Реферат: Е. Г. О социологах, телеведущих, рыцарях и чучелах: деконструкция медиадискурса социальных проблем

Ним Е.Г.

О социологах, телеведущих, рыцарях и чучелах:

деконструкция медиадискурса социальных проблем


«Не говорил ли я вашей милости,

чтобы вы были осторожнее,

что это ​всего-навсего ветряные мельницы?

Их никто бы не спутал, разве тот,

у ​кого ветряные мельницы кружатся в голове»

Мигель де Сервантес Сааведра.

Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский


Существуют ли социальные проблемы «на самом деле»? Отнюдь не риторический вопрос для социолога-конструктивиста, в отличие от его собратьев, принадлежащих к другим теоретическим «цехам». И если вдруг они не существуют «объективно» – то как с ними бороться? К чему подвигать себя, общественность, средства массовой информации?

В этой статье мы рассматриваем перспективы конструкционистского подхода к исследованию социальных проблем, а также раскрываем возможности применения методологии риторической деконструкции к анализу медиадискурса (на примере выпуска ток-шоу «Гордон-Кихот», посвященному феномену гламура).

^ Ил.1. Дон Кихот и Санчо Панса на пути к подвигам

http://www.donquixote.ru

«Ветряные мельницы» социологии


Часто люди (а социологи в их числе) видят злых «великанов» в некоторых обстоятельствах социальной жизни, именуя их социальными проблемами. Но не все разделяют их точку зрения и призыв сражаться, полагая, что это лишь безопасные ветряные мельницы. Пафос конструкционизма состоит не в том, чтобы решить, кто из них прав. Для исследователя-конструктивиста присвоить статус ветряной мельницы какому-то явлению столь же проблематично, как и диагностировать в нем чудовище.

Конструкционизм является альтернативой объективистским подходам к анализу социальных проблем. Это версия интерпретативной социологии, противостоящей позитивизму с его технически-манипуляционным интересом с одной стороны, и критической теории, сосредоточенной на радикальном изменении социального порядка – с другой. В рамках двух последних парадигм, мировоззренчески «ортогональных» друг другу, социальные проблемы, тем не менее, понимаются сходным образом: как объективные условия, представляющие собой социальную патологию, дисфункцию, дезорганизацию, отчуждение, депривацию, девиантность и прочие деструктивные обстоятельства социальной жизни. При этом сама «деструктивность» априори считается укорененной в реальности, и задача социолога видится в идентификации ее конкретных форм, оценке масштабов и последствий, а также поиске путей решения актуальных «социальных вопросов».

Конструкционизм предлагает другой, принципиально отличный подход к изучению социальных проблем, обусловленный иным видением природы реальности. Реальность «как таковая» не существует или недоступна познающему субъекту; он всегда имеет дело с какой-либо ее лингвистической версией («границы моего языка есть границы моего мира»). Но если реальность является социальным конструктом, продуктом языковой игры в ходе типизирующихся социальных взаимодействий – то и отдельные ее фрагменты стоит рассматривать как дискурсивные практики. Социальные проблемы суть коллективные определения, производство «утверждений-требований» и их продвижение на аренах публичного дискурса определенной группой индивидов [Спектор, Китсьюз, 2000]. Само понятие социальной проблемы становится в таком случае методологически некорректным (ибо за ним тянется неистребимый шлейф объективистских коннотаций) и заменяется терминами «предполагаемое условие» или даже «условие-категория», чтобы подчеркнуть сугубо феноменологический статус так называемых социальных проблем.

Фокус исследований смещается в сторону анализа процесса выдвижения утверждений-требований «разработчиками» социальной проблемы и реакции других участников коммуникации (оппонентов, «подзащитных», чиновников, журналистов и т.д.). По мнению «строгих» конструкционистов Китсьюза и Ибарры, «задача социолога заключается в определении конфигурации свойственных участникам посылок, практик, категорий, чувств, конституирующих социальные проблемы как идиоматические продукты» [Ибарра, Китсьюз, 2007. С. 59–60]. Возникает перспектива создания общей теории социальных проблем как дискурса о социальных проблемах – в противоположность многочисленным разрозненным кейс-стади отдельных социальных феноменов в духе позитивизма.

В конструкционистской перспективе есть «тонкие» места, вызывающие критику и среди его приверженцев, и со стороны адептов других исследовательских традиций [Бест, 2001. С. 165–171]. Заострим на этом особое внимание – притом, что именно конструкционизм представляется нам более чувствительной «оптикой», позволяющей разглядеть нематериальную сущность социальной материи. Особенно важны следующие два контраргумента:

1. Последовательный («строгий») конструкционизм невозможен. В основе конструктивистского анализа почти всегда лежат «онтологические подтасовки» – вольные или невольные допущения об объективных социальных условиях (С. Вулгар и Д. Полач).

2. Последовательный конструкционизм означает отказ социолога от участия в социальных изменениях. «Радикальные смыслы конструкционизма погружены в теоретически обоснованную невозможность стать частью процесса социальной борьбы, посвященной улучшению условий человеческой жизни» [Михаловски, 2001. С. 176].

Несколько проблематично, на наш взгляд, и утверждение, что «конструкционистская методологическая позиция предполагает проведение различия между практическим проектом участника и теоретическим проектом социолога» [Ибарра, Китсьюз, 2007. С. 61]. Имеется ввиду, что «первый предпринимает попытки изменить или отстоять некоторые аспекты социальной жизни, привлекая при случае социологов, тогда как последний… занимается теоретической реконструкцией просторечных (vernacular) оснований и составных частей дискурса социальных проблем» [Там же].

Но как раз с позиций конструкционизма и участник, и социолог в равной мере заняты «теоретическим проектом», различен только предмет их дефинициональной деятельности: участник конструирует конкретную социальную проблему, а социолог конструирует проблему необходимости ее деконструкции. И тот и другой заняты проблематизацией «действительности» в ходе языковой игры. Также можно утверждать, что оба вовлечены в «практический проект»: участник хочет «изменить или отстоять некоторые аспекты социальной жизни» (практику аборта, например), социолог тоже хочет нечто изменить или отстоять – практику анализа практики аборта в своем профессиональном сообществе. В рамках конструкционизма само различие между практическим и теоретическим аспектом деятельности теряет свою актуальность. Каждый занимается «производством» реальности, объективируя определенные смыслы и значения.

Следуя «строгому» конструкционизму, нельзя ставить вопрос об успешности «практического проекта» (хотя более мягкий «контекстуальный» конструкционизм это допускает). Признать «практический проект» успешным – значит признать, что социальные условия реально изменились в соответствии с утверждениями-требованиями, т.е. их объективное существование.

Понятно также, что «строгий» конструкционист не может предлагать так называемых решений для так называемых социальных проблем. Нельзя заниматься ремонтом / преобразованием реальности, онтологический статус которой вынесен за скобки. И уж тем более видеть практическую значимость конструкционистского подхода в том, чтобы участники социальных процессов использовали эти знания для более эффективного достижения своих целей, как это предлагает «умеренный» Дж. Бест [Бест, 2001. С. 171–172]. Как можно учить всех желающих грамотному конструированию социальных проблем (утверждений-требований), если «мы оставляем в стороне вопрос, являются ли эти утверждения верными или ошибочными», если «мы не касаемся того, существует или нет предполагаемое условие» [Спектор, Китсьюз, 2000. С. 14–15], и, наконец, если «реальное» существование условия не только непостижимо, но и не имеет большого значения для аналитика» [Ибарра, Китсьюз, 2007. С. 60]?

С позиций радикального, «строгого» конструкционизма это выглядит даже цинично – как обучение людей манипулятивным социально-политическим технологиям, вроде тех, которые используют политтехнологи во время предвыборных кампаний. При этом политтехнологу часто безразличны моральные и профессиональные качества «клиента», главное – привести его к победе и получить вознаграждение. Еще меньше его заботит «благо» народа. В общем, «строгому» конструкционисту, по всей вероятности, претит отношение к «социальной проблеме» как товару, который может быть успешно продан, при том что его ценность (да и само существование) сомнительны.

Другое дело, когда социолог занимает определенную позицию и «верит» в ее правоту (признавая при этом правомерность других точек зрения). Тогда он находится в иной этической ситуации, которая побуждает его действовать, хотя бы на уровне рекомендаций по изменению «негативного» социального условия. В обоих случаях мы имеем дело с альтернативными представлениями о гуманизме – от стоического жеста отстранения («не плакать, не смеяться – а понимать»), до активного, деятельного человеколюбия (чреватого, правда, скрытым «предзаданным садизмом большинства академических исследований социальных проблем») [Михаловски, 2001. С. 185].

Дискурс-анализ в строгой версии конструкционизма фактически предлагает нам рассматривать социальные проблемы как полисемичные ветвящиеся гипертексты с множеством отсылок и уровней интерпретации. Китсьюз и Ибарра на примере ситуации с абортами показывают, что исследователь должен задавать вопрос не «в чем проблема», а «о чем проблема»: «…сторонники абортов… представляют легализованный аборт символом борьбы женщин за «репродуктивные права», который сам по себе является означающим по отношению к долгой битве за преодоление мужского господства над их «телами и самостями». О чем в таком случае проблема – о гендерном неравенстве, христианской нетерпимости, правом фанатизме или антиконституционализме?» [Ибарра, Китсьюз, 2007. С. 64–65]. Совершенно очевидно, что вопрошание должно продолжиться: если проблема аборта о гендерном неравенстве, то тогда о чем проблема гендерного неравенства и т.д. – и так на каждой «ветке форума» (про христианскую нетерпимость, правый фанатизм, антиконституционализм).

Прицел вопрошания можно развернуть и в другую сторону, сторону самого исследователя: а о чем проблема анализа проблемы абортов и других подобных в конструктивистском ключе? Может, это проблема социальной «импотенции» общественных наук, которым проще сублимироваться в высоких теоретических изысканиях, нежели пытаться овладеть текущей социально-политической ситуацией? Знаки в правилах постмодернистской игры соотносятся только друг с другом, и ни с чем в реальности. Остался только шаг, чтобы назвать социальные проблемы симулякрами, и в рамках данной парадигмы это вполне закономерно (правда, Китсьюз и Ибарра его не делают, оставаясь в русле модернизма).

Но существует все же некоторое различие между литературной деконструкцией художественных текстов и деконструкцией социальных проблем. Первая разворачивается в сфере теории литературы (философии, культурологии) и чаще не выходит за ее пределы «в жизнь», у филологии нет ярко выраженной социальной миссии. Это может быть своего рода «искусство для искусства», битва интеллектуалов, способ «возгонки» духовности… От искусства и его интерпретаторов не ждут практических рекомендаций по решению социальных проблем (хотя само искусство часто выполняет критическую функцию в социуме). Однако этого ждут от социологов. И если радикальный конструкционизм отказывается от рассмотрения прикладных задач, понятно, что это вызывает недоумение. Это все равно, как если бы врач сказал пациенту: я займусь вами, но ставить диагноз и лечить не буду, поскольку здоровье и болезнь непостижимы, диагнозы врачей, как и ваши жалобы – лишь социальные конструкты. «Диагнозы» и «жалобы», «здоровье» и «болезнь» – действительно, конструкты. И все же, если у социолога-конструкциониста заболит зуб, он пойдет к стоматологу в надежде получить помощь.

Это тоже чрезвычайно важный момент: в своей частной жизни социолог является обычным участником социальных взаимодействий и постоянно занимается их проблематизацией. Он каждый раз идентифицирует и решает дилемму: делать ли жене аборт, если появление ребенка сейчас некстати, обращаться ли в полицию, если квартиру обокрали, подбирать ли сбитую машиной на дороге собаку и т.д. Он различает и воспринимает эти ситуации как проблемы, они не являются для него «нечитаемыми» или «непечатаемыми» (как в компьютерном тексте) символами. Выходит, в публичной сфере проблемы конструируются, а в частной существуют как объективно вредные условия.

Но нельзя, так сказать, построить конструкционизм в отдельно взятой стороне – в стороне от своего жизненного мира. То есть, выражаясь на языке А.Шюца, нельзя быть одновременно объективистом на уровне «конструктов первого порядка» и конструкционистом на уровне «конструктов второго порядка». Отсюда и сползания в «онтологические допущения». Даже самый «строгий» конструкционизм в этом смысле является лишь частичным, непоследовательным. Подлинный, цельный конструкционизм – это разве что дзэн-буддизм и подобные ему духовные практики. «Встретишь Будду – убей Будду», это изречение мастера дзэн утверждает, что если ты все еще мыслишь понятиями и видишь образы, пусть даже Будды или Христа, ты пребываешь во власти майи и сконструированной умом реальности (к этому также близок христианский мистицизм, например в лице Мейстера Экхарта). К гипотезе о сконструированной (сознанием) природе физической реальности приходят сегодня и представители естественных наук (проблема наблюдателя в квантовой физике).

Так что же – «афтар, убей сибя сам»?

Конструкционизм движется в верном направлении. И то, что социолог при этом превращается фактически в антисоциолога (в классическом понимании), сомневаясь в самом предмете своего анализа (социальной реальности) и отказываясь от статуса эксперта, это как ни странно, и есть признак зрелости данной интеллектуальной традиции в сравнении с объективизмом. Объективизм не поднялся до такого уровня саморефлексии. Сходная ситуация наблюдается и в других науках. Только обыватель может с легкостью ответить, что такое «время», «пространство», «жизнь», «смерть». Ученый же, чем больше приближается к эмпирическому объекту своего исследования, тем больше он (объект) «истончается» и «дематериализуется», грозя полным исчезновением. Физик скажет, что, возможно, «время» и «пространство» – лишь категории нашего сознания. Биологу до сих пор неясно, что такое «жизнь». Для социолога социум и социальные проблемы представляются продуктом языковой игры. То, что социолог при этом «маргинализуется», ломает междисциплинарные границы, выходя в область лингвистики, семиологии, философии и даже естествознания, свидетельствует о тенденции интеграции разных наук и форм познания. Ведь и сами эти границы существуют лишь в нашем уме, и связаны с его ограниченными возможностями увидеть мир как целое.

Поэтому наша критика конструктивизма – это критика «за», а не «против». Конструктивизму не хватает некоей парадоксальности мышления, способности оперировать амбивалентной природой социальной реальности, признавая, что она одновременно существует и не существует (как «кот Шредингера» в его знаменитом мысленном эксперименте по квантовой механике). Гуманитариям вообще не достает более широкого междисциплинарного контекста, включающего и современные естественнонаучные гипотезы о природе физической реальности, в которых уже значительное место занимает фактор человеческого сознания. Разве это не вполне «конструкционистская» мысль, что Вселенная существует (конституируется) только благодаря присутствию наблюдателя, его сознанию?

Мы также не видим особых оснований следовать тактике «недеяния», устраняясь от участия в решении так называемых «социальных проблем» вследствие их сконструированного характера. Даже упомянутые выше адепты восточной мудрости, постигшие иллюзорность бытия, не понимали «недеяние» как буквальное ничегонеделание. Речь не идет о йогах, годами пребывающих в одной асане. Недеяние относится скорее не к внешним действиям, а к прекращению «производства» реальности в своем уме, остановке генерирования смыслов и желаний, по крайней мере, в их привычном русле. И это вполне совместимо с какой-либо социальной и культурной деятельностью, осознанным участием в общественном спектакле. Социолога-конструкциониста должна отличать повышенная саморефлексия, фокус на себе-актере, а не на себе-персонаже социальной драмы; однако он может быть (точнее, не может не быть) «игроком», выступать в любой социальной роли, вставать на любую приемлемую социальную позицию (включая и позицию дистанцирования от социальной политики). В конце концов, если нужна научная легитимация «участия» – можно считать свою жизнь перманентным включенным наблюдением или социальным экспериментом с «возмущающим фактором» в лице самого себя.


Визуальный поворот: Рыцари Образа


«Где вы видите великанов?» – спрашивал у Дон Кихота его оруженосец Санчо Панса. Перед его глазами были лишь ветряные мельницы.

«Я всегда видел то, чего другие не видели; а того, что видели другие, я не видел», отвечал, подобно Дон Кихоту, Сальвадор Дали (Ил.2-3).

Мир, если можно так выразиться – это не только языковой, но еще и «оптический» феномен. Ключевым источником массовой информации об окружающей действительности являются сегодня телевидение и мультимедиа. Современная культура – это, прежде всего, визуальная культура, в ней доминирует образ. Поэтому вполне закономерно, что вслед за «лингвистическим поворотом» в социальной науке обозначился поворот «визуальный» [см.: Визуальная антропология, 2007; Усманова]. И если уж упомянутые нами квантовые физики решаются утверждать, что взгляд меняет геометрию физического пространства-времени, то конструкционистам тем более необходимо заняться изучением видения социальной реальности. Также как высказывание характеризует в большей мере не его предмет, а самого говорящего, визуальный образ отображает не сам объект, а направление взгляда.


Ил.2. Сальвадор Дали. Дон Кихот и ветряные мельницы.1945 г.







Ил. 3. Не все видят в ветряных мельницах образы зла…

http://www.sed.lg.ua


Обращение к визуальному повлияло на расширение, во-первых, предмета социологического исследования – в него оказались включены визуальные практики и образы культуры, во-вторых, репертуара методов сбора и анализа информации, куда вошел прием «визуализации» изучаемых социальных феноменов. В руках социолога теперь часто фотоаппарат или камера. В-третьих, как показывает пример создателей фильма «Криминологические замещения», инструменты визуального анализа могут служить саморефлексии профессионального сообщества социологов, выявляя, в частности, их скрытые желания господства и контроля, латентный эрос науки [Михаловски, 2001. С. 179–181].

Почему же так актуален визуальный формат исследований? Отметим, что популярная ныне постмодернистская деконструкция вообще тяготеет к созданию визуальных «арт-объектов» (в самом широком смысле слова); полученный в процессе «демонтажа» какого-либо культурного артефакта, новый «текст» сам по себе является произведением искусства, объектом эстетического наслаждения. Но важно и другое, визуальная направленность исследований, включая представление их результатов – не просто дань моде. Образ может визуализировать (больше, чем просто озвучить) фигуры умолчания в речи субъекта, отражающей лишь его сознательные намерения. То есть образ делает особо наглядным неизреченный и сокрытый от сознания объект желания, структурирующего человеческое поведение. Р. Михаловски различает «риторическую» и «ритуальную» деконструкцию, применяемую социологами и философами [Михаловски, 2001]. Если «риторическая» деконструкция позволяет анализировать, прежде всего, вербальные тексты («мифы»), то «ритуальная» – типизированные на телесном уровне и хотя бы отчасти «видимые глазу» социальные практики.

Конструкционизм весьма перспективен при анализе процессов массовой коммуникации, в том числе, практики визуальных СМИ. Производство социальных проблем является профессиональной деятельностью журналистов. С точки зрения данного подхода СМИ не отражают социальную действительность подобно зеркалу, а конструируют ее [Дьякова, Трахтенберг, 1999]. Анализ многократно усложняется, поскольку конструирование социальных явлений происходит на многих уровнях и разными субъектами (информантами, журналистами, аудиторией). Являясь конструктами уже изначально («утверждениями-требованиями» какой-либо группы индивидов), социальные проблемы далее упаковываются в формат медиа-сообщений (конструируются журналистами), а затем декодируются аудиторией, которая придает им «окончательное» значение (естественно, вариативное).

Исследователи чаще фокусируются на процессах кодирования / декодирования социальных явлений и медиасообщений [Hall, 1980]. Массмедиа при этом могут рассматриваться как публичные арены с ограниченными пропускными способностями, на которых в соответствии с определенными критериями и в условиях жесткой конкуренции разрабатываются и продвигаются к общественности социальные проблемы [Хилгартнер, Боск, 2000]. Аудитория представляется также включенной в процесс конструирования медиатекстов (в отличие от бихевиористской интерпретации, где аудитория всегда лишь пассивный объект воздействия СМИ). В радикальной версии конструкционизма медиатексты вообще являются продуктами своих читателей: они рождаются только в момент соприкосновения с аудиторией, в процессе актуализации того или иного потенциального смысла / удовольствия реципиентом [Fiske, 1987].

В рамках «мягкого» конструкционизма интересны исследования, основанные на сопоставлении статистических данных по какой-либо социальной проблеме с одной стороны, и частоте и характере ее репрезентации в СМИ с другой [Ясавеев, 2004]. Как правило, исследователи обнаруживают существенные различия между статистической и медийной картиной социального явления.

Телевидение как генератор образов реальности является идеальным объектом для визуального анализа. Однако оно нечасто становится таковым в силу простых причин: чтобы выйти за пределы традиционного анализа контента телепередач, нужно владеть хотя бы азами тележурналистики, уметь рассматривать технические средства создания видеоряда (монтаж, темпоритм, ракурс съемки, свет, другие выразительные средства) и специфические приемы подачи информации (синхрон, стендап и т.д.). Фильм является еще более сложной категорией исследования, здесь требуется, как минимум, знание теории кино. Этими знаниями не обладает в должной мере и автор данной статьи, поэтому здесь мы только совершим некоторое приближение, «примерку» конструктивистской методологии к исследованию аудиовизуальных медиапродуктов.

Надо сказать, что методология анализа дискурса телевидения нуждается в активной разработке. Существует ряд зарубежных работ, представляющих семиологический подход к анализу телевизионного сообщения – это труды Джона Фиска, Стюарта Холла, Умберто Эко и др., но они, к сожалению, не переведены на русский язык, что ограничивает возможность российских исследователей с их знакомством [Fiske, 1987; Hall, 1980; Eco, 1972]. Современный социолог, практикующий «cultural studies», должен быть еще и семиологом. Междисциплинарный уровень исследований – это вызов, который нужно принять конструкционисту.

Телевидение (особенно новостные передачи) часто критикуют за формирование мозаичной, фрагментарной, клиповой картины мира. Здесь исчезает образ упорядоченной целостной реальности, созданной печатным словом. Зритель погружается в хаос самодостаточных изображений, «метеоритный дождь» сообщений и образов, связанных лишь фразой диктора «а теперь – о другом». Ностальгируя по «галактике Гуттенберга», заметим, однако, что сам этот переход от одного способа репрезентации реальности к другому обнажает ее социально сконструированный характер, произошедшее смещение «точки сборки» (термин эзотерика К.Кастанеды).

На телевидении не так много тематических программ, посвященных конкретным социальным проблемам (например, криминалу или здоровью). Чаще в рамках очередного выпуска информационной или аналитической, познавательной передачи рассматриваются разные проблемы. Формат программы задает логику, способ конструирования социальных проблем. Поэтому в нашем случае интереснее анализировать сам этот формат (дискурсивные практики телевидения), обращаясь, конечно же, и к содержанию тех конкретных социальных проблем, которые вошли в очередное «меню» телепередачи.

Ниже мы попытаемся применить методологию риторической деконструкции Китсьюза-Ибарры к анализу программы «Первого канала» «Гордон Кихот». Хотя она в значительной степени логоцентрична, ее вполне можно использовать в отношение ток-шоу, где вербальный компонент имеет определяющее значение. При этом выявляются такие составляющие медиадискурса как риторические идиомы, лейтмотивы, контрриторические стратегии и стили выдвижения утверждений-требований участниками коммуникативного процесса [Китсьюз, Ибарра 2007].

^ Риторические идиомы – это дефинициональные комплексы, посредством которых происходит проблематизация какого-либо социального условия (например, выделяется риторика бедствия, риторика опасности, риторика неразумности и др.). Они являются своего рода моральными словарями, обеспечивающими «разработчиков» социальных проблем ценностно-нагруженными темами и нарративными формулами. Каждая риторическая идиома задействует свою группу понятий и образов.

Лейтмотивы – это ключевые слова и распространенные фразы, выражающие в краткой форме описание динамики социальной проблемы (условия-категории) или реакции на нее. В рамках одной риторической идиомы может сформироваться довольно устойчивый словарь, позволяющий идентифицировать ее специфику. Например, риторика опасности оперирует терминами «эпидемия», «риск», «угроза», «профилактика» и т.п.

Контрриторика включает дискурсивные стратегии противодействия описаниям социальной проблемы в том виде, как они представлены ее «разработчиками». Иначе говоря, это способы депроблематизации условия, которое определяется в качестве социальной проблемы.

^ Стили выдвижения утверждений-требований характеризуют манеру и тональность, в которых они выдвигаются участниками коммуникативного процесса (например, можно выделить научный, гражданский, религиозный, субкультурный, театральный стили).

Совершенно очевидно, что эти категории могут выражаться не только на уровне речи, но и в телесных, невербальных практиках, отражающих позицию коммуникатора. Кроме того, если говорить о телевидении, то у него есть свой язык – язык образов, которые, даже будучи немыми и деперсонализированными (в кадре нет человека) – говорят, и очень внятно. О риторике образа писал еще Р. Барт [Барт 1989], и мы полагаем, что методология риторической деконструкции вполне может быть адаптирована в дальнейшем для исследования визуальных феноменов.


Гордон Кихот и Чучело красоты

Прежде всего, несколько слов о концепции этой программы, которую можно назвать конструктивистской, и это открыто и не без умысла декларируют ее создатели.





^ Ил.4. Реклама и заставка программы

«Гордон Кихот»

Тревожная черно-красная цветовая

гамма навевает мысли о кровавой

битве с силами тьмы…


Симптоматично само название передачи «Гордон Кихот», отсылающее, во-первых, к литературному персонажу Сервантеса Дон Кихоту, имени нарицательному, а во-вторых, к персоне ведущего данного ток-шоу Александру Гордону. Рыцарь-романтик Дон Кихот, в нашей терминологии, конструирует образы несправедливости и зла, виртуальных «чудовищ», с которыми он мужественно и бескорыстно, но тщетно сражается. Аналогично, как заявлено на сайте Первого канала, «Александр Гордон начинает борьбу с «ветряными мельницами» – раздражающими миражами и образами в СМИ, книгах и в окружающей действительности»1. Фамилия Гордон в названии программы означает не только популярный в журналистике «бренд», но и стратегию персонализации, субъективизации, сознательной пристрастности автора в обсуждении различных тем. Вполне по-конструктивистски Гордон в каждом выпуске заявляет, что его программа, пожалуй, самая субъективная на отечественном телевидении, что предлагаемая им личная интерпретация – лишь одна из версий понимания проблемы.

По замыслу создателей ток-шоу, Гордон в этой программе разрушает представление о том, каким должен быть телеведущий. Он выступает как провокатор и «интеллектуальный мизантроп»: «вызывается человек, который бесит меня в эстетическом плане, и я при всех выясняю с ним отношения... У меня привычка такая: быть на экране хотя бы частью себя. Отказываться от этого в пользу какой-то ложно понятой объективности не собираюсь».

Концепция ток-шоу «Гордон Кихот» также предусматривает, что «это такой своего рода «кулачный», хотя и словесный бой, в ходе которого исследуются явления нашей действительности: литературы, культуры, общественной жизни». В эту риторическую, языковую игру участники программы вовлечены во всей их телесности, и, как мы увидим позже, даже могут использовать свой внешний имидж, свое тело как визуальный эстетический аргумент, доказывая свое превосходство и правоту.

Герои программы, известные личности, персонализируют собой для Гордона какую-либо социальную или культурную проблему; являясь источником определенных, как он считает, «заблуждений» и «общественных наваждений». В студии у них есть защитники и оппоненты.

После краткой формулировки телеведущим своих претензий, аудитории предлагается просмотреть два видеосюжета, репрезентирующих полярные оценки деятельности героя и связанную с ней проблему. Примечательно, что видеоряд в обеих версиях один и тот же, варьирует лишь вербальное сообщение. Это интересный визуальный эксперимент, демонстрирующий произвольность связи означающего и означаемого, абсолютную даже не амби-, а поливалентность видеоряда, готового принять любые значения под давлением словесной интерпретации.

Одним из героев выпуска программы стал Николай Усков (Ил.5), главный редактор мужского глянцевого журнала «GQ», тема этого ток-шоу – «Гламур и Антигламур» (выпуск от 20 февраля 2009 года)2. Отметим, что явление гламура напрямую связано с визуальной самопрезентацией своего социального статуса, демонстративным потреблением как типом коммуникации.


^ Ил.5. Николай Усков, главный редактор журнала «GQ»


Попытаемся вначале выявить те риторические идиомы и лейтмотивы, посредством которых гламур конструируется как социальная и культурная проблема.

Николай Усков был обвинен в том, что он, «апологет гламурной России, страстный идеолог потребления, гуру поколения развлекающихся менеджеров, продавцов пустоты и знатоков всевозможных западных брендов» и мировоззрение таких, как он, и привели планету к финансовому кризису. То есть идеология гламура и растущего потребления, культивируемая «глянцем», представлена как катастрофичная по своим социально-экономическим последствиям – Гордон использует здесь риторику бедствия. Этот же тип риторики, кстати, сам Гордон обнаруживает в разоблачаемой им идеологии потребления, согласно которой «кнутом в этой цивилизации является…насаждение панического ужаса перед завтрашним днем. Завтрашний день кошмарен, чудовищен, если не – и дальше идут наборы: страховка, кредит, ипотека».

Лейтмотивом у Гордона в диагнозе сложившейся ситуации проходит термин «кризис», и в этом же, как бы синонимичном ряду – нелитературное «ж…па». Дальнейшим развитием лейтмотива «ж…пы» явился образ сортира, ставший буквально ключевым в этой полемике. Состояние отхожих мест в России послужило индикатором состояния общества – причем как материального, так и духовного. В частности, Николай Усков апеллировал к «деревянным сортирам» как символу материальной нищеты русского народа; Максим Шевченко (известный тележурналист, противник гламура) увидел в них отражение монашеского идеала; а Гордон-Кихот, изобличая уродливый, показной и пошлый характер русского гламура, также уподобил его деревянному российскому сортиру, «только с побрякушками и стразами», и расписанными золотой краской стенами.

Проблематизируя феномен глянца и проповедуемой им потребительской идеологии, Гордон и его соратники задействуют также риторику неразумности. Этот тип дискурсивной практики подразумевает описание ситуации в терминах, выражающих обеспокоенность по поводу эксплуатации кого-либо, манипулирования, одурачивания, «промывания мозгов. При этом «жертвы» социальной проблемы обычно показываются как неспособные к распознанию подобных манипуляций. О них требуется проявить заботу: «Мы выживем, мы люди состоятельные, с руками, с головами… А что вы предложите этому офисному планктону, который за вами пошел, читая эти замечательные тексты?». Неологизм «офисный планктон», ассоциирующий мелких служащих с морскими колониями простейших примитивных организмов, ярко акцентирует «неразумность» потребителей глянца, которых легко можно дурачить, обещая «сладкую жизнь».

Как заметит потом в своей публикации Е. Сальникова (противник гламура в этой передаче), «все посылы Александра Гордона сводились к мольбам не нервировать бедный российский народ образами богатства и крутизны – ведь народу ко всему этому никогда не прорваться»3. Правда, сама Е.Сальникова также высказывалась в этом ключе: «И люди становятся рабами этих цен, этих брендов, рабами вот этих фирм».

Аргументируя порочность глянцевой идеологии потребления, Гордон применяет и риторику наделения правом. Эта риторическая идиома подчеркивает недопустимость социальной дискриминации и ограничения свободы самовыражения. Гордон при этом выступает не против самого классового неравенства, а против права гламурной элиты навязывать свою философию всему обществу в качестве основной системы ценностей, против подстегивания демонстративного потребления, создающего искусственные знаки статусных различий: «Главная обманка и заблуждение в чем? В том, что вы создали некий орден, который отличен тайными знаками… «Шанель», «Версаче»… если ты заработаешь на «Версаче», ты в клуб попадешь».

Он также пытается оспорить право оппонентов именовать себя элитой: «вы чего-то вдруг когда-то придумали себе, что вы аристократия. Не имея к этому, ну ровно никаких оснований… Все ваши аргументы, они бы хорошо звучали… в у