Реферат: Ниже я постараюсь доказать, что агрессия и деструктивность не являются ни биологически данными, ни спонтанно возникающими импульсами

Эрих Фромм. Выдержка из главы 1: Представители инстинктивизма (Анатомия человеческой деструктивности. АСТ Москва, 2006. С. 33-55).


Ниже я постараюсь доказать, что агрессия и деструктивность не являются ни биологически данными, ни спонтанно возникающими импульсами. Здесь же следует под­черкнуть, что Фрейд не столько прояснил, сколько завуалиро­вал феномен агрессии, распространив это понятие на совер­шенно разные типы агрессии, и таким образом свел все эти типы к одному-единственному инстинкту. И поскольку Фрейд наверняка не был приверженцем бихевиоризма, мы мо­жем предположить, что причиной тому была его склонность к дуалистическому противопоставлению двух основополагаю­щих сил в человеке.

При разработке этой дихотомической схемы сначала воз­никла пара, состоящая из либидо и стремления к самосохра­нению; позднее эта пара трансформировалась в противопо­ставление инстинкта жизни инстинкту смерти. Элегантность этой концепции потребовала от Фрейда определенной жерт­вы: ему пришлось расположить все человеческие страсти либо на одном, либо на другом из двух полюсов и таким обра­зом соединить вместе те черты, которые в реальности не име­ют ничего общего друг с другом.

^ Теория агрессии Конрада Лоренца

Хотя Фрейдова теория агрессии имела и по сей день имеет оп­ределенное влияние, она все же оказалась слишком трудной, многослойной и не получила особой популярности у широкого читателя. Зато книга Конрада Лоренца «Так называемое зло» (1963) сразу после выхода в свет стала одним из бестсел­леров в области социальной психологии.

Причины такой популярности очевидны. Прежде всего «Так называемое зло» написана таким же простым и ясным языком, как и более ранняя, очаровательная книга Лоренца «Кольцо царя Соломона» (1949). Легкостью изложения эта книга выгодно отличалась от всех предыдущих научных исследований и книг самого Лоренца, не говоря уже о тяже­ловесных рассуждениях Фрейда об инстинкте смерти. Кроме того, сегодня его идеи привлекают многих людей, которые предпочитают верить, что наша страсть к насилию (к ядерно­му противостоянию и т.д.) обусловлена биологическими фак­торами, не подлежащими нашему контролю, чем открыть гла­за и осознать, что виною всему мы сами, вернее, созданные нами социальные, политические и экономические обстоя­тельства.

Согласно Лоренцу1, человеческая агрессивность (точно так же, как и влечения у Фрейда) питается из постоянного энергетического источника и не обязательно является резуль­татом реакции на некое раздражение.

Лоренц разделяет точку зрения, согласно которой специ­фическая энергия, необходимая для инстинктивных дей­ствий, постоянно накапливается в нервных центрах, и, когда накапливается достаточное количество этой энергии, может произойти взрыв, даже при полном отсутствии раздражителя. Правда, и люди и животные обычно находят возбудитель раз­дражения, чтобы сорвать на нем зло и тем самым освободить­ся от энергетической напряженности. Им нет нужды пассивно дожидаться подходящего раздражителя, они сами ищут его и даже создают соответствующие ситуации. Вслед за В. Крэйгом Лоренц называет это «поведенческой активностью». Че­ловек создает политические партии, говорит Лоренц, чтобы обеспечить себе ситуации борьбы, в которых он может разря­диться (освободиться от излишков накопившейся энергии); но сами политические партии не являются причиной агрессии. Однако в тех случаях, когда не удается найти или создать вне­шний раздражитель, энергия накопившейся инстинктивной агрессивности достигает таких размеров, что сразу происхо­дит взрыв, и инстинкт «срабатывает» in vacuo2. «Даже самый крайний случай бессмысленного инстинктивного поведения, внешне ничем не обусловленного и не имеющего никакого объекта (своего рода бег на месте), дает нам картину таких действий, которые фотографически точно совпадают с биоло­гически целесообразными действиями нормального живого организма, — и это является важным доказательством того, что в инстинктивных действиях координация движений до мельчайших деталей запрограммирована генетически» (163, 1937: 274)3.

Итак, для Лоренца агрессия, во-первых, не является реак­цией на внешние раздражители, а представляет собой соб­ственное внутреннее напряжение, которое требует разрядки и находит выражение, невзирая на то, есть для этого подходя­щий внешний раздражитель или нет. «Главная опасность инстинктов в их спонтанности» (163, 1963: 73. Курсив мой. — Э. Ф.). Модель агрессии К. Лоренца, как и либидозную модель Фрейда, можно с полным правом назвать гидрав­лической моделью по аналогии с давлением воды, зажатой плотиной в закрытом водоеме (1937:270).

Можно сказать, что теория Лоренца покоится на двух фундаментальных посылках: первая — это гидравлическая модель агрессии, которая указывает на механизм возникнове­ния агрессии. Вторая — идея, что агрессивность служит делу самой жизни, способствует выживанию индивида и всего вида. В общем и целом Лоренц исходит из предположения, что внутривидовая агрессия (агрессия по отношению к чле­нам своего же вида) является функцией, служащей выжива­нию самого вида. Лоренц утверждает, что агрессивность игра­ет именно такую роль, распределяя отдельных представите­лей одного вида на соответствующем жизненном простран­стве, обеспечивая селекцию «лучших производителей» и защиту материнских особей, а также устанавливая опреде­ленную социальную иерархию (1964). Причем агрессив­ность может гораздо успешнее выполнять функцию сохране­ния вида, чем устрашения врага, которое в процессе эволюции превратилось в своего рода форму поведения, состоящую из «символических и ритуальных» угроз, которые никого не страшат и не наносят виду ни малейшего ущерба.

Однако дальше Лоренц утверждает, что инстинкт, служа­щий у животных сохранению вида, у человека «перерастает в гротесковую и бессмысленную форму» и «выбивает его из ко­леи». Агрессивность из помощника превращается в угрозу вы­живанию.

Лоренц, по-видимому, и сам не был полностью удовлетво­рен подобным истолкованием человеческой агрессивности; ему хотелось дополнить это объяснение аргументами, выходя­щими за рамки этологии. Он пишет:

«Прежде всего надо отметить, что губительная энер­гия агрессивного инстинкта досталась человеку по на­следству, а сегодня она пронизывает его до мозга кос­тей; скорее всего, эта агрессивность была обусловлена процессом внутривидового отбора, который длился многие тысячелетия (в частности, прошел через весь раннекаменный век) и оказал серьезное влияние на на­ших предков. Когда люди достигли такого уровня, что сумели благодаря своему оружию, одежде и социаль­ной организации избавиться в какой-то мере от внеш­ней угрозы погибнуть от голода, холода или диких зве­рей, т.е. когда эти факторы перестали выполнять свою селективную функцию, тогда, вероятно, вступила в свои права злая и жестокая внутривидовая селекция. Наиболее значимым фактором стала война между враждующими ордами людей, живущими по соседству. Война стала главной причиной формирования у людей так называемых «воинских доблестей», которые и по сей день, к сожалению, для многих людей представля­ют идеал, достойный подражания» (163, 1963: 67).

Такое представление о постоянной войне между «дикими» охотниками и собирателями плодов, земледельцами с момента появления «современного человека» (где-то около 40—50 тыся­челетий до нашей эры) — одно из распространенных клише, которое К. Лоренц берет на вооружение, вовсе не принимая во внимание исследования, опровергающие этот стереотип4.

Предположение Лоренца о 40 тысячах лет организован­ной войны — это не что иное, как старая формула Гоббса о войне как естественном состоянии человека; у Лоренца этот аргумент служит для доказательства врожденной агрессивно­сти человека. Из этого предположения Лоренца выводится силлогизм: человек является агрессивным, ибо он таковым был, а агрессивным он был, так как он таков есть.

Даже если тезис Лоренца о постоянной войне всех против всех действителен по отношению к раннему каменному веку, то все равно его генетические умозаключения вызывают со­мнение. Если какая-то существенная черта приобретает пре­имущество при селекции, то это должно иметь серьезные основания и многократно повториться в нескольких поколениях носителей данной черты. А если учесть, что агрессивные ин­дивиды раньше других погибают в войнах, то очень сомни­тельно, что распространенность какой-либо существенной черты можно связывать с процессом естественного отбора. На самом деле частота такого наследственного фактора должна была бы скорее убывать, если рассматривать высокие потери в войне как «негативную селекцию»5. И действительно, плот­ность населения в те времена была крайне низкой и многим племенам после полного формирования Homo sapiens вряд ли было нужно соперничать и сражаться друг с другом за пищу и место под солнцем.

Лоренц соединил в своей теории два элемента. Первый со­стоит в утверждении, что звери, как и люди, наделены врож­денной агрессивностью, которая способствует выживанию вида и особи. Дальше я еще покажу, опираясь на нейрофизио­логические данные, что оборонительная, защитная агрессив­ность не спонтанна и не постоянна, а представляет собой ре­акцию на угрозу витальным интересам соответствующего живого существа. Второй элемент (тезис о гидравлическом ха­рактере накопившейся агрессии) помогает Лоренцу объяс­нить жестокие и разрушительные импульсы человека; правда, для доказательства этого предположения у него не так уж много аргументов и фактов. Как способствующая жизни, так и разрушительная агрессия подводятся под одну категорию, и единственное, что их объединяет, — это слово «агрессия». Яс­ность в проблему, в противоположность Лоренцу, внес Тинберген: «Человек, с одной стороны, сродни многим видам жи­вотных, особенно в том, что он ведет борьбу с представителя­ми своего собственного вида. Но с другой стороны, среди мно­гих тысяч биологических видов, борющихся друг с другом, только человек ведет разрушительную борьбу... Человек уни­кален тем, что он составляет вид массовых убийц; это един­ственное существо, которое не годится для своего собственно­го общества. Почему же это так?» (1968: 1412).

^ Фрейд и Лоренц: сходство и различия

Отношения между теориями Фрейда и Лоренца довольно сложные. Объединяет их гидравлическая концепция агрес­сивности, хотя причины последней они объясняют по-разно­му. В других отношениях их взгляды кажутся порой диаметрально противоположными. Фрейд выдвигал гипотезу об ин­стинкте разрушения, а Лоренц эту гипотезу на биологическом уровне считает совершенно неприемлемой. Ибо, с его точки зрения, агрессивный инстинкт служит делу жизни, в то время как инстинкт у Фрейда находится «на службе у смерти».

Правда, это расхождение в значительной мере утрачивает свою роль, когда Лоренц говорит об изменениях первоначаль­но оборонительной и жизнеспособной агрессии. С помощью сложных и порой довольно сомнительных конструкций Ло­ренц пытается обосновать и упрочить свою гипотезу о том, что оборонительная агрессия у человека превращается в по­стоянно действующую и саморазвивающуюся интенцию, ко­торая заставляет его искать и находить условия для разрядки или же ведет к взрыву, если нет возможности найти подходя­щий раздражитель. Отсюда следует, что, даже если в обще­стве с точки зрения социально-экономического устройства отсутствуют подходящие возбудители серьезных проявлений агрессии, все равно давление самого инстинкта столь сильно, что члены общества вынуждены изменять условия или же — если они к этому не готовы — дело доходит до совершенно беспричинных взрывов агрессивности. Исходя из этого, Ло­ренц приходит к выводу, что человека от рождения ведет по жизни жажда разрушения. То есть практические последствия этого вывода совпадают с идеями Фрейда. Правда, у Фрейда страсть к разрушению противостоит столь же сильному вле­чению эроса (сексуальность и жизнь вообще), в то время как для Лоренца любовь является результатом агрессивных вле­чений.

Фрейд и Лоренц совпадают в одном: плохо, если агрессия не может воплотиться в действие. Фрейд в ранний период сво­его творчества выдвинул идею о том, что вытеснение сексу­альных порывов может привести к психической болезни; по­зднее он подвел то же самое основание и под влечение к смер­ти и заявил, что вытеснение агрессии, направленной вовне, ведет к болезни. Лоренц констатирует, что «вообще каждый представитель современной цивилизации страдает от недоста­точной возможности проявления инстинктивно-агрессивных действий» (1963: с. 363). Оба исследователя разными пу­тями приходят к одному и тому же представлению о человеке как о существе с постоянно возникающей агрессивно-деструк­тивной энергией, которая не может долго находиться под кон­тролем. И если у животных энергия такого рода — всего лишь «так называемое зло», то у человека она превращается в на­стоящее зло, хотя, по Лоренцу, и не имеет злокачественных корней.

«Доказательства» по аналогии

Черты сходства в теориях агрессии у Фрейда и Лоренца не мо­гут скрыть фундаментальных расхождений между ними. Фрейд изучал человека. Он был любознательным и зорким на­блюдателем фактического поведения людей, а также различ­ных проявлений бессознательного. Его теория о влечении к смерти может казаться ошибочной или недостаточно завер­шенной и доказанной; но это никак не меняет того факта, что

Фрейд разрабатывал эту теорию в процессе постоянного изу­чения реальных людей. В противоположность Фрейду Лоренц изучал животных, особенно низших, и в этой области был, без сомнения, в высшей степени компетентен. Однако его пони­мание человека не выходит за рамки знаний среднего буржуа. Он не расширял свой кругозор в этой области ни системати­ческими наблюдениями, ни изучением серьезной литерату­ры6. Он наивно полагал, что наблюдения за самим собой или за своими близкими знакомыми можно перенести на всех ос­тальных людей. Но самый главный его метод — это отнюдь не самонаблюдение, а метод заключения по аналогии на матери­але сравнения поведения определенных животных и поведе­ния человека.

С научной точки зрения подобные аналогии вообще не являются доказательством; они впечатляют и нравятся лю­дям, которые любят животных. Многоплановый антропомор­физм Лоренца идет рука об руку с этими аналогиями. Однако они создают приятную иллюзию, будто человек понимает то, что чувствует животное, — и в этой иллюзии состоит глав­ный секрет их популярности. Спрашивается, кто же не меч­тал научиться говорить с рыбами, птицами и домашними жи­вотными?

Поскольку Лоренц не может напрямую доказать свою ги­потезу в отношении человека и других приматов, он выдвига­ет несколько аргументов, которые должны усилить его пози­цию. Все это он проделывает в основном методом аналогии; он обнаруживает черты сходства между человеческим поведением и поведением изучаемых им животных и делает вывод, что способ поведения в обоих случаях обусловлен одной и той же причиной. Многие психологи критиковали этот метод. Знаменитый коллега Лоренца Н. Тинберген предупреждал о ряде опасностей, «подстерегающих исследователя, который рассуждает, опираясь на аналогии; особенно если для сравне­ния берутся физиологические явления из низшей ступени эволюции, если выводы о простейших формах поведения орга­низмов более низкого уровня нервной организации использу­ются для обоснования теорий о механизмах поведения высо­коразвитых и сложноорганизованных структур».

Я мог бы для иллюстрации привести несколько примеров лоренцовских «доказательств по аналогии»7. Лоренц расска­зывает о своих наблюдениях над циклидами и бразильскими перламутровыми рыбами и утверждает, что рыба не нападает на свою женскую особь в том случае, если может разрядить свой здоровый гнев на особи своего пола («переадресован­ная агрессия» — термин принадлежит Н. Тинбергену). И он сопровождает этот факт следующим комментарием:

«Аналогичные ситуации встречаются у людей. В ста­рое доброе время, когда еще существовала «Дунайская империя» и еще имело место понятие и реальность «служанки», я наблюдал в доме своей старой тетушки следующую ситуацию. У нее прислуга не задержива­лась больше чем 8—10 месяцев. Каждую новую слу­жанку она регулярно хвалила, восхищалась ею и кля­лась, что наконец-то нашла настоящую жемчужину. В последующие месяцы ее оценки становились более трезвыми, она сначала видела мелкие недостатки, за­тем переходила к упрекам, а в конце названного срока видела в несчастной девушке одни только отрицатель­ные и достойные ненависти черты — и в конце концов девушку, как правило, увольняли раньше срока и с большим скандалом. После такой разрядки старая дама готова была в следующей служанке видеть чистого ан­гела.

Я далек от мысли посмеяться над моей любимой и давно почившей тетушкой. Ибо совершенно идентич­ные процессы происходят с серьезными и в высшей степени владеющими собой мужчинами (не исключая и меня самого). Пример тому — лагерь военноплен­ных. Так называемая полярная болезнь (или экспеди­ционная холера) охватывает главным образом малые группы мужчин, если последние вынуждены обстоя­тельствами быть рядом и лишены возможности об­щаться с чужими людьми, не имеющими отношения к кругу друзей. Из сказанного становится ясно, что на­копление агрессивности растет и становится опаснее по мере того, как члены группы узнают друг друга, на­чинают лучше понимать и любить... Могу заверить вас, что в такой ситуации заложены всевозможные возбудители внутривидового агрессивного поведения. Субъективно это выражается в том, что на какое-либо малейшее проявление своего лучшего друга (как он дышит, сопит и т.д.) человек может выдать такую ре­акцию, как если бы он получил пощечину от пьяного хулигана» (1963: 87—89).

Похоже, что Лоренцу не приходит вовсе в голову, что лич­ный опыт его тетушки, его товарищей по плену и его собствен­ные впечатления вовсе не обязательно доказывают общезна­чимость подобных реакций. Даже при объяснении поведения своей тетушки Лоренц, похоже, не думает, что вместо гидрав­лической интерпретации (согласно которой агрессивный по­тенциал нарастал, достигая своего апогея и нуждаясь в раз­рядке каждые восемь месяцев) можно было использовать бо­лее сложную психологическую концепцию для объяснения та­кого поведения.

С точки зрения психоанализа следует предположить, что тетушка была весьма нарциссической личностью, склонной использовать других людей в своих интересах. Она требовала от своей прислуги абсолютной «преданности», самоотдачи и отсутствия собственных интересов, требовала, чтобы та до­вольствовалась ролью твари и видела счастье в том, чтобы служить своей хозяйке. В каждой следующей служанке она видела ту, которая наконец-то будет соответствовать ее ожи­даниям. После короткого «медового месяца», пока хозяйка еще не видела, что новая служанка — опять «не та, что требу­ется» (может быть, ввиду своих фантазий, а быть может, еще и оттого, что девушка вначале особенно старалась угодить хо­зяйке), вдруг тетушка просыпалась и обнаруживала, что де­вушка не готова играть придуманную для нее роль.

Подобный процесс пробуждения тоже требует некоторого времени. А затем тетушку посещали резкое разочарование и гнев, которые наблюдаются в каждом нарциссическом эксплуататоре в слу­чае фрустрации. Поскольку она не осознает, что причина ее гнева в ее невозможных притязаниях, она рационализирует свое разочарование и возлагает вину на служанку. Поскольку она не может отказаться от исполнения своего желания, она выгоняет девушку и надеется, что новая будет «как раз та, что надо». И тот же самый механизм продолжает работать до са­мой ее смерти либо до того момента, пока больше никто не придет к ней работать. Подобное развитие событий можно встретить не только в отношениях между рабочим и работода­телем. Нередко подобным образом развиваются и семейные конфликты. И поскольку служанку выгнать легче, чем развес­тись, то нередко дело доходит до пожизненных сражений, в которых стороны постоянно пытаются наказать друг друга за оскорбления, которые накапливаются, и несть им числа. Речь идет здесь о специфической проблеме собственно человечес­кого характера, а именно о нарциссически-эксплуататорской личности, но вовсе не о проблеме накопившейся энергии ин­стинктов.

В главе «О типах поведения, аналогичных моральному» Лоренц выдвигает следующий тезис: «И все же тот, кто дей­ствительно улавливает эти связи, не может удержаться от но­вого удивления, когда видит на деле психологические меха­низмы, которые навязывают животным самоотверженное по­ведение, направленное на благо других, поведение, подобное тому, что нам, людям, предписано нравственным законом» (1963: 164).

Но как обнаружить у животного «самоотверженное» пове­дение? То, что описывает Лоренц, есть не что иное, как инстин­ктивно детерминированная модель поведения. Выражение «са­моотверженный» взято вообще из человеческой психологии и имеет отношение к тому факту, что человеческое существо мо­жет забыть про самого себя (вернее было бы сказать: про свое Я), когда выше всего оказывается желание помочь другим. Но разве у гуся, рыбы или собаки есть свое Я, которое она (он) мо­жет забыть? Разве самый факт человеческого самосознания не зависит от нейрофизиологических структур, имеющих место только в человеческом мозгу? Разве само понятие самосозна­ния не является жестко связанным именно с человеческим спо­собом отношения к миру (хотя и имеет в основе своей опреде­ленные нейрофизиологические процессы в мозгу)? И такие вопросы возникают многократно при чтении Лоренца, когда он употребляет для описания поведения животных такие катего­рии, как «жестокость», «грусть», «смущение».

К важнейшим и интереснейшим этологическим находкам Лоренца относится та «связь», которая возникает между жи­вотными (на примере серых гусей) как реакция на внешнюю угрозу для всей группы. Однако его рассуждения по аналогии в отношении человеческого поведения иногда просто обеску­раживают:

«Дискриминационная агрессивность по отноше­нию к чужим и союз с членами своей группы возрастают па­раллельно. Противопоставление "мы" и "они" создает резко отличающиеся друг от друга разнополярные общности. Перед лицом современного Китая даже США и СССР временно объединяются в одну категорию "мы". Аналогичный феномен (впрочем, с некоторыми элементами борьбы) можно наблю­дать у серых гусей во время церемонии победного гоготания» (1966: 189).

Лоренц идет в своих аналогиях между поведением живот­ных и человека еще дальше, что особенно ярко проявляется в его рассуждениях о проблеме человеческой любви и ненавис­ти. Вот каковы его представления об этом предмете: «Личную привязанность, индивидуальную дружбу можно встретить только у животных с высокоразвитой внутривидовой агрессивностью, и эта привязанность тем сильнее, чем больше агрессивности у данного вида» (1963: 326). Ну что же, предположим, что Лоренц действительно наблюдал нечто подобное. Однако в этом месте он вдруг совершает скачок в об­ласть человеческой психологии. После того как он констати­рует, что внутривидовая агрессивность на миллионы лет стар­ше, чем личная дружба и любовь, он делает из этого следую­щий вывод: «Не существует любви... без агрессивности» (1963: 327. Курсив мой. — Э. Ф.).

Это обобщение, касающееся человеческой любви, не только не подтвержденное, но и многократно опровергаемое фактами, Лоренц дополняет суждениями о «безобразном младшем брате большой любви» по имени «ненависть»: «Она ведет себя иначе, чем обычная агрессивность, она, как и лю­бовь, направлена на индивида (вернее, против него), и, веро­ятно, ее (любви) наличие является предпосылкой для нена­висти» (1963: 328. Курсив мой. — Э. Ф.).

Известно утверждение: от любви до ненависти — один шаг. Однако это не совсем верно сказано; на самом деле не любовь знает такое превращение, а разрушенный нарциссизм влюбленных, т.е., точнее говоря, причиной ненависти являет­ся не-любовь (отсутствие любви). Утверждать, что ненависть имеет место лишь там, где была любовь, — это значит привес­ти элемент истины к полному абсурду. Угнетенный ненавидит своего угнетателя, мать — убийцу своего ребенка, а жертва пытки ненавидит своего мучителя. Так что же, эта ненависть связана с тем, что прежде там была любовь или, может быть, она все еще присутствует?

Следующее умозаключение по аналогии связано с фено­меном «опьянения борьбой». Речь идет об «особой форме кол­лективной агрессии, которая явно отличается от простейших форм индивидуальной агрессии» (163, 1966, с. 268). Это «свя­той обычай», опирающийся на глубокие, генетически обус­ловленные модели поведения. Лоренц заверяет, что, «вне вся­кого сомнения, бойцовская страсть человека развилась из кол­лективной потребности наших дочеловеческих предков в са­мообороне» (1966: 270). Речь идет о коллективной радости, разделяемой всеми членами группы при виде повер­женного врага.

«Каждый нормально чувствующий мужчина знает это особое субъективное переживание. Сначала это не­кое волнение, предчувствие победы, затем зрелище бегущего врага и «святое» восхищение при виде отступа­ющей армии. Здесь наступает момент, когда человек за­бывает все и вся, он чувствует себя выше всех повсе­дневных проблем, он слышит лишь один призыв, он готов идти на этот зов и выполнить святой долг воите­ля, а ведет его воля к победе. Любые препятствия, сто­ящие на этом пути, утрачивают свое значение, в том числе инстинктивный страх нанести ущерб своим собратьям, убить своего соплеменника. Разум умолкает, как и способность к критике, и все другие чувства, кро­ме коллективного воодушевления борьбой, отходят на задний план... короче, великолепно звучит украинская пословица: «Когда развевается знамя, разум вылетает в трубу!»» (1963: 385).

Лоренц выражает «обоснованную надежду», что «перво­родный инстинкт можно взять под контроль моральной от­ветственности, однако это может быть достигнуто лишь в том случае, если мы смело признаемся, что опьянение борь­бой — это генетическая инстинктивная реакция организма, автоматически отключающая все другие центры...» (1966: 271).

^ То, как Лоренц описывает нормальное человеческое пове­дение, совершенно обескураживает. Разумеется, бывает, что «человек чувствует себя правым, даже совершая жестокий по­ступок», или, придерживаясь психологической терминологии, многие охотно совершают дурные поступки, не испытывая ни малейших угрызений совести. Однако с научных позиций недопустимо бездоказательно объявлять воинственность уни­версальным врожденным свойством «человеческой натуры», а жестокости, совершаемые во время войны, объяснять перво­родным инстинктом борьбы на базе весьма сомнительной ана­логии с рыбами и птицами.

Фактически индивиды и группы сильно отличаются друг от друга в проявлениях жестокости, даже когда их натравли­вают на представителей другой группы. Во время Первой ми­ровой войны британская пропаганда распространяла легенды о зверствах немецких солдат по отношению к бельгийским младенцам, ибо на самом деле было мало фактов жестокости и недоставало «горючего» для разжигания ненависти к врагу. У немцев же было мало сообщений о жестокостях противника по той простой причине, что их и впрямь было мало. Даже во время Второй мировой войны, несмотря на об­щий рост жестокости в мире, зверские поступки в целом огра­ничивались особой средой — нацистами. В среднем регуляр­ные армейские части с обеих сторон не совершали военных преступлений в тех масштабах, которые следовало бы ожи­дать согласно теории Лоренца. То, что он называет зверским поведением, связано с садистским, вампирским типом личнос­ти. Его «опьянение борьбой» — не что иное, как эмоциональ­но примитивный национализм. Утверждать, что готовность совершать жестокости, «когда развевается знамя», и объяв­лять эту готовность врожденной чертой человека — это клас­сический прием защиты при обвинении в нарушении принци­пов Женевской конвенции. И хотя я совершенно уверен, что сам Лоренц не имел намерений защищать жестокость, все равно его теоретический аргумент оказывает практическую услугу такой защите. А его метод мешает пониманию структу­ры личности, индивидуальных и общественных условий и при­чин возникновения и развития преступности.

Лоренц идет еще дальше, утверждая, что без бойцовского азарта (этого «автономного человеческого инстинкта») были бы «невозможны ни наука, ни искусство, ни любые другие грандиозные человеческие свершения» (1963: 388). Как это возможно? Ведь сам Лоренц называет главным усло­вием проявления этого инстинкта «наличие внешней опаснос­ти, объединяющей людей в группу» (1966: 272). Разве есть хоть один пример, подтверждающий, что искусство и на­ука процветают лишь там, где существует угроза нападения извне?

Объяснение Лоренцом причин любви к ближнему есть также смесь инстинктивизма с утилитаризмом. Человек спасает друга, ибо тот уже не раз спасал его самого... да еще и по­тому, что так поступали его предки еще в период палеоли­та... — все это звучит настолько легковесно, что избавляет нас от комментариев.

^ О войне: итог концепции Лоренца

В результате анализа агрессивного инстинкта у человека Лоренц приходит к выводу, весьма близкому размышлениям Фрейда, высказанным им в письме к Эйнштейну, на тему «По­чему война?» (1933). Ни один человек не может почувствовать радость, узнав, что войны неизбежны, что искоре­нить войну в принципе невозможно, ибо она является след­ствием врожденно-инстинктивного поведения. И если Фрейда можно назвать «пацифистом» в широком смысле слова, то Ло­ренца вряд ли можно зачислить в этот разряд, хотя он и пони­мает, что ядерная война — это катастрофа небывалого мас­штаба. Он ищет средства, чтобы помочь обществу избежать трагических последствий агрессивного инстинкта: на самом деле в ядерный век Лоренц фактически вынужден искать возмож­ности сохранения мира, коль скоро стремится сделать прием­лемой свою теорию о врожденной человеческой деструктивности. Некоторые его предложения похожи на фрейдовские, но все же разница очень велика. Фрейд выдвигает свои пред­ложения с большой долей скепсиса и скромности, Лоренц же заявляет: «В отличие от Фауста, я знаю способ и могу научить людей, как изменить себя в лучшую сторону. И мне кажется, что я здесь не преувеличиваю своих возможностей...» (1963: 393).

Если бы под этим заявлением были серьезные основания, то заслуги Лоренца и впрямь было бы трудно переоценить. Однако его советы не идут дальше широко известных штам­пов типа «простых предостережений об опасности полной дез­интеграции, которая грозит обществу, если в нем будут функ­ционировать неправильные модели социального поведения».

1. Первая совершенно очевидная рекомендация состоит в том, чтобы... «познать самого себя». Под этим Лоренц пони­мает «требование углубить свои знания о причинных связях нашего собственного поведения», то есть о законах эволюции (1963: 374). Одним из главных звеньев в этой цепи, с точки зрения Лоренца, является «объективно-психо­логическое изучение возможностей перенесения агрессии с первоначально избранного объекта на эрзац-объект» (1963: 394).

2. Второй путь — это исследование так называемой сублимации методом психоанализа (1963: 394).

3. «...Личное знакомство между людьми различных нацио­нальностей и партий» (1963: 399).

4. Четвертое и, вероятно, важнейшее мероприятие, «про­ведение которого не терпит отлагательства...», — это само­критичное и благоразумное овладение теми страстями, которые в предыдущей главе мы называли «опьянением борьбой» или «воинственным азартом»; это означает, что «необходимо помочь молодежи... найти подлинные цели, ради которых сто­ит жить в современном мире» (1963: 401).

Рассмотрим внимательно каждый пункт этой программы. Классическую формулу «Познай самого себя» Лоренц приме­няет неправильно, причем не только в плане греческого смыс­ла этой формулы, но и в плане употребления этого понятия Фрейдом, который всю свою науку и практическую психоте­рапию строит на принципе самопознания.

Для Фрейда поня­тие самопознания означает, что человек осознает то, что су­ществует на бессознательном уровне; и это крайне трудный процесс, ибо человек при этом встречает огромное сопротив­ление, которое мешает осознать неосознанное. Самопознание в смысле Фрейда — это не только интеллектуальный, но одно­временно и аффективный процесс, как его понимал еще Спи­ноза. Это познание, которое осуществляется не только с помо­щью разума, но и с помощью сердца. Познать самого себя озна­чает интеллектуально и эмоционально проникнуть в самые по­таенные уголки своей души. Это процесс, который может длиться годы, а то и целую жизнь (когда речь идет о душевнобольном, который серьезно хочет избавиться от своего недуга и стать самим собой). Исцеление проявляется в усилении энергии, которая высвобождается, когда у человека исчезает необходимость тратить силы на вытеснение; поэтому человек пробуждается и высвобождается по мере того, как он глубже проникает в свою субъективную реальность. В противоположность этому взгляду Лоренц понимает под «познанием самого себя» нечто совершенно иное, а именно теоретическое зна­ние о фактах эволюции и особенно об инстинктивных корнях агрессивности.

Пожалуй, Лоренцово понимание самопозна­ния скорее можно сравнить с фрейдовской теорией о влече­нии к смерти. Если следовать аргументации Лоренца, то прак­тика психоанализа полностью исчерпывается чтением собра­ния сочинений Фрейда. Невольно приходит на ум поговорка Маркса о том, что того, кто упал в воду, не умея плавать, не спасет знание законов гравитации. «Чтение рецептов никого не излечит», — гласит китайская мудрость.

Свой второй рецепт о сублимации Лоренц даже не раскры­вает. Что касается третьего «требования личного знакомства представителей различных партий и национальностей», то сам Лоренц признает, что в этой формуле почти все очевидно, ибо даже любые авиакомпании в своей рекламе объявляют о том, что международные рейсы служат делу мира. К сожале­нию, представление о том, что личное знакомство выполняет функцию снижения агрессивности, не получило подтвержде­ния. Гораздо больше примеров обратного. Англичане и немцы довольно хорошо были знакомы до 1914 г., но когда началась война, обе нации были охвачены безмерной ненавистью.

Есть еще одно убедительное доказательство. Ни одна вой­на, как известно, не вызывает больше ненависти и жестокос­ти, чем гражданская, в которой стороны особенно хорошо зна­ют друг друга. А разве ненависть между родственниками из одной семьи становится меньше оттого, что они отлично знают друг друга?

Трудно ожидать, что «знакомство» и «дружба» уменьшат агрессию, ибо в этом случае речь может идти лишь о самом поверхностном знании о другом человеке, т.е. о знании «объекта», наблюдаемого снаружи. Это знание не имеет ни­чего общего с глубинным эмпатическим проникновением в переживания другого человека, которые становятся мне по­нятны лишь тогда, когда я мобилизую весь свой опыт, вспо­миная и сравнивая аналогичные или хотя бы мало-мальски сходные ситуации из своей жизни. Познание такого рода требует от познающего определенных усилий, чтобы он сам справился со многим вытесненным (из своего сознания) материалом; и в этом процессе постепенно реализуются новые пласты нашего бессознательного, которые раньше были помехой на пути самопознания. И если достигнуто такое пони­мание (которое не поддается рациональной оценке), то это ведет к сни