Реферат: В географическом отношении, и вместе с тем экономический партнер, который демонстрирует фантастические темпы роста и за чей рынок ведется ожесточенная борьба

02/2002

===============================================================



Дорогие читатели,


Китай для Германии – это страна, чрезвычайно далекая в географическом отношении, и вместе с тем – экономический партнер, который демонстрирует фантастические темпы роста и за чей рынок ведется ожесточенная борьба. Данный номер журнала “Internationale Politik” не останавливается на констатации этих положений и пытается выйти за рамки расхожих однобоких представлений, знакомя читателя с ролью Китая в международной политике, полноценным субъектом которой он наконец-то стал. Что касается России, то она, в отличие от Германии, непосредственно соседствует в Китаем и имеет общую с ним границу. Но у зарубежного наблюдателя иногда возникает ощущение, что факт соседства с Китаем осознан лишь на Дальнем Востоке, а политический центр России, напротив, ориентирован по преимуществу в сторону Запада – через Европу на Соединенные Штаты Америки. Китай же - после того как был снят вопрос о “социалистической общности” с Россией и Восточной Европой - смотрит на Восток. Конечно, это упрощенная и в какой-то степени утрированная картина, которая выпускает из поля зрения тесные договорные отношения и отношения на уровне политических визитов между Китаем и Россией, их сотрудничество в рамках Шанхайской группы, а также тот факт, что в период “мультиполярной” ориентированности российской дипломатии Китай стал, разумеется, первым пробным камнем для успеха такой политики. Тем не менее Россию и Китай можно образно представить себе как двух политических гигантов, которые смотрят в разных направлениях, но в одну и ту же точку – на Вашингтон. В этом плане представляется интересным вопрос, как новая расстановка акцентов в российской внешней политике отразится на российско-китайских отношениях. Во всяком случае, можно с уверенностью утверждать, что двусторонний и общий международный потенциал российско-китайских отношений далеко не исчерпан. Учитывая изменяющийся контекст этих отношений, российского читателя наверняка заинтересует иной, несколько дистанцированный взгляд на проблему Китая - взгляд с позиций Германии.


^ Хансйорг Хабер

АНАЛИЗы, эссе, точки зрения

Стр.

Хайке Хольбиг

Меняется ли курс Китая на международной арене? 4

Участие в международной коалиции по борьбе с терроризмом отвечает и собственным интересам Китая. Но противоречивая внутри- и внешнеполитическая мотивация Пекина и неопределенность самого понятия “международный терроризм” могут поставить под угрозу стабильность антитеррористического альянса в целом.


Сюеву Гу

Китай и США 11

После окончания “холодной войны” Китай и США находятся в состоянии поиска нового стратегического фундамента их отношений. НПРО и Тайвань - это традиционные “яблоки раздора”, в то время как участие в антитеррористической коалиции дает хороший шанс для укрепления партнерства.


Карл Кайзер

Китай как стратегический партнер 23

Для решения глобальных проблем все большее значение приобретают многосторонние форумы; в силу этого необходимо рассмотреть возможность расширения “большой восьмерки” до “большой девятки” за счет включения Китая.


Биргит Брауэр

Борьба за влияние в центрально-азиатском регионе 25

Китай пытается вмешаться в “большую игру” за господство в Центральной Азии. Но население этих государств испытывает недоверие к Поднебесной, поэтому основная борьба будет все-таки разворачиваться между США и Россией.


Себастиан Хайльманн

Мало оснований для эйфории 32

Углубление социальных и региональных диспропорций в Китае - несмотря на структурные реформы в направлении “авторитарного плюрализма” - не внушает оптимизма в плане возможностей для демократизации страны.


Петра Колонко

Приведут ли игры к переменам? 39

К моменту проведения Олимпийских игр 2008 года китайское руководство попытается показать себя с лучшей стороны. Это дает уникальный шанс тем силам, которые заинтересованы в развитии демократии в Китае.


^ Франко Альгиери, Маркус Таубе

Вступление Китая в ВТО 42

С конца 2001 года Китай является членом ВТО, что отразится не только на уровне жизни 1,3-миллиардного населения страны, на ее хозяйственном и политическом развитие, но повлияет и на всю структуру глобальной мировой экономики.


Синнинг Сонг

Сложные отношения между Европой и Китаем 49

Одна из основных проблем во взаимоотношениях ЕС и Китая состоит в том, что последний предпочитает двусторонние связи многосторонним. В силу этого у Китая возникают трудности при выстраивании единой линии в отношении ЕС, равно как и наоборот - у ЕС по отношению к Китаю.


Урс Шеттли

Смена политики на Тайване 55

После выборов 2001 года Гоминьдан утратил многолетние властные позиции на Тайване. Предстоящая смена руководства в Китае, возможно, приведет к смягчению напряжения в китайско-тайваньских отношениях.


Ванг Гуангченг

Китайская политика “добрососедства” 64

Внутренняя стабильность Китая и успех его усилий в плане модернизации во многом зависит от отношений со своими 14 соседями, среди которых Россия, Япония, Индия и Пакистан имеют особое значение. Ни с одним из этих государств отношения не являются безоблачными, но Китай, похоже, внял духу времени и после 11 сентября взял курс на “добрососедство”.


книжная критика


Дирк Наберс

Пробуждающийся исполин [David M. Lampton, Same Bad Different Dreams. Managing U.S.-China Relations, 1989-2000; Chen Jian Mao's China&The Cold War. Chapel Hill/London 2001; Sheng Lijun China's Dilemma. The Taiwan Issue. Singapur 2001] 72


Хеннинг Шредер

Россия и Европейский Союз [Manfred Peter Russlands Platz in Europa, Berlin: 2001; Hiski Haukkalla/Sergej Medvedev The EU Common Strategy on Russia. Learning the Grammar of the CFSP. Helsinki 2001] 76


Аня Папенфусс

Политика миропорядка, проводимая ООН [Swen Bernhard Gareis und Johannes Varwick Die Vereinten Nationen. Aufgaben, Instrumente und Reformen, Opladen 2002] 84

^ АНАЛИЗы, эссе, точки зрения


Хайке Хольбиг,

научный сотрудник, референт по политике Китая

Гамбургского института исследований Азии


^ Меняется ли курс Китая на международной арене?


Хотя события 11 сентября 2001 года и не были восприняты в Китае как “смена эпох”, официальная реакция китайского руководства на террористические атаки дала некоторым западным наблюдателям повод говорить о “повороте” в политике Китая на международной арене. Президент Китайской Народной Республики Цзян Цзэминь заявил, что он шокирован случившимся, выразил своему коллеге Джорджу В.Бушу соболезнование и поддержку. Оперативность и дипломатическая точность, с которыми это было сделано, явно контрастировали с практиковавшимся также и китайским государственным руководством антиамериканизмом, который проявился вследствие военной интервенции НАТО в Косово весной 1999 года и вновь заявил о себе после столкновения американского разведывательного самолета с китайским самолетом-перехватчиком в апреле 2001 года. На этот раз после короткой фазы амбивалентности китайское руководство, использовав традиционные инструменты контроля за средствами массовой информации, очень быстро ограничило воздействие злопыхательских высказываний в Интернете на общественное мнение страны.


Высшее руководство партии и государства приняло решение вступить в международную антитеррористическую коалицию, контуры которой стали очень быстро вырисовываться после террористических атак. Так, Китай не только активно содействовал принятию резолюций Совета Безопасности ООН о терроризме от 12 и 28 сентября 2001 года(1), но и предоставил Соединенным Штатам информацию своих спецслужб, согласился проводить с Вашингтоном регулярные дипломатические консультации (даже к открытию бюро ФБР в Пекине власти Китая, похоже, относятся положительно) и принял участие в международных акциях по выявлению финансовых структур предполагаемых террористов и замораживанию их счетов.

Во время давно и очень желанной для китайского руководства встречи между Джорджем В.Бушем и Цзян Цзэминем, состоявшейся в связи с проведением 21-22 октября в Шанхае саммита государств-членов организации Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (АТЭС), оба руководителя всем своим видом демонстрировали мировой общественности сердечную дружбу. Цзян Цзэминь в качестве главы принимающей страны с явной охотой воспользовался возможностью зачитать совместное коммюнике государств-членов АТЭС, в котором хотя и не поддерживалась открыто американская военная операция в Афганистане, однако осуждались “сеющие смерть теракты”, выдвигалось требование о главной роли ООН в борьбе против терроризма и прежде всего вновь выражалась готовность к международной кооперации(2).


Конечно, возникает вопрос о том, насколько решительным окажется в действительности этот ощущаемый после 11 сентября 2001 года “поворот” в политике КНР на международной арене. Чтобы судить об этом, необходимо проанализировать интересы и цели, побуждающие Китай участвовать в международной антитеррористической коалиции. При этом - в противоположность принятому в многочисленных комментариях средств массовой информации тону - не следует заведомо цинично предполагать, что Китай, участвуя в международной кооперации, преследует “всего-навсего” свои собственные интересы: какой участник антитеррористической коалиции этого, в конце концов, не делает? Скорее необходимо исследовать “чересполосицу” внешне- и внутриполитических интересов в том ключе, насколько она может служить залогом неослабных и конструктивных активных действий Китайской Народной Республики в составе антитеррористической коалиции и в рядах международного сообщества государств.


^ Международный престиж


Наряду с прямым опасением, что Китай также в любой момент может стать жертвой подобных нападений террористов, его решение присоединиться к антитеррористической коалиции диктовалось поначалу чисто инстинктивной озабоченностью, что в противном случае он может оказаться “не в том лагере”. Попадание по собственной вине в положение “вне игры” в международной политике должно было казаться партийному и государственному руководству Китая тем более фатальным, что оно написало на своих знаменах ускоренное “раскрытие во внешний мир”. С одной стороны, это обязательство вытекает из цели завоевать самое поздне в XXI-ом столетии тот международно-политический авторитет, на который Китай, по его собственному мнению, вправе рассчитывать, с другой стороны, оно отвечает также стремлению обеспечить условия для дальнейшего динамичного экономического и технологического развития страны. Во внутренней политике китайское руководство также может сколотить значительный политический капитал, если по мере нарастающей эрозии революционной легитимации проявит себя в качестве гаранта восхождения Китая через смуту и тернии глобализации к роли великой державы.


Желание оказаться “в правильном лагере” было, по-видимому, достаточно сильным, чтобы отважиться на прогнозируемые негативные последствия возглавленной США военной кампании для собственной страны. Так, уже на ранней стадии в китайских СМИ стали звучать опасения, что “борьба с терроризмом” вполне может вестись к невыгоде Китая: война в Афганистане могла бы еще больше дестабилизировать и без того неустойчивую ситуацию в области политики безопасности в Центральной Азии с возможными прямыми последствиями для северо-западного региона Китая, где опасались наплыва беженцев и проникновения исламских фундаменталистов. Возникала угроза того, что будут сведены на нет плоды многолетней кропотливой дипломатической работы с соседними Пакистаном и Афганистаном, а также с Россией и республиками Центральной Азии. Считавшиеся верными друзья один за другим освобождались от двусторонних связок и прямо подстраивались под интересы нового регионального “гегемона” - США - в политике безопасности.


Передвижение военной машины США или, соответственно, НАТО к западному флангу Китая и эмансипация Японии в потенциального партнера по военному союзу с Соединенными Штатами на восточном фланге заставляют Пекин опасаться того, что ужасный сценарий окружения Китая мог бы стать явью(3). Китайское руководство, по-видимому, с самого начала сознавало все эти угрозы. Но поскольку их невозможно было отвратить, оставаясь в стороне от антитеррористической коалиции, казалось более разумным вступить в нее и тем самым сохранить по меньшей мере определенную свободу политического маневра.


^ Стратегическая амбивалентность


Отношения с Соединенными Штатами Америки, которые находятся в центре внимания китайской внешней политики, являются напряженными и останутся таковыми также и в период совместной борьбы против терроризма. После нескольких недель очевидного благоприятного потепления атмосферы китайско-американских отношений сегодня с обеих сторон вновь утверждаются более реалистические расчеты. Так, аккурат в канун Нового года президент Буш лично выступил против нарушения прав человека в Китае и распорядился выдать, несмотря на китайские протесты, транзитную визу вице-президенту Тайваня Аннетте Лу, чтобы продемонстрировать тем самым американской общественности, что США ни в коем случае не добиваются кооперации с Китаем ценой отказа от фундаментальных политических убеждений. И наоборот, выход США из Договора о противоракетной обороне в середине декабря прошлого года предоставил китайскому руководству повод возобновить прежнюю риторическую критику американских односторонних действий и “гегемонизма”(4).


Как утверждалось недавно в различных серьезных прокитайских публикациях в Гонконге, Пекин ни в коем случае не рассчитывал после 11 сентября на устойчивое улучшение отношений с Соединенными Штатами, поскольку, как показывает опыт, последние навешивают ему ярлык друга или врага в зависимости от того, что отвечает их интересам. Велением времени является, скорее говоря, подготовка к тому периоду, когда китайско-американские отношения вновь вернутся к модусу “стратегической конкуренции”, который объективно задан в силу возрастающего веса КНР в мировой политике. А пока предпринимаются усилия использовать наступившую передышку, когда США полностью заняты походом против терроризма, в тактических целях для укрепления собственной позиции.


Это в высшей степени расчетливое властно-политическое толкование отношений с Соединенными Штатами не обязательно должно отражать позицию всего высшего руководства Китая, которое в целом до сих пор усердно старается представить страну надежным партнером по кооперации в международной антитеррористической коалиции. Тем не менее, описанная выше экстремально скептическая позиция обнажает ту полную коллизий амбивалентность, которая лежит в основе китайско-американских отношений и после 11 сентября, и которую обе стороны могут в любой момент сделать инструментом своей политики для умиротворения скептически настроенных слоев населения у себя дома или для раздувания новых конфликтов во внешнеполитических отношениях.

^ Терроризм в Китае


Другие комплексные внутриполитические интересы, оказывающие определяющее влияние на курс Китайской Народной Республики в международных отношениях, обусловлены столкновением с домашней проблемой исламского фундаментализма, в особенности в Синьцзян-Уйгурском автономном районе на северо-востоке Китая. Там компактно проживают почти восемь миллионов уйгур, а также небольшие по численности казахские, киргизские, таджикские и узбекские группы населения, которые, вместе взятые, составляют примерно половину из двадцати миллионов живущих в Китае мусульман. Хотя китайская конституция гарантирует этническим меньшинствам автономию, на деле они, однако, ее практически не видят. Это обстоятельство ведет со времени крушения Советского Союза к эскалации этнических конфликтов и усилению сепаратистских тенденций. Особенно это касается тюркского народа уйгур, которые с начала девяностых годов, ссылаясь на исторические образцы независимого “Восточного Туркестана”, вновь и вновь поднимали восстания и организовывали демонстрации протеста против засилья хань-китайцев, а также – частично с помощью оружия, поставленного из соседних государств Центральной Азии, – устраивали покушения с использованием бомб и прибегали к другим экстремистским насильственным действиям против китайских чиновников и гражданских лиц.


С учетом этих обстоятельств представители международных правозащитных организаций после 11 сентября в 2001 года вновь и вновь предупреждали Китай, чтобы он не использовал “борьбу с терроризмом” в качестве предлога для проведения операций против этнических меньшинств у себя дома. Этот упрек, с одной стороны, представляется уместным, так как китайское руководство и в самом деле склоняется к тому, чтобы чохом заклеймить как террористов любые не полюбившиеся ему политические группировки, будь то религиозные экстремисты, политические активисты, выступающие за подлинную автономию Синьцзян-Уйгурского автономного района и Тибета, или приверженцы движения “Фалун-гонг”. С другой стороны, этот укор кажется также проблематичным. Так можно, утрируя, утверждать, что государственному руководству Китая не требуется, собственно говоря, никаких поводов, чтобы продолжить борьбу против “этнического сепаратизма”, которую оно (в значительной мере скрытно) ведет многие годы в Синьцзян-Уйгурском автономном районе. Фактически государственные инстанции в Синьцзяне используют после 11 сентября в основном те же средства, что и раньше, хотя интенсивность их применения с начала 2002 года повысилась ввиду ужесточения законодательства о борьбе с терроризмом(7). Наряду с репрессивными средствами однопартийного государства к ним относится также форсированное освоение областей, в которых проживают национальные меньшинства, в надежде на их ускоренную секуляризацию.


Если Пекин стремится после событий 11 сентября расширить фронт борьбы с доморощенным “сепаратизмом” и “религиозным экстремизмом”, превращая ее в часть глобального антитеррористического похода, то делает это, возможно, потому, что сознает ограниченную эффективность собственных изолированных политических усилий, которые, сдается, способны скорее ускорить радикализацию мусульман, чем предотвратить ее. Но прежде всего это делается явно для того, чтобы придать международную легитимацию борьбе с собственной проблемой терроризма.


Однако как раз это желание отвергается посредством упрека в том, что Пекин использует международную борьбу против терроризма в качестве предлога для подавления этнических меньшинств. Тем самым государственному руководству Китая заведомо отказывают в наличии любой легитимной заинтересованности в разрешении проблемы терроризма в собственной стране. Это создает сложности, поскольку имеются подтвержденные западными спецслужбами данные о том, что контакты между уйгурскими националистами и структурами Усамы бен Ладена и движения “Талибан” существуют по меньшей мере с 1998 года. Многие сотни и даже тысячи уйгур получили образование в пакистанских и афганских медресе и прошли подготовку в военных лагерях, хотя ввиду недостаточной надежности общедоступной информации до сих пор остается неясным, какой поддержкой пользуются подобные воинственные группы в среде религиозно умеренных и политически толерантных уйгур, и какую роль играет в действительности политизированный исламский фундаментализм в Синьцзян-Уйгурском автономном районе.


^ Национальные толкования


Между тем США подтвердили, что среди захваченных в Афганистане боевиков движения “Талибан” есть и много китайских уйгур. Пекин настаивает на их выдаче, чтобы предать их суду в Китае. Вашингтон до сих пор отклонял это требование, ссылаясь на то, что не разделяет мнение Пекина о том, будто в случае с уйгурскими боевиками речь идет о террористах.


Таким образом, последний конфликт выявляет принципиальную проблему: угрожающий образ “международного терроризма”, сформировавшийся под воздействием событий 11 сентября, был лишь временной и иллюзорной объединяющей величиной, сплотившей государства различных мастей в борьбе против общего “врага”. В реальном международном контексте “международный терроризм” постепенно раскрывается с тех пор как временщик, занимающий место национальных сценариев угроз, а стимул к участию в антитеррористической коалиции на глазах сводится к тому, чтобы гарантировать каждому участнику антитеррористической коалиции его собственный суверенитет в толковании “терроризма”.


Сначала Китай, Россия, Казахстан, Таджикистан и Узбекистан условились на последней встрече в рамках Шанхайской организации сотрудничества в январе 2002 года о транснациональном понимании “международных террористических организаций” в регионе. Они намереваются совместно бороться с “террористическими группами в Чечне, восточнотуркестанскими сепаратистами в Синьцзяне и воинственным исламским движением в Узбекистане(10). В адрес этих стран напрашивается упрек в том, что они собираются варить на “общей кухне” антитеррористической коалиции свой собственный супчик. Однако до тех пор, пока не разработаны международно-обязательные критерии определения понятия “(международный) терроризм” и параметры антитеррористической борьбы, подобный подход не будет являться исключением из правил.


В принципе серьезная заинтересованность Китая как в обретении статуса респектабельного и уважаемого партнера, так и в борьбе с исламским фундаментализмом у себя дома говорит в пользу его подлинной готовности к конструктивным действиям в составе глобального сообщества государств – даже если стратегическая амбивалентность в китайско-американских отношениях будет, видимо, постоянно омрачать международную кооперацию. Если дело не дойдет до институционализации антитеррористической коалиции в смысле обязательного для всех определения терроризма, а также обязательных для всех правил политического, полицейского и военного противодействия ему, и прежде всего юридического обращения с ним, то под вопросом окажется не только участие Китая в антитеррористической коалиции, но и сама коалиция будет непрочной.


Примечания

1 IP, № 12/2001, с. 86,105-108.

2 Выдержки из заключительного коммюнике опубликованы на с 94 и сл.

3 Ср.: Holbig Chinas Reaktion auf die Anschlaege vom 11.September, in: China aktuell, September 2001, S.976-983 [Х.Хольбиг. Реакция Китая на террористические акты 11 сентября 2001 года. В: China aktuell, сентябрь 2001, с. 976-982].

4 Ср.: Gilbert Achacar Eine Allianz auf unilateraler Basis [Жильбер Ашар. Коалиция на базе односторонности] Le Monde Diplomatique, декабрь 2001, стр. 12/13.

5 Guangjiaojing, 12/2001, P.6-9 and Jingbao, 12/2001, P30-32.

6 Ср.: Thomas Herber Separatistische Tendenzen, in: FAZ, 18.10.2001 [Томас Хеберер. Сепаратистские тенденции. ФАЦ, 18.10. 2001].

7. Ср.: China aktuell, декабрь 2001, обзор 10.

8 Ср.: Bahukutumbi Radan, Continuing Unrest in Xinjiang, , 14.3.199; Гурдун Ваккер Китай и террористические атаки 11 сентября. Переломный пункт в китайско-американских отношениях? В: SWP aktuell, 14/01,.

9 China tests U.S. Definition of Terrorism, 18.12.2001,

10 Ср. South China Morning Post, 8./9.1.2002.


Проф. Сюеву Гу,

Координатор программы “Европа-Азия”

в Центре европейских интеграционных исследований,

Бонн


Китай и США

Партнерство в поисках стратегического фундамента


Государства с различными системами господства, как правило, неспособны организовать эффективное партнерство, если их взаимоотношения не основываются на стратегическом фундаменте. Для беспроблемной кооперации на международном уровне демократические и недемократические государства нуждаются, в частности, в стратегическом понимании, клоторое оттесняет на задний план различия во взглядах. Если им удается найти общий внешнеполитический знаменатель, они смогут избежать конфликтов, но если усилия по достижению стратегического понимания не увенчаются успехом, то и сами отношения остаются критичными. После окончания “холодной войны” этот опыт получил избыточное подтверждение в резких поворотах в отношениях между однопартийным государством Китаем и Соединенными Штатами Америки, страной с либеральной конституцией.


Если верно то, что общее восприятие угрозы со стороны Советского Союза во времена “холодной войны” объединило Китай и Соединенные Штаты, то окончание противостояния между Востоком и Западом означало также крушение стратегического фундамента китайско-американских отношений. Распад Советского Союза разрушил тот базис стратегического альянса между Пекином и Вашингтоном, основы которого были заложены в рамках поездки в Китая Ричарда Никсона в 1972 году. Исчезновение общего врага хотя и освободило обе страны от угрозы, исходившей от Советского Союза, но новая расстановка сил сделала избыточным дальнейшее существование китайско-американского союза. Как Пекин, так Вашингтон посчитали, что необходимо заново определить свои двусторонние отношения.

При этом очевидно, что Пекин испытывал большее давление, чем Вашингтон. Как единственная оставшаяся супердержава, Соединенные Штаты обладают бóльшим количеством возможностей по сравнению с Китайской Народной Республикой. Они могут себе позволить спокойно поразмыслить над тем, как они будут относиться к китайцам – как к стратегическому партнеру или как к стратегическому конкуренту. Но для Пекина поиск нового стратегического фундамента, на котором в изменившихся условиях могут быть выстроены отношения сотрудничества с Соединенными Штатами, имеет жизненно важное значение. Чем дальше продвигается Китай по пути модернизации, увеличивая тем самым свои властные ресурсы, тем важнее становится для него сотрудничество с Америкой. Пекин, кажется, понял, что расширение властных позиций страны без достижения стратегического понимания с США, подобно короткому замыканию в электрической сети, чревато серьезными опасностями. На самом деле развитие Китая в течение последних десяти лет до уровня крупной региональной державы, имеющей надрегиональное влияние, уже обеспокоило и привело в смятение американцев. Все большее распространение теории “китайской опасности” среди американского населения, а также среди представителей элит в Вашингтоне представляет собой только один из многих примеров психической уязвимости, которую демонстрирует устоявшаяся супердержава в отношении восходящей мировой державы.


В этой связи политическое руководство в Пекине уже много лет старается найти или придумать общую сферу китайских и американских интересов. Так была разработана теория о взаимном дополнении китайского и американского народных хозяйств. При помощи этой теории Пекин хочет подвести американцев к мысли о том, что Соединенные Штаты даже при условии отсутствия общего врага заинтересованы во всеобъемлющем сотрудничестве с Китаем.


Однако очевидно, что экономическая кооперация имеет свои пределы, когда речь идет о вопросах власти. По иронии судьбы китайско-американские отношение вступили в полосу кризиса именно в тот момент, когда все больше американского капитала инвестируется в Китай и все больше китайских товаров продается в Америке. Конфронтация между китайскими военными судами и американскими авианосцами во время тайваньского кризиса 1996 года, до сих пор не имеющая однозначного объяснения бомбардировка Соединенными Штатами китайского посольства в Белграде в период войны в Косово в мае 1999 года, а также коллизии между самолетом-перехватчиком Народно-освободительной армии и самолетом-разведчиком американского военно-воздушного флота в апреле 2001 года – все эти прецеденты показывают иллюзорность желания Китая выстроить стратегический фундамент на общности экономических интересов. При этом откровенно остается без внимания, что именно экономическое усиление Китая - и тем самым рост его влияния - ставит под вопрос доминирующие позиции США в Азиатско-Тихоокеанском регионе.


И если китайцам сегодня непонятно, почему США оставляют 100.000 своих солдат в Восточной Азии, то и вопрос многих американцев остается без ответа: для чего Соединенным Штатам - после того как отпала угроза со стороны Советского Союза - нужен сильный Китай, тем более что эта находящаяся на подъеме крупная держава во все большей степени представляет собой вызов американским позициям в мировой политике. В настоящее время - в силу отсутствия такого фундаментального понимания - вряд ли найдется хотя бы одна стратегическая область, где позиции Китайской Народной Республики Соединенных Штатов Америки совпадали. Это относится прежде всего к развертыванию американской национальной системы противоракетной обороны (НПРО/ПРО), тайваньской проблеме, мирному процессу на Корейском полуострове, китайско-израильскому военному сотрудничеству, а также американо-японскому мирному договору о союзнических отношениях. Но и в таких стратегических вопросах, которые затрагивают Китай лишь опосредованно, например, американо-индийское военное сотрудничество, отношение к Ираку и Ирану, война в Косово и расширение НАТО на Восток, интересы Пекина и Вашингтона отчетливо расходятся.

^ Противоракетная оборона


Если существует фактор, который максимально отяготил нынешние отношения между Китайской Народной Республикой и США и тем самым фундаментальным образом углубил раскол между двумя государствами, так это американская противоракетная оборона, которая, по представлению правительства Буша, должна быть создана уже в 2004 году. Противоракетная оборона затрагивает не только фундамент, на котором основывается способность Китая к стратегическому устрашению, но и деликатный вопрос о Тайване и тем самым – вечную проблему между Пекином и Вашингтоном. То, что Вашингтон несмотря на критику со стороны России, Китая и своих европейских союзников в декабре 2001 года заявил о своем выходе из Договора по ПРО и тем самым расчистил дорогу для развития всеобъемлющей ракетной обороны, стало глубочайшим разочарованием для китайцев. В планах НПРО Америка видится Пекину страной, которая не обращает внимания на безопасность Китая и других государств ради достижения абсолютной безопасности для себя самой. Кажется, для обоих государств перспектива в обозримом времени прийти к стратегическому пониманию отодвигается все дальше и дальше.


Прежде всего Пекин не признает теорию угрозы со стороны “стран-изгоев”, которая приводится Вашингтоном в обоснование своих действий по созданию НПРО. Правдоподобие этой теории было поставлено под сомнение посредством следующих размышлений: не может такого быть, чтобы США, выкладывая от 60 до 100 миллиардов долларов на этот проект, думали бы только о некоторых “государствах-изгоях”. Приводился аргумент, что “государства-изгои” не располагают потенциалом для нападения на Соединенные Штаты при помощи межконтинентальных баллистических ракет (ICBM/МКБР). Помимо пяти великих ядерных держав (США, России, Великобритании, Франции и Китая), так обосновывали китайцы свои сомнения, еще только Израиль, Саудовская Аравия, Индия, Пакистан, Иран и Северная Корея обладают в настоящее время ракетами средней дальности с радиусом действия свыше 1.000 километров. Лишь четыре из них (Индия, Пакистан, Иран и Северная Корея), возможно, работают над программами по созданию ракет средней дальности с радиусом действия свыше 3.000 километров. С точки зрения Китая, даже в том случае, если запланированные проекты по разработке ракет средней дальности увенчаются успехом, эти государства не смогут развить такие мощности, чтобы с помощью ракет атаковать территорию США.


Из этого делался вывод, что, следуя логике, “государства-изгои” не могут быть главной целью системы противоракетной обороны. Россия в качестве таковой цели тоже была исключена – с обоснованием, что предусмотренный уровень НПРО недостаточен для сдерживания ядерной державы равного с США ранга. Опираясь на эти анализы, китайцы имеют сильное подозрение, что Вашингтон не озвучил свое настоящее намерение по развитию НПРО. Американцам вменяется то, что посредством строительства всеобъемлющей противоракетной обороны они хотят поколебать несущую основу китайского устрашения.


Вне зависимости от того, действительно ли Вашингтон имел в виду китайский ракетный потенциал, когда речь идет об объективных последствиях американского проекта противоракетной обороны, Китай считает себя наиболее пострадавшей стороной. В отличие от России, которая, обладая 6.500 стратегическими ракетами, в состоянии пробить любой противоракетный зонтик, Китай с его ограниченными мощностями в количестве от 20 до 30 межконтинентальных ракет (CSS-4)(2) можно легко нейтрализовать. Кажется, именно это стало среди прочего причиной, почему российский президент Владимир Путин очень спокойно и хладнокровно воспринимает выход США из Договора по ПРО, в то время как пекинское правительство реагирует нервозно.


В действительности нейтрализация китайских межконтинентальных ракет разрушила бы основы китайской стратегии безопасности. До сих пор Пекин следует стратегии так называемого минимального устрашения, которая предусматривает устрашение потенциального агрессора посредством малого арсенала стратегического оружия. Но это “минимальное устрашение” может потерять свою убедительность, если будет создана противоракетная оборона. По оценке китайских стратегов, Вашингтон при помощи запланированной программы НПРО – в случае ее реализации – может вывести из строя китайское ракетное устрашение в двух смыслах: “С географической точки зрения, она будет защищать всю территорию США от устрашения, с точки зрения количественной, вероятно, достаточно будет даже ракет-ловушек, установленных в одном-единственном положении, для нейтрализации всех китайских CSS-4”(3).


Тайвань


Вывод из строя китайского ракетного потенциала расшатал бы и стратегию устрашения в отношении Тайваня. В военной области китайская Народно-освободительная армия только по двум параметрам однозначно превосходит тайваньские вооруженные силы: ударные боевые подводные лодки и наступательные ракеты. До сих пор китайское руководство уделяло большое внимание сохранению эффективного давления на Тайвань посредством ракет малой и средней дальности. Но если вариант ограниченной ПРО (Theater Missile Defence/TMD) будет создан в Восточной и Юго-Восточной Азии, то китайские ракеты окажутся бесполезными. Пекин очень опасается, что Тайвань, освобожденный от ракетной угрозы, может еще смелее и безогляднее активизировать свои устремления, направленные на обретение независимости.


Результат парламентских выборов на Тайване в декабре 2001 года, который положил конец 50-летнему господству националистического Гоминьдана (КМТ) в том числе и в парламенте, показывает, что население Тайваня, чувствуя, что за его спиной стоит американская система безопасности, несмотря на угрозы со стороны Китая может защитить свою политическую самостоятельность. Гоминьдан, который в принципе не ставил под вопрос единство с Китаем, утратил свои позиции в парламенте: вместо 110 прежних мест он обладает сейчас 68 (4). Демократическая партия прогресса (ДПП) президента Чэнь Шуйбяня, выступающая за политику независимости, получила 21 дополнительный мандат и тем самым, обладая 87 из 225 мест в парламенте, представляет собой самую сильную фракцию. То, что Новая партия (НП), которая борется за воссоединение с Китаем, уменьшила свое представительство с 8 мест до всего-навсего одного, показывает однозначное неприятие избирателями Новой партии, которая является фаворитом Пекина(5). Такое самостоятельное поведение электората было бы невозможно без глубокой веры в американскую защиту в случае кризиса.


США, как и прежде, действительно пользуются на Тайване авторитетом относительно надежной силы, способной оказать защиту. Многие тайваньцы верят, что Вашингтон не будет бездеятельно смотреть, если Народно-освободительная армия, применяя насилие, попытается вынудить Тайвань к объединению с Китаем. С точки зрения Китая, ввиду нейтрализующей функци