Реферат: Общие теоретические основания и ключевые понятия

Социологический ежегодник: Сб. науч. тр. / ИНИОН РАН; ГУ–ВШЭ. М., 2009. С. 114–135. ISBN 978–5–248–00516–1

О.А. ОБЕРЕМКО

ИНТЕРАКЦИОНИСТСКАЯ МОДЕЛЬ ФОРМИРОВАНИЯ

ИДЕНТИЧНОСТИ: РЕКОНСТРУКЦИЯ*

Общие теоретические основания и ключевые понятия

В настоящем тексте изложена концепция пространственно-деятельной идентификации. Отношения между понятиями пространства и деятельности толкуются здесь таким же образом, как в интерпретативной (понимающей) парадигме, представленной, в частности, социальным бихевиоризмом (Дж. Г. Мид), символическим интеракционизмом (Г. Блумер), феноменологической социологией знания (П. Бергер и Т. Лукман), толкуются базовые понятия интеракции и знания. Идентичность понимается как результат самоопределения индивида и связывается со складывающимися в ходе социальных взаимодействий представлениями о «территории свободы», то есть с интерактивным определением индивидуальным субъектом области участия в социальной деятельности и степени вовлеченности в нее. В качестве аксиом принимаются следующие положения, сформулированные Г. Блумером:


«Человеческие существа живут в мире значимых объектов, а не в среде, состоящей из стимулов и самоконституирующихся сущностей. Этот мир имеет социальное происхождение, ибо значения возникают в процессе социального взаимодействия» ([17, p. 540], перевод по [8, c. 74]).

«Мы знаем объекты (things) по их смыслам»; «смыслы порождаются в ходе социального взаимодействия»; «смыслы изменяются в ходе социального взаимодействия» [18, p. 2].


В отличие от нормативной (структурно-функционалистской) парадигмы социального (взаимо)действия, где «участники социального взаимодействия разделяют общую систему символов и значений, относящихся к социокультурной системе ценностей, которая обладает принудительной силой», положения Г. Блумера выражают теоретическую позицию понимающей парадигмы. Представители последней исходят «из отсутствия заранее заданной интерсубъективной общезначимой системы символов», полагая при этом, что «действующие лица не просто обладают статусами с четко установленными правилами и ролевыми ожиданиями, а ставят смысл и значение каждой социальной роли в зависимость от личной оценки ситуации» [1, c. 45–46].

С понимающей парадигмой согласуется определение идентичности (как регулятивного когнитивного образования), сформулированное Г. Тэджфелом. Под социальной идентичностью индивида он предложил понимать его «знание о своей принадлежности к определенным социальным группам и эмоциональную и ценностную значимость этой принадлежности» [22, p. 292]. Всякий субъект из своей индивидуальной перспективы категоризирует социальное пространство и в зависимости от своей групповой принадлежности определяет в нем свое место. Процесс категоризации «представляет собой проявление адаптивной функции человеческой психики, структурирующей бесконечное многообразие стимулов окружающей среды в более упорядоченную совокупность отдельных категорий. В процесс категоризации включаются другие люди и сам субъект» [6, c. 16]. Результатом определения индивидом своего места в социальном пространстве и является его социальная идентичность.

То, что в приведенном определении Г. Тэджфела лишь подразумевается, что знание о своей групповой принадлежности есть результат взаимодействия и признания со стороны других, объясняется просто: автор фокусировал внимание на процессах (само)категоризации в перспективе отдельного индивида. Возможно, именно поэтому Г. Тэджфел упоминает лишь эмоциональную и ценностную значимость идентичности как установочного образования, что соответствует эмоциональному и когнитивному компонентам установки. В данной же статье, как и в концепции диспозиционной регуляции социального поведения личности В.А. Ядова, внимание фокусируется на деятельном компоненте диспозиций личности, толкуемой как «продукт “столкновения” потребностей и ситуаций (условий), в которых соответствующие потребности могут быть удовлетворены» [15, с. 384].

^ Идентичность как представление о «территории свободы»

Концепция пространственно-деятельной позитивной идентификации сконструирована с опорой на «школьную» книгу Зигмунта Баумана «Мыслить социологически», вернее на первую ее главу, которая называется «Свобода и зависимость». Именно в этой главе концентрированно представлена всеобщая интеракционистская диалектика отношений между свободой и зависимостью человека в обществе, между I и me, Self и другими, деятельностью и структурой и т. п.

Может возникнуть вопрос, стоит ли в качестве основы для теоретических построений брать не столько научный, сколько научно-популярный текст с отчетливой дидактической направленностью, роднящей его с жанром учебного пособия. В пользу такого выбора можно привести ряд аргументов. Во-первых, в книге представлен систематический (монографический) взгляд на повседневность с позиции взаимодействующих индивидов. Кроме того, в периоды глубоких социальных трансформаций разрыв между передним краем науки и глубоким тылом [2] сокращается так, что востребованная монография становится похожей на учебник, т.е. содержит дидактический элемент ради приобщения к добытому знанию как неискушенных неофитов, так и опытных исследователей и комментаторов. Такая работа напоминает внутреннюю колонизацию уже завоеванных территорий. «Именно так и возможны попытки понять что-либо: каждый шаг вперед на пути осмысления с необходимостью предполагает возврат к предшествующим этапам нашего продвижения» [3, c. 25].

Во-вторых, в этом источнике эксплицировано базовое допущение, лежащее в основе мидовской философии действия, но часто упускаемое из виду комментаторами – допущение о свободе индивида действовать. Это допущение может показаться сугубо ценностным суждением; на самом деле в социальном бихевиоризме Мида оно встроено в онтологию социальности [1, c. 13]. Без этой свободы одинаково невозможно ни становление личности, ни формирование социальной ткани. В современном контексте эта мысль выражается в озабоченности развитием гражданского общества. Поскольку абсолютное отсутствие свободы помыслить затруднительно1, для целей настоящей работы корректнее сформулировать это допущение так: чем меньше у индивида «пространства свободы», тем меньше у него возможностей для позитивного социального действия2, а значит и для участия в воспроизводстве социальной ткани.

Конечно, по канонам пускаться в теоретические построения следовало бы с опорой на первоисточники. Основным источником могла бы послужить главная книга Дж. Мида [21], однако она вышла посмертно и «состоит из записей лекций Мида, по ходу которых он сам многократно перестраивал свою теорию, и поэтому в ней не так просто разобраться. <…> Книга написана сложным языком, подобно его философским статьям, которые были порой непонятны даже для его учеников» [1, c. 15]. Поэтому анализ проблемы Я, где «как бы резюмируется все содержание [курсив мой – О.О.] социальной психологии Мида», может представляться «скорее не теорией, а наброском, приблизительным очерком теории, оставляющим простор для множества истолкований» [8, c. 71].

Текст З. Баумана позволяет эксплицировать базовые условия процесса идентификации в виде системы тезисов, как нам представляется, пригодных для использования при анализе эмпирических данных.

^ Свобода: определение и постановка проблемы

Размышляя во «Введении» о специфике предмета социологии и о случайности границ между научными дисциплинами, З. Бауман пишет: «то, что мы на самом деле знаем, – это не мир сам по себе, а то, что мы с ним делаем». Нет в человеческом мире естественных, данных от природы границ между пространством социологии и пространствами других наук; границы порождаются разделением труда между учеными [3, c. 11]. Эту же пространственно-деятельную логику З. Бауман использует в интерпретации повседневности. Глава 1 «Свобода и зависимость» начинается со следующего замечания:


«Одна из наиболее сложных загадок человеческого существования, которую пытается разрешить социология», состоит в переживании того, что «мы одновременно и свободны, и несвободны» [3, c. 26].


Поскольку в книге раскрывается социологическое мышление, естественно ожидать, что проблема свободы/несвободы ставится именно в социологическом, а не, скажем, философском ключе.

Индивидуальную свободу З. Бауман определяет как способность выбирать для себя линию поведения из возможных альтернатив: «свобода означает способность решать и выбирать» [3, c. 26]. Взятую в кавычки фразу можно было бы понять так, что речь идет о свободе производить мыслительные операции, однако Бауман добавляет: «одно дело – самостоятельно выбрать себе цель и иметь искреннее намерение ее достичь, и совсем другое дело – суметь воплотить задуманное и достичь поставленной цели» [16, p. 21]3.

Если в оппозиции «самостоятельно выбрать – воплотить задуманное» сосредоточиться на I, на моей способности держать данное самому себе слово, то разрешение загадки свободы/несвободы следует искать не в социологической плоскости, а в этической. Если видеть противопоставление слова и дела, то Я по-настоящему свободен там, где мое дело со словом не расходится, где, как пишет З. Бауман, I am able to act on my words.

Мы останемся в социологическом поле, если введем следующее различение: принять решение, сделать выбор можно самому, а вот чтобы «суметь воплотить задуманное и достичь поставленной цели», нам приходится ориентировать свои действия на других. Так мы подошли к первому тезису:


^ Тезис 1 – о причинах несвободы: несвобода индивида происходит из противоречия между частной постановкой целей и общественным характером их достижения.

Здесь, правда, нужно иметь в виду, что цели и желания не появляются ниоткуда. Они актуализируются из элементов жизненного опыта (пусть в виде творческой комбинации, например, «хочу черевички, что носит царица» или «а у Вас есть такой же, но без крыльев?») в определенный момент взаимодействия со значимыми другими в соответствии с моей (I) оценкой текущей ситуации4.

В этом видится суть «сложнейшей загадки» одновременной свободы и несвободы: в самостоятельной постановке целей мы ощущаем себя свободными, а когда добиться поставленных целей самостоятельно не можем, переживаем несвободу. Очевидно, что речь не идет о политико-правовом понимании (не)свободы. Проблема не в отсутствии прав, а в том, что вольно, невзирая на особенности ситуации и присутствие других, эффективно действовать не получается. За скобками у социолога остается и увлекательнейший философский поиск доказательств «наличия-отсутствия конечных причин наших желаний» [14, с. 110].

^ Моя группа – территория свободы

Развивая пространственно-деятельную логику, Бауман указывает на то, что повседневная жизнь индивида протекает в границах существующего для него мира. Эти границы не устанавливаются субъективным произволом отдельного индивида, а определяются горизонтами повседневных взаимодействий с членами группы.


^ Тезис 2 – о пространстве своей группы как территории свободы: моя группа «фиксирует территорию, в пределах которой я могу правильно пользоваться свободой действий» [3, c. 30].


Этот вывод (тезис) у Баумана имеет следующие основания:


«Может оказаться…, что, если я, скажем, британец и мой родной язык – английский, то уютнее всего я чувствую себя дома, среди людей, говорящих по-английски… В другом месте… я не могу свободно общаться, не понимаю смысла того, что делают другие люди, и я не знаю, что мне самому делать, чтобы выразить свое намерение и достичь желаемого результата. Я чувствую себя растерянным… не только при посещении других стран. Подобно этому выходец из рабочей семьи может чувствовать себя неловко среди богатых соседей из среднего класса» (курсив – О.О.) [3, c. 29].


К этому пассажу сделаем несколько замечаний, релевантных для дальнейших рассуждений. Во-первых, речь здесь идет о делении социального пространства на свое и чужое; это деление предполагает идентификацию с определенной группой, признание своего членства в группе.

Во-вторых, речь идет не о политическом понимании свободы, не об осознании (не)ущемленности своих интересов и т.п. Речь идет о переживаниях, ощущениях уюта и неловкости, причины которых могут и не осмысляться.

В-третьих, уют5 связан с ощущением родного дома и свободным общением – пониманием того, что говорят и делают окружающие, как выразить собственное намерение и достичь желаемого результата. Соответственно неловкость связана с растерянностью, с неспособностью свободно общаться, понимать смысл слов и поступков окружающих, но главное для нас – с неспособностью адекватно экстернализировать собственные намерения в достижении цели. Здесь важна не свобода мыслить, говорить, общаться, а свобода действовать и достигать. Свободное владение языком лишь предпосылка для свободы действовать.

В-четвертых, «группа» для Баумана – родовое понятие. Им он обозначает общности любого масштаба и основания, которые не обязательно сводятся к микросреде. В приведенной цитате «группой» обозначается и класс (рабочие, средний класс), и нация-государство (посещение других стран), и языковая общность, которая может быть шире нации-государства (мир английского языка) и вообще «перпендикулярной» государственным границам. При таком употреблении очевидно, что группа, рассматриваемая изнутри, не обязательно гомогенна.

Далее Бауман предлагает краткий список того, чем я обязан группе своей (социологически понимаемой) свободой действовать:

умение отличать цели, которые в группе считаются достойными, чтобы их перед собой ставить, от недостойных целей;

умение отличать приемлемые средства достижения поставленных целей от неприемлемых способов действия;

умение применять критерии значимости, чтобы среди предметов и людей отбирать то, что соответствует и не соответствует достигаемой цели;

умение пользоваться «картой мира», которая позволяет мне строить реализуемые жизненные планы, выбирать достижимые в моей группе цели [3, с. 31].

Несмотря на то, что список сформулирован в терминах умений, речь идет все-таки о когнитивном багаже. Именно он формируется группой. Как именно действовать, какие именно списочные цели, средства и союзников выбрать, в конечном счете, относится к сфере ответственности не группы, а субъекта – I. К этому мы вернемся в ключевом для символического интеракционизма тезисе 7.

Отсутствие в этом списке ценностей может навести на мысль, что речь идет о свободе максимизирующей выгоду бестии, действующей исключительно целерационально. Это не так. Речь идет о целях и жизненных планах, достижение которых представляется индивиду «обязательным условием правильной, успешной, хорошей жизни» [3, c. 31], т.е. имеет отчетливое ценностное измерение:


«Группа, сделавшая меня свободным человеком и продолжающая охранять область моей свободы, взяла на себя контроль над моей жизнью (над моими желаниями, целями, а также действиями, которые мне следует предпринимать, и действиями, от которых следует воздержаться, и т.п.)».

«Именно в этой группе я наиболее полно могу осуществить свою свободу (…выбрать способ действия, приемлемый для других и вполне соответствующий ситуации)… Научив меня своим способам и приемам, моя группа позволяет мне на практике действовать свободно» (курсив – О.О.) [3, c. 30, 29].


Выше мы упоминали Г. Тэджфела, который под социальной идентичностью индивида понимал «знание [курсив – О.О.] о своей принадлежности к определенным социальным группам и эмоциональную и ценностную значимость этой принадлежности» [22, p. 292]. Теперь мы можем дополнить это определение деятельным компонентом: знание о принадлежности к группе непременно включает практическое знание приемлемых способов действия и готовность им следовать – деятельно идентифицироваться с ними. Ценностная значимость группового членства проявляется в разделяемых представлениях о правильной, успешной, хорошей жизни. О том, как формируются у индивидов «правильные» представления – следующий тезис:


^ Тезис 3 – о происхождении свободы из постоянной социализации: ощущение свободы происходит из постоянного повседневного деятельного усвоения знаний о принятых в своей группе карте мира, целях, ценностях, способах действия, жизненных планах.


Обратим внимание, как Бауман трактует социализацию индивида.


«Полагаю, наше обсуждение до сих пор создавало верное впечатление о том, что процесс социализации не ограничивается детским опытом. Фактически он никогда не прекращается, длится всю жизнь, постоянно приводя в сложное взаимодействие свободу и зависимость» [3, c. 40].


Речь идет не только о первичной социализации – об усвоении элементарных социальных навыков в детстве внутри узкой группы значимых других. Ощущения уюта и неловкости сопровождают нас и в ходе всех последующих социализаций. Если смыслы объектов порождаются и изменяются в ходе постоянного взаимодействия (Г. Блумер), тогда то же самое происходит и с идентичностями взаимодействующих индивидов, являющихся объектами для себя и других.

Сформулированное Бауманом положение о подконтрольности группе моей свободы легко переводится на «старорежимный» язык: ощущение «правильной, успешной, хорошей жизни» невозможно в отрыве от коллектива. С точки зрения развиваемой здесь концепции, разница между советской и баумановской (интеракционистской) трактовками заключена в области практики: в социальной эффективности взаимодействия между индивидом и коллективом. Социально эффективное взаимодействие порождает ощущение уюта, достаточное для того, чтобы индивиды могли свободно действовать в пространстве своей группы. Неадекватное социализирующее воздействие приводит, причем одновременно, к пере- и недосоциализации. Терминологически описания эффективных и неэффективных моделей могут быть абсолютно одинаковы: в обоих случаях только в обмен на зависимость от группы индивид получает ощущение уюта-свободы. И свобода вроде та же самая, только во втором случае – «без крыльев».

Собственно «крылья» вырастают там, где к реальности социального взаимодействия наряду со всеми прочими применим тезис о самостоянии индивида (тезис 7).

^ Ограничения свободы внутри пространства уюта

Индивидуальные старания и действия даже максимально социализированного индивида встречают в обществе объективные ограничения. Из текста Баумана реконструируется следующий список ограничений:

ограниченность ресурсов, необходимых для достижения целей,

предопределенность собственными действиями, которые удалось совершить в соответствии со свободно сделанным выбором в прошлом (в частности, прошлые заслуги, приобретенные навыки и т.п. или их отсутствие),

действия других людей, направленные на достижение свободно выбранных ими целей,

необходимость соблюдать авторитетно установленные институциональные правила [3, c. 27–29].

Первые два ограничения касаются ресурсов. В логике противопоставления к ресурсам первого рода можно отнести все, что оказывается в распоряжении индивида независимо от его прошлых персональных усилий, т.е. то, что не относится к ресурсам второго рода. Ресурсы, находящиеся в распоряжении индивида, суть средства для того, чтобы успешно совладать с последними двумя ограничениями: с ограничением третьего рода индивиды сталкиваются в процессе горизонтальных конкурентных взаимодействий; ограничения четвертого рода актуализируются при взаимодействии по вертикальной линии господства–подчинения. Этим двум видам ограничений – по горизонтали и вертикали – мы отведем два следующих тезиса. Количество ресурсов и их конфигурация имеют значение только в контекстах конкуренции и властных отношений, поэтому ресурсам отдельный тезис не отводится.

Приводя пример того, что мы называем отношениями конкуренции, профессор Бауман принимает позицию абитуриента колледжа. Ему известен конкурс – 20 человек на место, и он предполагает, что претенденты, как и он сам, прилежно обучились у своей группы тем совместно выработанным, конвенционально принятым (или сконструированным) «способам и приемам», которые считаются приемлемыми для достижения поставленной цели. Резонно полагать, что остальные 19 претендентов, свободно решивших держать экзамены, более или менее разумно распорядились предоставленной им свободой и наращивали свою компетентность для прохождения вступительных испытаний [3, c. 27]. От лица абитуриента профессор замечает:


«Я узнал, что моего решения и доброй воли еще недостаточно, если у меня нет средств для того, чтобы обеспечить осуществление своего решения» [3, c. 28].

«Для того чтобы действовать свободно, кроме свободной воли мне нужны еще и ресурсы» [3, c. 27–28].


Этот пример абитуриента демонстрирует, что свобода внутри своей группы не есть воля, не знающая ограничений.


^ Тезис 4 – об ограничении свободы (по горизонтали) конкуренцией: для реализации свободно принятых решений в своем пространстве приходится конкурировать за необходимые для достижения избранной цели ресурсы.


Оказывается, что даже в своей группе нет гарантий реализации свободно принятого решения. Социализированные в одной культуре люди стремятся к сходным целям, «но не все могут достичь их, поскольку количество того, что мы все желаем, ограничено, т.е. меньше, чем людей, претендующих на него» [3, c. 27]. Необходимость вовлекаться в конкуренцию и добиваться успеха есть неотъемлемая часть свободы.

Наряду с конкурентными (горизонтальными) отношениями, свободу внутри своей группы ограничивают властные (вертикальные) отношения. Оказывается,


«что результаты моих усилий и их [т.е. конкурентов] усилий зависят от других людей – тех, кто решает, сколько мест предоставить, кто оценивает навыки и усилия абитуриентов. Именно они устанавливают правила игры, в то же время являясь судьями… именно их свобода, как оказывается, устанавливает пределы моей свободы… Их свобода выбора привносит элемент неопределенности в мою ситуацию» [3, c. 27].


Отсюда следующий тезис:


^ Тезис 5 – об ограничении свободы (по вертикали) авторитетами и правилами: для реализации свободно принятых решений в своем пространстве приходится учитывать иерархии и авторитетно устанавливаемые правила.


В целом, после сложения ограничений по горизонтали и по вертикали, моя свобода предполагает:


«способность правильно понимать ситуацию и, следовательно, точно ориентироваться относительно действий и намерений других людей, влияющих на результаты моих усилий» [3, c. 29–30].


Эту способность нельзя выработать без признания индивидом легитимности принятых в группе ограничивающих свободу действия правил координирования вертикальных и горизонтальных взаимодействий. Отказ соблюдать правила означает деятельный, пусть частичный или временный, отказ от групповой идентификации из-за того, что она оставляет мало свободы для избранной линии поведения.

^ Признание группой – условие моей свободы

Однако для свободы есть еще одно решающее условие. З. Бауман пишет:


«Может оказаться, что свобода действий в соответствии с моими желаниями зависит не от того, что я делаю, и даже не от того, что я имею, а от того, что я есть. Например, мне могут запретить войти в какой-нибудь клуб, не принять на работу из-за каких-то моих качеств, скажем, расы, пола, возраста или национальности. Ни одно из этих качеств не зависит ни от моей воли, ни от моих действий, и никакая свобода не позволит мне изменить их» [3, c. 28].


Не вступая в дискуссию о том, насколько действенны в глобализирующемся мире примордиалистские критерии для членства в привилегированных группах, укажем, что в любом случае от признания индивида группой в качестве своего во многом зависит, насколько знания, другие ресурсы и достижения обеспечат ему свободу действия. Отсюда принципиально важный тезис:


Тезис 6 – об ограничении свободы (не)признанием членства: в пространстве группы уютно тем, чье членство признано.
^ О самостоянии индивида

Центральное понятие в символическом интеракционизме – межиндивидуальное взаимодействие. Социализация индивидов и становление социальных структур – это двуединый процесс. «Совокупность процессов взаимодействия… конституирует общество и социального индивида», весь запас практического знания индивидуальным Я «способов действия, символических содержаний зависит от разнообразия и широты… взаимодействий, в которых Я участвует. Структура… Я… отражает единство и структуру социального процесса»[8, c. 68, 69]. Отсюда следует, что социализация – не пассивный процесс, причем с самого начала становления личности индивида.


«Ребенок как личность формируется во взаимодействии со средой. Активность и инициатива характерны для обеих сторон этого взаимодействия» [3, c. 33].


С еще бóльшим основанием можно ожидать инициативы и деятельной активности от взрослой, сформировавшейся личности. Инициатива свидетельствует об относительной автономности. На какие ресурсы может опираться становящаяся личность, чтобы сохранять относительную автономность от могущественного общества? Ответ на этот вопрос мы также находим у Мида в теории внутренней структуры личности: она, по Миду, состоит из Me – «интернализованной структуры групповой деятельности» [8, c. 71] – и I – по определению автономного от общества «внутреннего стержня личности, с позиций которого рассматриваются, оцениваются, накапливаются и, в конечном счете [ultimately], оформляются внешние социальные требования и ожидания» (перевод дается в нашей редакции – О.О.) [3, c. 33]. I отвечает на требования и ожидания, однако «каков будет этот ответ, I не знает, и не знает никто другой… Реакция на ситуацию, какой она является в непосредственном опыте, не очевидна, и именно эта реакция конституирует I» [21, p. 50]. Действующее I не поддается непосредственной рефлексии, в отличие от Me, в котором аккумулированы оценивающие реакции на прошлые действия I. Здесь отчасти применима самоироничная формула: «Откуда мне знать, что я думаю (делаю), вот скажу (сделаю), тогда узнаю».

Таким образом, ускользающий от непосредственного осознания, эмерджентный момент процесса производства личности (и общества) является ресурсом для автономии (свободы) личности. В тот момент, когда другие грубо игнорируют эту автономию, прекращается деятельное становление личности, а вместе с ним и производство общества:


«Одно из первых открытий, которые должен сделать для себя ребенок, это то, что “другие” различаются между собой. Они редко видят друг друга в глаза и отдают команды, не согласующиеся между собой, а потому и не выполнимые одновременно… В числе первых навыков… следует назвать навыки отбора и отсева; такие навыки нельзя усвоить, не развив способности отвергать и выдерживать нажим… сопротивляться хотя бы части внешних сил… В конечном счете именно “I” делает выбор и тем самым становится… “полноправным” автором предпринимаемого действия» [3, c. 33–34].


Повторим, что с еще бóльшим основанием деятельной активности можно ожидать от взрослого. В терминах феноменологической социологии знания, деятельная идентификация имеет место тогда, когда мы с напряженным вниманием относимся к пространству своей группы и тем самым делаем ее мир реальным [4, c. 40–41]. Мы делаем этот мир реальным для себя и тем самым демонстрируем его реальность другим. Одновременно напряженное внимание к миру делает реальным и самого актора. Я переживает себя как реальное в реальном мире – вместе с реальным миром. Наиболее реальным воспринимается то, что, как я полагаю, контролирует мое поведение, на что я считаю нужным ориентировать свои действия.

Из мидовской схемы можно вывести, что если социальное окружение будет слишком жестко контролировать спонтанные, поисковые действия, источником которых является автономное I, то социальное Me не сможет развиваться. Личность и окружение будут постепенно утрачивать реальность друг друга и для себя, и друг для друга.


^ Тезис 7 – об относительной самостоятельности индивида от социального окружения: без относительной автономии индивида производство личности и общества было бы невозможно.


Эта формулировка может показаться слишком сильной и ценностно нагруженной. В конце концов, история знает немало обществ и отдельных их сегментов, где автономность личности и спонтанность действий принудительно ограничиваются, но, несмотря на все ограничения, личностное, человеческое начало пробивает себе дорогу... Следуя этой логике, можно было бы дать и более мягкую формулировку. Однако в этом случае мы бы оказались в сфере политико-этического дискурса заботы о правах личности. У Мида же этот тезис относится к области онтологии:


«Благодаря активности ребенка при освоении ролей в индивидуальной игре (role playing), отделение I от Me (то есть эмерджентное возникновение у личности (self) способности представлять себе, осмысливать и контролировать требования значимых других) выполняет важнейшую задачу. Принимая в игре роли других, например отца или матери, и экспериментируя с их поведением (включая их поступки по отношению к нему самому), ребенок учится искусству смотреть на действие как на принятую роль, как на нечто такое, что можно делать, а можно и не делать; действие подразумевает делание, выполнение того, что требует ситуация, и это требование может измениться с изменением ситуации. Тот, кто выполняет действие, на самом деле не я – не I. По мере того, как дети подрастают и накапливают знание о разных ролях, они начинают участвовать в коллективных играх (games), в которых, в отличие от индивидуальной игры (play), есть элемент кооперации и координации с другими исполнителями ролей. Здесь ребенок набирается опыта в искусстве, самом главном для по-настоящему самостоятельной личности (self) – в искусстве выбирать линию поведения в ответ на действие других, а также поощрять или принуждать других действовать в соответствии со своими желаниями» [16, p. 28].


Подчеркнем, что обращение к детству в данном случае подчинено задаче показать генезис, механизм конституирования и взрослой личности, и «взрослого» общества.

^ Что мотивирует быть членом группы?

Принадлежность к группе требует от индивида напряженной социализации, но и после всех хлопот и усилий даже в своей группе свобода ограничивается. Сформулированная Бауманом загадка человеческого существования осталась неразрешенной.

Формула «свобода как осознанная необходимость» и вывод об утрате собственной реальности при отсутствии социальных связей представляются слишком (раз)умными, теоретичными основаниями для спонтанного I. Поэтому остается вопрос: что может мотивировать индивидов искать свободу в групповой определенности, когда теоретичные основания еще не познаны, а если познаны, то не приняты, не стали личностным знанием, с которым индивид готов идентифицироваться. Проще говоря, почему мы ищем себе хомут? Положим, процесс первичной социализации происходит в группах, которые мы не выбираем:


«Та самая группа, которая играет… важную роль в моей свободе, не является предметом моего свободного выбора. Я – член этой группы уже в силу своего рождения в ней. Территория моего свободного действия как таковая тоже не есть предмет моего свободного выбора» [3, c. 30].


Но зачем взрослый человек в ходе вторичных социализаций мучительно ищет, к какой группе ему прилепиться, если загадка все равно не получает разгадки? В анализируемой главе можно найти ответ и на этот вопрос:


«…сам факт, что я так хорошо приспособился к действиям в группе, к которой принадлежу, ограничивает мою свободу действий в огромном, плохо размеченном, зачастую отталкивающем и пугающем пространстве за пределами группы» [3, c. 29].


Плохо размеченное, а потому пугающее пространство отражает наше незнание о нем. Страх неведомого, сконструированное группой незнание внушает ощущение неуютности и (до поры до времени) ограждает от соблазна искать свободу от внутригрупповых ограничений на чужой территории6. Теперь тезис 2 о пространстве своей группы как территории свободы можно дополнить еще одним тезисом:


^ Тезис 8 – о границах территории свободы: свобода действовать на своей территории происходит из несвободы за ее пределами.


Однако важно иметь в виду, что граница обеспечивает свободу как в позитивном, так и в негативном смысле [5]. В негативном смысле обеспечивается свобода от неизвестного и непредсказуемого, а в позитивном – свобода для действия, правда, на ограниченной территории с ограниченными ресурсами и ограничивающими правилами. Когда эти ограничения известны заранее и не только интернализованы, но и приняты для себя, тогда можно сказать, что актор с ними идентифицируется7. Актуализируется как бы обратная сторона медали: то, что для постороннего является институциональными ограничениями, оборачивается для инсайдера преимуществами (о пользе хабитуализации, «предшествующей любой институционализации», см. [4, c. 89 и сл.]).

^ Эффекты несвободы

Отсутствие свободы, разумеется, есть субъективно переживаемый и оцениваемый результат социальных взаимодействий и не преодоленных (или непреодолимых) противодействий, в том числе со стороны институциональных акторов. Поскольку границы социально конструируются, и в этом конструировании участвуют относительно автономные индивиды, границы всегда подвижны. В одной ситуации группы и институты могут трактоваться как принадлежащие своей территории – в этом случае можно говорить об их легитимности, о признании, принятии, с большим или меньшим удовольствием, их регулирующего влияния. В другой ситуации те же группы и институты могут восприниматься как положенные вне своей территории – тогда их попытки оказывать регулирующее влияние воспринимаются, как минимум, с недоумением, непониманием, рождающим ощущение неуюта, неловкости.


^ Тезис 9 – об эффектах несвободы: препятствия для позитивной, деятельной идентификации с территорией (частью социального пространства) приводят

либо к сжиманию территории свободы (актуального действия) и переопределению собственной идентичности;

либо к поиску новых, превращенных выходов для активности в прежних границах;