» Но судьба распоряди­лась иначе...

Сейчас я хочу вспомнить не тяжкие часы и дни горестного проща­ния с великим Песняром, а те, когда мы вместе создавали многочис­ленные песни и рок-оперу «Гусляр», когда с гастролями весело и задор­но колесили по республикам бывшего Советского Союза, по дальним и близким зарубежным странам, получая от благодарной публики шквал аплодисментов и горы цветов.

И хотя я знал его много лет, все равно он остался для меня неразгаданной до конца тайной. Это был, без всякого преувеличения, не только огромный талант, но и редкий самородок. Да, именно так: самородок. Никаких консерваторий он не кончал, да и в Свердловском музыкальном училище проучился всего три года, постигая грамоту игры на балалайке и гитаре. Всего остального он достиг своим соб­ственным трудом, потому что беззаветно любил Искусство. Вот, навер­ное, за эту самоотверженную величайшую любовь к музам и привела его судьба на вершину музыкального Парнаса. Как когда-то судьба вознесла до вершин мало кому известного самодеятельного француз­ского композитора, бельгийца Пьера Дегейтера за его «Интернационал».

И нет ничего удивительного в том, что мы, члены правления, по моему предложению, приняли Владимира Мулявина в Союз компози­торов — приняли человека не только без академической школы, компо­зиторского диплома, но и вообще без классического базового образо­вания, что противоречило нашему уставу. Утверждать решение правле­ния Белорусского союза композиторов должны были в Москве. Но Володя стал исключением из правил и для Москвы. Мулявина едино­гласно утвердили не только членом Союза композиторов СССР, но и


членом всесоюзного Музыкального фонда: свое веское слово сказали Тихон Хренников и Александра Пахмутова, а они, неоспоримые музы-кальные авторитеты, знали, что за талант перед ними. Так что формула «он сам себе сделал имя» целиком и полностью относится к моему Володе Мулявину.

А познакомились мы в конце 60-х. Тогда я жил со своей семьей за филармонией, по улице Берестянской, 17. У жены была подруга Оля. Она пригласила меня на концерт «Лявонов», о которых я уже слышал от Эдуарда Мицуля. Эдик однажды подходит ко мне и говорит, что тут, мол, при филармонии, появились какие-то «Лявоны» с каким-то лиде­ром Мулявиным, они что-то там экспериментируют, ищут, не грех бы их послушать. В один прекрасный весенний вечер я и пошел вместе с женой и Олей на концерт «Лявонов». Зал филармонии был забит битком — ни одного свободного места. После концерта и состоялось мое первое знакомство с Мулявиным.

Жил он тогда в коммунальной квартире на Ленинском проспекте, над кинотеатром «Центральный». Как-то я заглянул к нему домой — шел 1969 год. Володи не было, но меня радушно встретила его супруга, артистка эстрады Лида Кармальская. Зашел в небольшую квартиру, по которой весело бегали ручные белые мыши. Я сказал, что вот принес новую песню на стихи Михаила Ясеня «Какая же ты, Венера», хотел бы показать Володе. Кстати говоря, эта песня так и не вышла в свет.

Через некоторое время в филармонии состоялся мой авторский вечер, на нем впервые появились великолепно представленные «Песня-рами» шлягеры «Алеся» и «Спадчына», которые потом стали классикой. Хотя по-настоящему, еще до этого, Володя покорил меня своей «Алек-сандрынай», а потом «Завушницамi. А на IV Всесоюзном конкурсе эстрадной песни за великолепное исполнение моей песни «Хатынь» -Песняры» были удостоены 2-й премии. Именно с этого времени, с осени 1970 года, Володя Мулявин с «Песнярами» начал свое блестящее восхождение на гору Олимп.

Работая с Мулявиным — мы вместе с ним сделали двадцать пять песен,— я видел, насколько талантлив этот человек, хотя тогда гением его не считал. И был убежден, что высшее музыкальное образование ему бы не повредило, в чем и удостоверился на одном примечатель­ном факте. Помню, как после концерта Святослава Рихтера в нашей филармонии Володя грустно так сказал мне: «Знаешь, Игорек, после того как я послушал этого гениального пианиста, мне не хочется брать в руки гитару...»

Как шла музыкальная «трансформация» Мулявина? Во-первых, я настойчиво тянул его в гущу комсомольской жизни. Тогда комсомол — это не только собственно молодежные концерты, новые темы, новые песни, но и творческие поездки по стране, комсомольские семинары


деятелей литературы и искусства, дававшие свежий приток сил и вдох­новения. Володе все это нравилось, и не случайно он стал лауреатом премии Ленинского комсомола Беларуси, а затем и ВЛКСМ. И не случайно «комсомольский композитор» Александра Пахмутова подари­ла именно «Песнярам» такие выдающиеся хиты, как «Беловежская пуща» и «Белоруссия».

Конечно, у Мулявина уже в то время были и свои завистники, и противники, и недоброжелатели, которые пытались всячески поме­шать восхождению «Песняров». Однако должен заметить, что комсо­мол всегда помогал Володе, начиная от первого секретаря ЦК ВЛКСМ Евгения Тяжельникова и кончая Центральным комитетом нашей рес­публиканской комсомольской организации (секретари ЦК ЛКСМБ Ген­надий Жабицкий, Владимир Подрез, Вячеслав Радомский). Думаю, есть закономерность в том, что в репертуаре «Песняров» появились такие песни, как «Баллада о комсомольском билете» и «Баллада о четырех заложниках» на стихи Аркадия Кулешова, «Комсомольская юность» (сло­ва М. Алтухова), «Мы идем по земле» (текст В. Фирсова), «Памяти Вик­тора Хары». В последней песне на стихи Бориса Брусникова Володе особенно нравились такие слова:


Больно гитаре — пуля задела,

Стынет мотив на высокой волне.

Нота сорвалась и заалела

Капелькой крови на мертвой струне...


Во-вторых, немаловажную роль в творческом становлении Муля­вина сыграли поездки, которые он неоднократно совершал вместе со мною на Белорусское Полесье. Задолго до знакомства с Володей, еще в студенческие годы, мне уже приходилось бывать в этих краях в фольк­лорных экспедициях, где я записывал народные песни, которые быто­вали там в чистом, первозданном виде. Поэтому ясно представлял себе примерные ориентиры нашего путешествия.

И вот я сел за руль, и мы с Мулявиным и Кашепаровым через Гомель отправились на Полесье — сначала в Лоевский район, почти на границу с Украиной, потом на запад Гомельской области, поближе к Брестчине,— в Житковичский район, где нас ждал древний город дре­говичей Туров.

Словом, проехали те места, где когда-то жили и работали великий белорусский просветитель Кирилл Туровский, просвещенные магнаты Сапеги, Потоцкие, Свидригайлы, Глинские, Острожские. Где жили прос­тые люди, которые через столетия донесли до нас самое дорогое ду­ховное сокровище — песни, напевы, легенды, мелодии, танцы, обряды, праздники.

Мне было интересно наблюдать за Володей, как он, русский чело­век, восторженно, словно ребенок, впитывал в себя народный белорус-


ский мелос, как он слушал и торопливо записывал чудесные песни, которые нам дарили старики и старушки. А потом всё повторял: «Боже мой, какое богатство, какое богатство!..» Помню, в Турове записывали одну бабку. Она спела нам такую песню, от которой Володя был в неописуемом восторге:


Ой, пайду я у лясочак, Дай вырву лiсточак,

Дай панакрываю

Мiлага слядочак...

В Житковичах мы встретили тоже одну бабульку, которая подарила нам несколько замечательных старинных песен. Она жила одна, сын ее бросил, подался в Сибирь, и нам ее стало жалко. Зашли с Муляви-ным в райком комсомола. Там нас принял какой-то человек. Оказался секретарем райкома. Мы ему: так и эдак, надо помочь бабке, она совсем одна, пусть, мол, местные пионеры-тимуровцы ей помогут, а то помрет. А в ответ: поможем, только организуйте нам шефский кон­церт! Концерт организовали. А тот секретарь райкома комсомола спус­тя годы стал председателем Минского облисполкома. Зовут его Нико­лай Домашкевич.

Через некоторое время, в 1974-м или 1975 году, мы совершили вторую поездку в те же самые места. На этот раз вместе с «киношника­ми» «Беларусьфильма», которые снимали картину под названием «В земле наши корни». Фильм о том, как рождалась народная песня.

Короче говоря, так я знакомил уральца Мулявина с неизвестным для него белорусским фольклором, который в разных регионах Бело­руссии имеет свои неповторимые черты. А меня, в свою очередь, когда-то приучили к фольклору Григорий Романович Ширма и Генна­дий Иванович Цитович.

Кстати говоря, оба эти выдающиеся человека отнеслись к Муляви-ну и его «Песнярам» подозрительно. Помню, Цитович говорил: «Они мамку превращают в обезьянку» («мамка» — это народная песня), а Ширма ему вторил: «Какие-то африканские ритмы». Правда, незадолго до смерти Григорий Романович признал за «Песнярами» то, что потом озвучил Петр Миронович Машеров.

Тогда в Минске проходил Всесоюзный фестиваль советской песни, и Машеров принимал у себя в кабинете деятелей культуры — Пахмуто­ву, Добронравова, телеведущую популярной передачи «Музыкальный киоск» Белянчикову, меня и еще кого-то. Беседа продолжалась три часа. И когда Петр Миронович начал хвалить «Песняров» (Мулявина не было), я так лукаво напомнил ему мнение по этому поводу Ширмы и Цитовича. На что Машеров ответил, что они как собиратели фолькло­ра и композиторы сделали свое великое дело, но благодаря «Песнярам» белорусская песня стала известной не только в Советском Союзе.


Должен сказать, что Петр Миронович до самого последнего дня своей жизни внимательно следил за «Песнярами», помогал им и высо­ко ценил Мулявина, не раз приглашал нас к себе. Эти встречи запом­нились. Помню, он однажды сказал нам: «Если напьется слесарь Тють-кин — это полбеды, если же попадется на этой почве Мулявин или Лученок — это нехорошо». С Машеровым я был и на молодежном фес­тивале в Гаване, где встречались с Фиделем и Раулем Кастро.

В конце 2000 года я снова побывал на Кубе, на этот раз в составе делегации, которую возглавлял Президент Республики Беларусь Алек­сандр Лукашенко. Я пел кубинцам свои песни, из которых всем осо­бенно понравилась песня про Эрнесто Че Гевару (стихи Г. Буравкина в переводе Н.Добронравова). Ко мне подошел Фидель, крепко пожал руку и сказал: «А вы такой же мятежный, как и я!..»

По своему характеру Володя тоже был «мятежным», беспокойным человеком, если дело касалось творчества. Я хорошо знал его и как композитора, и как аранжировщика, и как «песняровского» админист­ратора, и как просто замечательного человека — за тридцать три года знакомства вместе, как говорится, съели не один пуд соли. И «сладкий» вкус этой соли нам приходилось испытывать не только во время на­шей совместной работы над песнями, балладами и крупноформатны­ми произведениями, но и в многочисленных гастрольных поездках по стране и миру, и в личном общении друг с другом.

Сколько я его знал, он постоянно был чем-нибудь занят: то устраи­вал бытовые дела своих артистов, то «пробивал» свой новый репертуар через соответствующие инстанции, то проводил бесконечные репети­ции, вместе с художниками обсуждал новые эскизы «песняровских» костюмов, то следил за оформлением документов на зарубежный вы­езд ансамбля, где-то «выбивал» новую музыкальную аппаратуру, строил планы создания своей студии и так далее.

И вместе с тем он был человеком незащищенным, его часто обма­нывали, обижали и предавали. Он возмущался, когда пиратские диски с записями «Песняров» появлялись в продаже то здесь, то там и даже в Швейцарии,— а что он мог сделать? А сколько его критиковали! Даже за великолепную программу «Через всю войну», которая как бы не вкладывалась в привычные рамки патриотической тематики. Еще рань­ше доставалось ему и за рок-оперу «Песня пра долю», и за многие песни. Но Мулявин всегда оставался самим собой. Ибо человек он был независимый, с истинным славянским духом. И его музыка — это не «попса», а национальное достояние, предназначенное самым разным поколениям. И для разных народов!

Однако большей частью все нанесенные обиды, нервные стрессы, нравственные перегрузки Володя носил как бы в себе, в не очень


здоровом сердце, не выставляя свое состояние напоказ окружающим. Для него в мире существовала только Музыка и ничего более.

Как-то я пытался ввести его в политику, пригласил на какое-то заседание московского политического бомонда. Так Володя сбежал в первом же перерыве! Зато концертные гастроли он любил, считая их важнейшим делом своей жизни. На публике он проверял себя: что получилось у него и что — не получилось. Отсюда складывалась его репертуарная политика.

Особенно запомнилась первая поездка «Песняров» в США зимой 1976 года. В репертуаре ансамбля было несколько моих песен, в том числе «Веранiка», «Жypayлi на Палессе ляцяць», «Алеся», «Хатынь», «Доб­ры вечар, дзяучыначка...» и другие. И, конечно, я волновался: как при­мут нас американцы? Приняли более чем хорошо, назвав наши гастро­ли «русским вторжением на рок-фронте».

Концерты во всех городах и на всех эстрадных площадках прохо­дили с одинаковым успехом. «Песняры» выступали вместе с популяр­ным американским ансамблем «New Christie Minstrels». И на последних концертах уже пели вместе, по-белорусски, по-русски и по-англий­ски,— «Расцвела сирень», «Купалiнку», «Белоруссию», мою «Веранiку», «Дорогой длинною...». За десять дней гастролей мы проехали на авто­бусе множество штатов, проделав в общей сложности свыше двух тысяч миль. И всюду — с аншлагами.

Для меня эта поездка стала хорошим экзаменом, проверкой каче­ства моих и мулявинских песен. А самое главное — мы еще больше сдружились. Я жил с Володей в одном гостиничном номере на протя­жении всей поездки, и нашим разговорам не было конца. По-новому увидел и оценил талант и человеческие качества «Песняров» — Толи Кашепарова, Саши Демешко, Леонида Борткевича, Влада Мисевича, Лени Тышко и других музыкантов и солистов ансамбля.

Хорошо отозвались о нас средства массовой информации, радио «Голос Америки» и кинематографисты. Владимира Мулявина журналис­ты называли ярким музыкантом-виртуозом, оригинальным композито­ром и самобытным аранжировщиком, который владеет широкой твор­ческой палитрой — от пронзительной лирики до драматизма, от юмо­ра — до эпической балладности. И он, главный Песняр ансамбля, не скрывал своего удовлетворения. Хотя и во время репетиций, и до, и после концертов, и на многочисленных пресс-конференциях ему как организатору приходилось нелегко.

А разве можно забыть поездку в Нью-Йорк в 1991 году, когда «Песняры» в главной библиотеке ООН давали премьеру программы «Вянок», посвященную 100-летию со дня рождения Максима Богдано­вича? На этот раз «Песняры» дали еще два концерта — в загородной


миссии представительства России, Украины и Беларуси и перед бело­русской диаспорой.

Пресса писала тогда: «Упершыню у нашым эстрадным мастацтве створаны песенны спектакль на фальклорнай аснове. Можна гаварыць пра песенны тэатр Уладзiмiра Мулявiна. 3 уласцiвай кiраунiку музычнай iтуiцыяй яму удалося падабраць салiстау так, што ix галасы, розныя па дыяпазоне, амаль не адрознiваюцца па тэмбры. Галасы злiваюцца не толькi адзiн з адным, але i з yciмi музычнымi iструментамi — дудачкай, жалейкай, лiрай, скрыпкай, гiтарай, бубнам. А гэта i ёсць характэрная рыса менавiта народнай музыкi. «Песняры» iдуць сваей дарогай, даро-гай пошуку...» Эта цитата приведена в книге Владимира Липского «Ба-санож па зорках», посвященной моей жизни и творчеству.

Да, дорогой поисков, непростых, но всегда интересных и захваты­вающих, шли мы с Володей более тридцати лет. Я себя в шутку назы­ваю «доктором наук по мелодизму». Такую «степень» Бог дал и Муляви-ну. Самое интересное, что, когда Володе показывали новую песню, он никогда сразу не говорил, хорошая эта песня или плохая с его точки зрения. Однажды я не выдержал и спросил, почему он так делает: интригует ли, или просто демонстрирует свое безразличие. А он в ответ: песня не может сразу быть хорошей или плохой. Песня — как ребенок. Мало родить ребенка, надо еще его и воспитать. Так и пес­ня — ее надо всегда выращивать. И Володя это делал замечательно. В результате я сегодня уже и не знаю, где моя нота, а где его. Он расширял музыкальную форму, дописывал вступление, финал, проиг­рыши. Мелодию менял редко, однако, кажется, и тут выправлял некото­рые ноты. Он чувствовал песню — чувствовал сердцем, интуицией.

Однажды я привел к нему одного композитора, тот начал предла­гать Мулявину свои песни и потихонечку, как говорится, «давить». Володя все внимательно выслушал, но ни одной песни так и не взял...

Вспоминаю своего «Гусляра». Когда-то, еще «на заре туманной юно­сти», в качестве своей дипломной работы я написал кантату по поэме Янки Купалы «Курган». Мне захотелось на языке вокально-симфоничес­кой музыки донести до публики эту прекрасную поэму-легенду о про­тивостоянии Гусляра и Князя. Кантата, на мой взгляд, получилась нор­мальной, такой классической, традиционной. Она исполнялась в боль­ших концертных залах, Борис Ипполитович Райский записал ее на радио — и получилась традиционная классическая кантата для симфо­нического оркестра. Правда, я не все стихи Янки Купалы туда ввел.

Прошло какое-то время, и мне захотелось ее доработать. Через год после окончания консерватории я снова вернулся к кантате, перерабо­тал ее и дополнил. А к столетнему юбилею поэта на основе этой же поэмы я создал музыкальную поэму-легенду под названием «Гусляр» специально для вокально-инструментального ансамбля «Песняры». На


этот раз, с помощью Мулявина, воспроизвел весь купаловский поэти­ческий текст — от первой до последней строчки. И, прослушав все это, Володя взялся за аранжировку, органически введя в это музыкальное полотно элементы джаза, рок-музыки. Изменился финал легенды. В кантате он трагический, а в поэме-легенде — оптимистический, ма­жорный. Гусляр погибает, но его музыка и песни вечно живут, чтобы трогать людские сердца,— «пад звон-песню жывучых гусляравых струн для ycix папараць-кветка узыходзiць». На эту непростую работу ушло почти два года. И Володю Мулявина с полным правом я считаю соавто­ром этого произведения.

Впрочем, он шлифовал многие мои, даже уже готовые, песни. Когда, например, я написал «Спадчыну», ее тут же Тамара Раевская и Леонид Смелковский записали на радио, получилась красивая, но, в общем, традиционная мелодия. А Мулявин взял да и добавил вступле­ние, проигрыш и коду в финал — и песня зазвучала совсем по-иному.

То же самое произошло и с песней «Жураулi на Палессе ляцяць». Музыка целиком моя, но Володя сделал так, что одна строка песни в финале много раз повторяется: «Жураулi ляцяць... Жураулi ляцяць...» То есть он расширил первоначальную форму до крупного размера. Скажу больше: его всегда тянуло к крупной форме, к большим, монументаль­ным полотнам, к которым можно отнести композиции «Песня пра долю», «Во весь голос», «Через всю войну», «Вольность». Он мне говорил в шутливой форме: «Ой, Игорь, вот пропел песню три минуты и кланяюсь публике. Пропел еще одну —опять на поклон... Мне это надоело...»

Как рождается песня? Как, скажем, появились мулявинские «Алек-сандрына» или «Завушнiцы», «Чырвоная ружа» или «Крик птицы»? Как рождались мои песни? Наши песни? Это трудно объяснить, в этом рождении скрыта некая тайна, как и во всяком большом искусстве. Помню, как я впервые прочитал стихи Максима Богдановича «Веранiка», которые сам автор назвал «Вершаванае апавяданне». А в этой малень­кой поэме есть замечательный эпилог «Iзноу пабачыу я сялiбы...», кото­рый и лег в основу моей песни «Веранiка». Я читаю строки:

Я у сад пайшоу... Усе' глуха, дзша, Усё травою зарасло.

Няма таго, што раньш было,

I толью надшс «Верашка»,

На лiпе урэзаны у кары,

Казау вачам аб тэй пары...

— и в голове бродит лукавая мысль: нехорошо дерево резать, нехорошо... Вот такие смешные штучки иногда приходят на ум, когда берешь­ся за что-то серьезное. Потом эту песню Мулявин отшлифовал, сделал свои два такта вступления и финал, коду-хвост придумал. Получилась


песня как бы «на двоих», и ее прекрасно исполнил с симфоническим оркестром (!) Леонид Борткевич в Ярославском оперном театре. И в этой песне, ставшей классикой, Володя опять-таки расширил форму, переведя ее от сугубо лирического начала к более драматической ин­тонации.

Вместе с Мулявиным мы сделали и песню «Ганулька» на стихи Якуба Коласа «Каханне». Когда у Володи прихватило почки, я отвез его в Трускавец, в санаторий, где был у меня друг, замечательный врач-хирург. Он устроил нас в шикарную гостиницу, в комнату на двоих — и мы лечились. Бывало, Володя глотнет рюмку коньячку — и в ванну, чтобы «пошли камни». И — шли. Вот за таким процессом лечения и появилась «Ганулька», наше общее «дитя»: кто-то написал запев, кто-то припев и так далее. Вот и получилась красивая и ласковая мелодия на красивые коласовские слова:

Скажы мне, Ганулька, Цi любiш мяне?

Люблю,— ты сказала,— Аж сэрца мне схне!

Должен сказать, что Мулявин обладал удивительно тонким музы­кальным вкусом. Прежде чем взять в свой репертуар песню, даже на первый взгляд очень хорошую, он долго «мозговал», прикидывал, ду­мал. Специально для «Песняров» я однажды написал песню «Полька беларуская» на стихи Леонида Дранько-Майсюка. Так Володя сказал, что она не в стиле «Песняров». Конечно, я благодарен Ярмоленко и его «Сябрам», где эта песня зазвучала и стала шлягером. Но факт есть факт. Володиному вкусу угодить было не просто, хотя у него со мной был самый плодотворный творческий альянс. И больше всего он спел песен моих. Самая последняя, которую мы записали с Володей, была «У тым сяле» на стихи Нила Гилевича. А еще перед этим, когда шла война в Югославии, Мулявин сделал и записал новую аранжировку моей «Хатыни» и успел ее озвучить на своих концертах в Минске и Бресте.

20 декабря 2002 года, когда Володя уже лежал в московской нейро­хирургической больнице Института имени академика Н. Н. Бурденко, я приехал навестить его, поддержать морально и согласовать с ним содержание нового 120-минутного диска с 21 моей песней в аранжи­ровке Мулявина, который должен был выйти на нашей государствен­ной фирме РУПИС; часть тиража предназначалась для продажи, часть — для меня и часть — для Володи.

Он чувствовал себя относительно неплохо, был рад моему прихо­ду, рад, что вот-вот появится наш новый диск, улыбался. И хотя с дыханием и двигательными функциями были серьезные проблемы, да и сердце барахлило, он был полон оптимизма. Я по жизни считаюсь


неисправимым оптимистом, но в этом отношении оптимизм Володи был посильнее моего. Он действительно верил, что «мы еще споем». Просил меня поговорить со Всеволодом Жуковским из Марьиной Гор­ки (этот мастер изготавливал для «Песняров» музыкальные инструмен­ты и ранее), чтобы тот сделал для него лиру.

Да, творчество — это тайна. И никому ее не дано разгадать. Пом­ню, когда я был в Кремлевском Дворце съездов на вечере памяти Мулявина, ко мне подошла молодая московская певица Барбара. Она пела на концерте мою песню «Зачарованая мая» из репертуара «Песня-ров». И разве не тайна в том, что в Москве девушка пела на белорус­ском языке песню из мужского репертуара?! Опять-таки — дух Влади­мира Мулявина. Не иначе.