Реферат: Д. быков: Унас в гостях руководитель отдела культуры газеты «Время новостей» Елена Солнцева. Наконец на нашей критической улице настал праздник, Россия стала очень культуроцентричной страной

Д. БЫКОВ: У нас в гостях руководитель отдела культуры газеты «Время новостей» Елена Солнцева. Наконец на нашей критической улице настал праздник, Россия стала очень культуроцентричной страной. Судя по безумному накалу страстей вокруг фильмов «Аватар», «Школа», расколу в Союзе кинематографистов, культура становится главной темой. И это, по-моему, неизбежно в отсутствии политики, в отсутствии более-менее внятных целей существования. Есть у вас такое ощущение? Хорошо это или плохо?


Е. СОЛНЦЕВА: Я вашего оптимизма разделить не могу. Мне кажется, что собственно о культуре мы спорим очень мало. Например, последние события в нашей области, это сериал «Школа», о котором очень много писали, говорили депутаты, никто даже не посмотрел этого сериала. Четыре серии по 25 минут, там еще действие-то не успело развиться…


Д. БЫКОВ: Будут еще.


Е. СОЛНЦЕВА: Будет, не будет…


Д. БЫКОВ: На содержательном уровне там еще ничего не успело произойти. Это именно попытка русской догмы, как некоторые успели обозвать… Тем не менее там, там некоторый намек на другую эстетику есть. Я думаю, что это все-таки эстетическое явление, потому что всегда интерес к эстетике начинается с вещей вспомогательных, окружающих ее, скандальных и так далее. И уж только потом он постепенно переползает на содержание. Не кажется ли вам, что мы живем в эпоху давно предсказанную? Инна Туманян в свое время об этом писала. Возвращение неореализма, что появился, может, от отсутствия денег, может, от прихода театральных людей, приходит русский неореализм. Такой малобюджетный, вызывающий, очень мрачный. Но из него появится потом что-то великое.


Е. СОЛНЦЕВА: Насчет великого, это мы посмотрим. Но, конечно, некий слом эстетический происходит, потому что появилось поколение, которому как раз в области кино, как мне кажется, по-настоящему интересно заниматься языком. Им интересно, потому что все эти фильмы немножко разные. Мне кажется, что «Волчок» сильно отличается от фильма «Все умрут, а я останусь». По форме, по способу, языку. «Волчок» это абсолютная сказка, гипербола.


Д. БЫКОВ: По-моему, это чудовищный буквализм. Просто доходящий до рвоты. Кстати, если мне более-менее нравится «Все умрут, а я останусь», я, по крайней мере, понимаю, о чем картина рассказывает. О том, как человек начинает ненавидеть собственных родителей за то, что они не спасли его от этой жизни. Всегда, ведь, конфликт со школой он сказывается в конфликте с родителями. Это я помню хорошо по себе. А что касается «Волчка», я глубоко ненавижу эту картину, она омерзительна.


Е. СОЛНЦЕВА: А мне обе нравятся. Я же не говорю о том, что они открывают какие-то новые пути. Но обе эти дебютные картины мне понравились. Хотя я считаю их разными по настроению, по состоянию, по способу самовыражения художника. Но, что у них есть общего, на мой взгляд? Некое отношение к жизни, восприятие жизни. И Сигарев и Германика люди очень талантливые, чувствилище, что называется. Не пониматели, а чувствователи. Их органика именно чувствовать. А что они чувствуют? В этих двух фильмах есть одна вещь – это фильмы о насилии. О насилии, которое сегодня становится самым страшным в нашей жизни. Это тоже интересно. Вспомним школьный фильм «Доживем до понедельника», например. Или «Клаву К»…


Д. БЫКОВ: Мир другой сейчас.


Е. СОЛНЦЕВА: А что там есть, против чего в школе бунтуют? Против лицемерия. Тогда лицемерие и фальшь были страшнейшим злом. И против лжи бунтуют подростки и лучшие взрослые. В этих же фильмах совсем другой упор. В «Школе» у Германики, отчасти и во «Все умрут, а я останусь» главный бунт – против насилия. Наша сегодняшняя жизнь пронизана этим насилием, от него устали. Оно становится страшным, оно становится главным врагом человеческой индивидуальности. И желанием человека к гармонии и устремление к любви становится вот это насилие. Причем, на всех уровнях. И очень хорошо чувствующие люди… Вам не нравится Сигарев. А мне нравится, потому что там у него замечательно выстроено, очень тонко идет линия. Вспомните, девочка, главная героиня фильма «Волочок», которая очень хочет любви от своей мамы, пытается ее добиться, а потом понимает, что любви этой не будет и на этом ее жизнь кончается. Мама, которая тоже ищет любви, но не у дочери, а у каких-то там посторонних людей…


Д. БЫКОВ: Мама ищет не любви.


Е. СОЛНЦЕВА: Мне кажется, что мама пытается найти свое место, как она его понимает. Но там есть еще мамина мама.


Д. БЫКОВ: Единственный нормальный человек на картине.


Е. СОЛНЦЕВА: Вам кажется, нормальный. А вот там есть замечательный кадр, там бабушка и внучка катаются на карусели. И у бабушки такое лицо… Она эту внучку катает на карусели не для внучки, а для того, чтобы дочери показать. Там же есть вот это… Мать тоже не любила свою дочь. И ее двух детей мы видим в фильме. Одна оторва, шалава, мать главной героини…


Д. БЫКОВ: Вторая очень несчастная.


Е. СОЛНЦЕВА: Несчастная. И тоже очень противная, потому что она не любит девочку, которую она воспитывает из чувства долга. Нам показывают, как передается из поколения в поколение отсутствие любви, и каким страшным оно в результате становится.


Д. БЫКОВ: Я не буду любить девочку, которая подушкой душит ежика. Не буду. И это я не знаю, зачем сделано. Они все там исчадие ада. Честно говоря, ежика только мне и жалко во всей этой картине.


Е. СОЛНЦЕВА: А мне ужасно оттого, что девочка душит ежика. Но этот ежик… Я не уверена, что наши слушатели понимают, о чем мы говорим.


Д. БЫКОВ: Многие посмотрели картину.


Е. СОЛНЦЕВА: Там, на мой взгляд, эпизод, когда ребенок очень сильно обидевшись на мать, очень сильно переживая… Это первый ее громадный стресс, она очень долго не видела того, что происходит. Получает в подарок ежика, и потом говорит, что ей не нужен никакой ежик. Это же истерика, это страшная боль, это не просто она холодным…


Д. БЫКОВ: Не нужен даже ежик…


Е. СОЛНЦЕВА: Даже… Мне от этого грустно, больно, жалко. И в то же время мне вся эта история кажется квинтэссенцией того, что происходит. Да, это страшная сказка, это ведьмино царство.


Д. БЫКОВ: Именно. Если они хотят видеть мир таким, то ради Бога… Но сказку не рассказывают языком неореализма. А это даже гипер реализм.


Е. СОЛНЦЕВА: Вы правильно сказали, вы все правильно понимаете.


Д. БЫКОВ: Но нельзя так сказку рассказывать! Это оскорбление, это удар ниже пояса.


Е. СОЛНЦЕВА: А мне кажется, что сказки… Возьмем «Заветные сказки» Афанасьева, какие они страшные и очень реалистичные. Они совсем не волшебные. Весь этот романтизм, когда стали литераторы сказки придумывать про принцесс, про золушек… А народ такое нес, про собачку, которую съели и косточки ее зарыли, какой там ежик?


Д. БЫКОВ: Я не к тому. Я просто хочу сказать, что эти люди снимают насилие не потому, что наш мир им пронизан, а потому, что они ничего кроме насилия снять не могут. Насилие это эффектный драматургический ход. Им слабо снять картину в рязановском духе или в клепиковском, или в миндадзовском, где конфликт заглублен.


Е. СОЛНЦЕВА: А кому не слабо?


Д. БЫКОВ: И вопрос, почему так? Снять насилие легко. А снять норму, снять «Доживем до понедельника», где вкралась бы тончайшая психологическая ткань из намеков, деталей… Этого сейчас не может никто. Я бы хотел понять, почему это происходит.


Е. СОЛНЦЕВА: Я, конечно, об этом думаю. Вы в этом смысле абсолютно правы. Мейнстрима такого нормального, человеческого нет.


Д. БЫКОВ: Нет мускулов, чтобы его сделать.


Е. СОЛНЦЕВА: И мы удивляемся, потому что мы видим какие-то мелодрамы на Западе. Может не великие, не такие, как в 70-е годы, но все-таки человеческие истории снимают. А у нас почему-то не могут. Вы правы, когда пишете в своем романе, что у каждого своя печечка, своя яблонька…


Д. БЫКОВ: Люблю эту яблоньку.


Е. СОЛНЦЕВА: Мы немножко по-другому устроены, у нас большие пространства. И поэтому мне кажется, что у нас очень дырчатое пространство. Нет той самой плотной ткани… На Западе тоже много снимают насилия. И в то же время там что-то есть, кроме экстрима. А у нас один экстрим.


Д. БЫКОВ: Тарантино в «Путешествии»… Ханеке, между прочим, совершенствуется очень сильно от своей картины «Пианистки».


Е. СОЛНЦЕВА: А «Забавно играющий»?


Д. БЫКОВ: Он пришел к великолепному фильму «Белая лента», где это насилие растворено в воздухе. Мы его не видим. Это гениально. Они все-таки куда-то идут, это тонкая ткань. Почему у нас вместо тонкой ткани я постоянно вижу удары топором?


Е. СОЛНЦЕВА: У нас рогожа, да и та худая. Вы говорите про культуру… Сошлюсь на ваш собственный опыт. Когда вы пишете роман о Пастернаке, исследуете творчество художника в очень плотной культурной среде, которая постепенно рассеивается. Это плотность становится марлечкой… Где, на что опираться этим людям своим искусством?


Д. БЫКОВ: Вот интересная вещь, последний фильм, который меня зацепил, как произведение киноискусства, была смирновская «Связь». Это она сняла, как прямая наследница своего отца, тонкую картину на полутонах, на рефлексиях очень неочевидных, на каких-то прозрениях. Эти два человека любят друг друга просто от одиночества, оттого, что никого другого нет. Ясно, что между ними не настоящая любовь, а просто они никому больше не нужны. И вот этот опыт был, но почему-то он остался абсолютно одиноким. Я боюсь, что у нас кино может дорасти до какой-то сложности, но зритель потерян. Сейчас, когда идет обсуждение «Аватара» они мне по тону напоминают моих одноклассников-снобов, генеральских деток, которые говорили, что вот в Штатах кино, вот «Звездные войны». А наши что? Что, мол, мы можем, что умеем? «Москва-Кассиопея»… Вот это страшное презрение к своему. Тогда как свое, мне кажется, гораздо интереснее в России. Это было артхаусное авторское кино, но сейчас его некому оценить. Кино-то может вернуться, но зритель, боюсь, нет.


Е. СОЛНЦЕВА: Со зрителем у нас большие проблемы. Во-первых, никто не учит зрителя быть зрителем. У нас в школах не преподают восприятие искусства. То, что преподавали в моем советском детстве, тоже было весьма особенным. Поколение выучили воспринимать картину, как некоторое сообщение. Они все время смотрят на то, что им скажут в фильме, смотрят на сюжет и на слова. Даже лучшие наши зрители не умеют читать…


Д. БЫКОВ: Подтексты.


Е. СОЛНЦЕВА: Они не умеют ткань разбирать. В интонацию никто не включается.

Д. БЫКОВ: Очень печально.


Е. СОЛНЦЕВА: Мой учитель по литературе долго нас учил слышать интонацию произведения. У нас критики-то не умеют ее различать.

И тогда это был уникальный учитель, а сегодня таких почти нет. Мои коллеги очень часто смотрят кино, но они его не видят.


Д. БЫКОВ: Все равно у нас критика лучше, чем кинематограф. В критике я вам 20 имен назову с места, а в кинематографе буду долго вспоминать.


Е. СОЛНЦЕВА: Это потому что в критике денег не нужно так много. Написал статью и спасибо, еще тебе и заплатили.


Д. БЫКОВ: Мы, видимо, сейчас переживаем какой-то революционный момент с финансированием кинематографа. Как это будет происходить?


Е. СОЛНЦЕВА: Из уст Голутвы я слышала, что в этом году ни один фильм не закончил производства, потому что эта катавасия с изменением финансирования… Я так понимаю, что сегодня никто ничего не знает. Все могут только гадать. На заседании всех ведущих продюсеров страны говорилось, что надо написать письмо президенту, что у нас нет финансирования, пусть разберутся. После этого ничего не произошло. Не знаю, написано ли это письмо.


Д. БЫКОВ: А может и не надо?


Е. СОЛНЦЕВА: Права меньшинства у нас не учитываются. Мы, например, хотим кино. Мы готовы, чтобы наши налоги, которые мы исправно платим, шли на кино тоже. Я могу назвать вам имена, которые в этом году дебютировали. Сигарев, Германика, Хлебников, Хомерики…


Д. БЫКОВ: Я не понимаю этого мата в фильмах Хомерики.


Е. СОЛНЦЕВА: Мне кажется, что между художественно организованной речью, даже, если там есть матерные слова и тупым матом на улице есть очень большая разница.


Д. БЫКОВ: Мне это совершенно не интересно. Но может в «Сказке про темноту» что-то и есть, я вам верю. Чем вы объясняете экспансию новой драмы?