Реферат: Перевод Н. Берковой Вдоме муравья и роса потоп

БАХРОМ ФИРУЗ


ДОРОГА В ТУМАНЕ


повесть


Перевод Н. Берковой



В доме муравья и роса — потоп.

Таджикская пословица


ГЛАВА ПЕРВАЯ


И в этот раз они собрались в дорогу задолго до рассвета, но пока прощались и усаживались в машину, небо засеребрилось и стало светло.

Тяжело нагруженная легковая машина тронулась и быстро набрала скорость. Азизе все ещё виделись заплаканные глаза матери, тревожный взгляд отца, слы­шались родительские напутствия, наказы и добрые по­желания сестёр, братьев, тёток. С угрюмым лицом, по­груженная в свои мысли, Азиза молчала. Настроение матери передалось детям. Они присмирели, затихли. Даврон тоже был подавлен. Его всегда раздражали тор­жественные проводы многочисленных родственников. Для плохого настроения была ещё одна причина, Ста­рики просили отложить отъезд на два дня, но он зауп­рямился и настоял на своём. Почему он не внял их просьбам? Даврон и сам бы не мог объяснить. А те­перь вот казнил себя за это. «Почему они так просили отложить отъезд? Зачем?! Из-за предрассудков? Мо­жет, знают секрет какой? Они не отправляются в путь, если нет благоприятного расположения звёзд...»

На дороге появились первые машины, город мед­ленно просыпался. Торопились молочницы с тяжёлыми бидонами парного молока. С тележкой, прикрытой чис­той скатертью, спешил в чайхану лепёшечник; пар от горячих лепёшек так и туманился над скатертью,— и аромат свежевыпеченных лепёшек проникал даже в ма­шину. Даврону вдруг вспомнились голодные послевоен­ные годы. В доме не пекли лепёшек, и танур* во дво­ре облупился. То ли в сорок седьмом, то ли в сорок восьмом матери привезли красную глину. Она обмаза­ла танур и ей удалось испечь в нем лепёшки. Получив из материнских рук свою кулчу**, Даврон некоторое вре­мя вдыхал ее запах: жалко было съесть сразу, кто знает, когда ещё будут печь... Ведь семья зачастую пере­бивалась травой.

Не успел Даврон выехать из города, как Азиза, слу­чайно задев ногой сумку, разбила термос с кофе. Даврон остановил машину на обочине, молча выкинул термос в урну, вернулся, положил голову на руль и заду­мался.

— Подумаешь, десятку потеряли! Стоит ли расстра­иваться?! — насмешливо проговорила Азиза.

Даврон не был суеверным, но предчувствия его не­редко сбывались. Вот и сейчас на него навалилось зна­комое смутное ожидание беды. Что делать? Вернуться? Но ведь и там может случиться несчастье. От судьбы не убежишь. Хорошо бы угадать, что грозит. Ведь есть же люди с обострённой интуицией. Порой ненароком брошенное кем-то слово тоже сбывается... Недаром же старики учат: всегда желай другим только добра...

Машина миновала загородные сады, и впереди по­казались голые, красноватые холмы Рухака. У подно­жия холмов дорога разделилась: одна побежала к холмам, другая—по берегу реки. Даврон свернул на ниж­нюю. Дорога узкой серебристой лентой извивалась по пригоркам и камышовым зарослям Сырдарьи.

Шелест камышей вернул Даврона в прошлое. Здесь, на этом месте, стоя по пояс в воде, он косил тогда ка­мыши. Никогда не забыть ему свой первый день ра­боты, когда,


* Танур — печь для выпекания лепёшек.

** Кулча — маленькая лепёшка.

дрожа от страха, от шагнул в чёрную жижу прибрежной трясины. Совсем рядом бурлила Сырдарья... Теперь река совсем другая: каскад плотин усмирил её буйный нрав. Как выручал камыш людей в те годы! И Даврон косил его не только для себя, но соседям и даже заработал немного денег. Однажды он сильно порезал ногу. Брызнула кровь, и вода мгновенно стало алой. Даврон нашёл дождевого червя, растёр его камнем и положил на рану. Шрам так и остался на всю жизнь. Подумать только, к врачу ведь тогда не хо­дили, и знать не знали, что такое столбняк, ни с кем ничего не случалось...

Часто он ездил по этой дороге, и ни разу не заду­мывался о расстоянии. Что это? Равнодушие? Инерт­ность? Нет, просто забывал взглянуть на спидометр, только и всего. Предстояло одолеть ещё два перевала, чуть выше облаков, по причудливому, точь-в-точь пру­жина, серпантину — спуски, подъёмы, повороты! Здесь идет открытая игра со смертью. Легче проехать семь­сот километров ровного пути. Интересно, люди иногда боятся доверить свою жизнь опытному хирургу, а по­лагаются на какие-то четыре гайки. Но ведь если вдруг в горах откажет руль или соединительный шланг тор­мозной системы — практически спастись невозможно. Вот так... Надо быть осторожным — почти целый день придётся сидеть за рулём, спать захочется, теперь и ко­фе нет. Конечно, куда спокойнее на самолёте, но своя машина тоже нужна: дальние прогулки, поездки с деть­ми в селение к родителям... А вот и Дехмой — «Винное село». Да, все, что народ сам назвал — прочно, нa ве­ка. Рассказывают, что до революции здесь поселился один русский — не то фабрикант, не то торговец — по­строил винный завод. Странно, почему именно здесь? Правда, винограда тут много. Хотя в восточной поэзии вино и виночерпии воспеваются тысячи лет, раньше не злоупотребляли этим зельем... Это теперь молодёжь пристрастилась к спиртному и губит не только своё здоровье, но и здоровье своих потомков. Даврон где-то читал, что однажды в Швейцарии провели перепись населения, при которой выяснилось, что большинство дефективных детей родились через восемь-девять меся­цев после масленицы. Когда он рассказал об этом сво­им товарищам, они лишь посмеивались: «Вот мы пьём — и немало, но, слава аллаху, все наши дети, а их у нас по девять и по десять, нормальные, умные и здо­ровые». Они уверены, что с их детьми все в порядке. Но это не так. Ведь алкоголь убивает в человеке всё: талант, ум, способности, чувство собственного достоин­ства, приближает старость. Мозг молодого пьяницы и старика схожи, да и поседение тоже: те и другие мно­гословны, беспамятливы, при разговоре беспорядочно жестикулируют. Не напрасно алкоголь считается од­ним из главных врагов человечества, такая же зараза, как холера и чума...

Размышления Даврона прервали голоса дочерей — пятилетней Мехри и семилетней Махруй. Девочки ссо­рились.

— Испанд, узнай, что они там не поделили,— ска­зал он сыну.

Прильнув к стеклу машины, мальчик разглядывал окрестности. В последние дни каникул он скучал по школе, с нетерпением ждал первого сентября, встречу с друзьями...

Азиза не вмешивалась в ссору девочек. Она не хо­тела, чтобы дети увидели ее заплаканные глаза, и си­дела, отвернувшись от них. Мимо проносились хлопко­вые поля Гулакандоза, они напоминали Азизе годы учёбы в школе и институте, и она тяжело вздохнула. «Вот магазин, куда мы ходили за покупками, хотя ни­чего не могли купить, кроме пряников. Правда, однаж­ды я купила здесь белые туфли,— вспоминала Азиза.— Чуть дальше — почта. Оттуда я часто звонила домой. Какое счастливое было время, а мы этого не понимали, не терпелось стать взрослыми. Думали, что все лучшее впереди... Где вы теперь, девочки, мои милые подруж­ки? Как сложилась ваша жизнь? Наверняка не так, как у меня. Ведь одна я уехала из своего родного го­рода... Родные места! Ничто не заменит вас. Каждый приезд сюда — для меня праздник, сердце переполня­ется радостью, от счастья я не хожу, а словно летаю.

Я спросила маму, отчего это? Она объяснила: «Здесь ты родилась, здесь впервые увидела свет, здесь обреза­ли твою пуповину, здесь сделала первые шаги, здесь прошло твоё детство и юность, а это самая прекрас­ная пора...»

Папочка, не поедем через горы, ладно? — дотро­нулась ручонкой до плеча отца маленькая Мехри.— Не надо ехать через горы,— умоляюще повторила она. — А, папочка?

Даврон на мгновение оторопел, но совладал с собой и нарочито весело сказал:

— Почему, доченька?.. Смотри, какие наши горы хорошие и красивые? Сколько цветов ты нарвала по дороге сюда! А помнишь, как вырыли пещеру в снегу и играли в ней? Многие ли видят снег летом? Разве только во сне. А целебные источники в горах! А? — Даврон успокаивал девочку, но самому было как-то не по себе.

Нет, только не через горы, папочка! — со слеза­ми настаивала Мехри.— Горы злые, не поедем туда!

— Не надо капризничать, как решили, так и пое­дем...

Даврона охватила тревога. Что с Мехри? Обычно у детей очень обострённая интуиция.

Машина бежала по яровым полям. По одну сторону дороги урожай ещё не убран, тяжёлые колосья пшени­цы шелестели и сгибались от ветра. По другую — пше­ница скошена, и солому ветром разметало по всему по­лю. Даврон досадовал: зерно убрали, а солома оста­лась. А ведь мелко смолотая солома — хорошая добав­ка к корму.

Впереди на дороге стояла легковая машина. Води­тель с ведром и шлангом в руках просил бензина. Дав­рон остановился, желая помочь ему.

Вот спасибо, выручили, мулло-ака*... бензин кон­чился, и машина — ни с места.

Едва они снова тронулись в путь, Даврон спросил у сына:

Что ты скажешь, Мулло-Испанд,— когда он за­водил разговор о литературе, искусстве или науке, то шутливо называл сына «мулло»**,— этот человек ска­зал, что бензин кончился, и машина встала.

— Скажу, что без бензина машина не пойдёт,— ос­торожно сказал мальчик, чувствуя в словах отца ка­кой-то подвох.

Правильно, бензина нет, машина стоит. Но не это ее останавливает. Причина в другом. Машина ос­тановилась из-за трения полуосей, трения шин об ас­фальт, ветра и других причин.

Не было бы трения — и бензин не понадобился бы,— заметил Испанд.

Не дай бог! — рассмеялся Даврон. Он осторож­но обогнал идущий впереди «ЗИЛ» и пояснил: — Без трения тормозные колодки не сработают.

Они замолчали.

Ровная степь, золотистая и светлая, напоминала полную луну.

«На нашей планете пятнадцать миллиардов гекта­ров земли,— припоминал Даврон.— Из них около по­лутора миллиардов посевных. Эта земля должна нас кормить и


Мулло-ака* -- вежливое обращение к старшему.

Мулло** -- учёный, образованный человек

одевать. Пока ещё она с этим справляется. Отдать бы землю во всем мире тем, кто хочет рабо­тать — пахать и сеять, озеленять и благоустраивать... Все, кто трудится, были бы сыты и довольны, а без­дельники и жулики призадумались бы и, может, взя­лись за ум».

Даврон стал представлять, как с помощью науки и техники могут измениться эти места лет через сто-две­сти.

А если никто не дал бы ему бензина, что бы он сделал?— вдруг спросил Испанд.

—Слава богу, наши люди ещё до такого не до­шли,— улыбнувшись, ответил Даврон.

— Ну, а все-таки. Если бы никто не дал или нико­го не было, что бы он делал? — настаивал мальчик.

Честно, не знаю... — Даврон помолчал и только через минуту сказал: — Я бы сделал так: отвинтил нижний болт бензобака, слил во флягу два-три литра бензина, оставшиеся на дне, затем присоединил к ней трубку бензонасоса. Все это заняло бы у меня пятнадцать-двадцать минут. Бензина хватило бы километ­ров на тридцать.

Испанд размышлял над «рацпредложением» отца. Затем начал прикидывать, с чем можно было бы сме­шать бензин, чтобы двигаться дальше.

На обочине толпились люди. Какой-то мужчина за­махал руками. Даврон притормозил.

— Что случилось? — спросил недовольно.

— Ассалом*... Брат, не довезёте ли больного до Ура-Тюбе? Надо скорее... Сделаешь с утра доброе де­ло...

Больной один? — прервал его Даврон.

Нет, я с ним...

— Для двоих места маловато,— Даврон, как бы со­ветуясь, взглянул на жену.

— Двое не поместятся! — недовольно отрезала Азиза


Ассалом* -- Здравствуйте.


— Достаточно того, что повезём больного.— Она по-­ смотрела на сидящего на земле человека и спросила:— А чем он болен?

Фаланга укусила... Он очень страдает.

— Садитесь! — перебил его Даврон и посмотрел на жену: — Пересядь назад и возьми девочек на колени.

Больной сел впереди, его спутник пристроился ря­дом с Испандом.

Машина тяжело тронулась с места и медленно на­брала скорость.

— Десять машин проехало, и ни одна не останови­лась — пожаловался спутник больного.— Позвонил в больницу, там говорят: «Пошлём «скорую», если бен­зин на обратную дорогу дадите, у вас с ним сложно». Как будто в совхозе из коров бензин доят, а не моло­ко. В больнице бензина для «скорой» нет! Да на себя его тратят. Что в селе, что в городе — одно и тоже....

Больному как-то помогли? — снова перебил Дав­рон словоохотливого спутника.

— Он говорил, что спичкой прижёг.

— Если сразу — хорошо. От огня яд фаланги быст­ро разрушается. Ничего страшного, выздоровеет.

Укушенный, худощавый мужчина лет сорока, сидел, закрыв глаза и изредка постанывал.

Даврону вспомнилась больница, сослуживцы, боль­ные, ожидающие его возвращения из отпуска. Предсто­яла сложная операция, которую из-за жары пришлось отложить до осени.

С первыми лучами солнца уже были в Ура-Тюбе. Двери магазинов и ларьков ещё были заперты. Оста­вив пострадавшего в больнице, Даврон подъехал к бен­зоколонке, где за четыре рубля получил десять литров бензина. Потом остановились у базара.

Я быстро... Что купить? — спросил он жену.

Ничего не надо.

Даврон заколебался: особой необходимости в по­купках не было, и в то же время он не мог проехать мимо базара провинциального городка. Так уж было у него заведено: куда бы ни приезжал, прежде всего спешил на базар, обходил его вдоль и поперёк, осмат­ривая фруктовые и овощные ряды, лавочки аттары — где предприимчивые восточные торговцы продавали всякую всячину, в основном изделия народных масте­ров—кузнецов, ювелиров, гончаров. Образ жизни лю­дей каждого края, их духовный мир Даврон начинал изучать именно с базара. Поэтому и теперь он напра­вился к рядам и долго там пропадал. Наконец вернул­ся с двумя большими дынями под мышками. Азиза с укоризной посмотрела на него, мол, к чему ещё лиш­ний груз, как будто в Душанбе нельзя купить дыни.

— По дороге съедим... Охладим и... По два рубля. На старые деньги они тоже стоили по два рубля. Од­ни и те же цены,— говорил Даврон, укладывая дыни в багажник.

Азиза едва заметно кивнула на легковую машину, стоящую неподалёку. Даврон сразу узнал автомобиль своего знакомого.

— Он нас не заметил, побежал на базар. А сынок его, нас видит, конечно, скажет отцу...

Они поспешили уехать.

Вскоре сады и виноградники Ура-Тюбе остались по­зади. Миновали они и Каттасайское водохранилище.

Даврон тщательно ухаживал за своей старой маши­ной, усердно изучал устройство приборов, агрегатов и систем, наблюдал, как работают мастера. Другой во­дитель ни за что не рискнул бы поехать на такой раз­валюхе через перевалы. Вдобавок ко всему, в радиато­ре закипала вода. Даврон применял все своё умение, сноровку и даже хитрость, чтобы вести машину по вы­сокогорным дорогам.

В зеркале заднего обзора он заметил спешащий за ним «Запорожец».

«Черепашка, ты хочешь помериться силами со сво­им старшим братом! Это ведь невежливо! Хоть он и старая развалина, но все же «Москвич».— Даврон ти­хонько нажал правой ногой на акселератор.

Машина подпрыгнула, точно горный козел, увеличи­ла скорость и удалилась от маленького нахала. Но че­рез несколько минут тот снова появился в зеркале зад­него обзора.

«Кем бы ты ни был — ты без царя в голове,— ус­мехнулся Даврон.— Ясно, что для такой скорости тебе пришлось использовать всю силу двигателя, все воз­можности этого малыша».

Даврон снова нажал на акселератор и вскоре пре­следователь исчез из виду.

Но от этого ему вдруг стало не по себе. «Я тоже хорош, не уступил,— подосадовал он.— Ну, пусть бы он нас обогнал, хоть бы порадовался. Как нехорошо... Мог человека порадовать, а не захотел. А ведь отец всегда мне наказывал: «Кто бы ни встретился тебе, старайся доставить ему радость. В мире нет ничего важнее, чем сделать человека счастливее».

Позже Даврон не раз каялся по этому поводу. Кто знает, если бы тогда он уступил «Запорожцу», возмож­но, многое обернулось бы по-другому.


^ ГЛАВА ВТОРАЯ

Восточные мудрецы, утверждали, что путешествие— это победа человека над временем, над жизненной суе­той, свобода от повседневных забот. Даврон, несмотря на все трудности, любил путешествовать на своём «Москвиче». Не то что самолётом или поездом. «Съез­дил как во сне,— говорил он в таких случаях,— то ли дело пешком, с рюкзаком за плечами — остановишься где угодно, поговоришь с кем хочешь, насмотришься на свой край, налюбуешься его красотой, чем-то огор­чишься...»

Конечно, во время поездок Даврон испытывал нема­ло затруднений и неудобств, но все это быстро забы­валось. Иногда его одолевала такая тоска, что он не­навидел свою профессию врача, жалел, что не выбрал себе другого занятия. Трудно все же каждый день иметь дело с беспомощными людьми, больными душой и телом и даже обречёнными. Это порой угнетало его. Старинная восточная медицина считала, что если у че­ловека нормальное психическое состояние и не слом­лена вера в жизнь, он ничем не заболеет. Исключение из этих правил — дети. Взрослый сперва потеряет на­дежду; интерес к жизни, надломится, а потом сляжет. В дороге, во время поездок, он, как правило, встречал­ся с людьми сильными, здоровыми, и это радовало его.

...Первые трудности поджидали Даврона близ Шах- ристана: весной сель снёс старый мост, и теперь на этом месте строили новый. Метров двести машинам приходилось идти по бездорожью, к тому же участок был затоплен водой, ни одна машина не могла одолеть его своим ходом.

На каждую болезнь находится лекарство,— улыбнулся Даврон, увидев трактор, который тащил на буксире грузовик.

Здесь воды не меньше полуметра, почти до вы­хлопной трубы. И какая грязная! Просто жидкая ка­ша,— сказал Испанд.

Да, вполне может залить не только выхлопную трубу, но и трамблёр. Завязнем ещё... — согласился Даврон.

Он вылез и подошёл к трактористу. Через несколь­ко минут вернулся, молча снял ботинки, завернул до колен штанины брюк.

— С буксиром ничего не выйдет. Вернее, можно, но потом хлопот не оберёшься, — наконец проговорил, Дав­рон.

А что тракторист сказал? — спросила Азиза.

Да, так. Никудышный человек... Мне кажется, эта лужа — его рук дело.

Даврон осторожно ступил в грязную воду и, нащу­пывая дно, пошёл вперёд. Поняв его намерение, Азиза вылезла из кабины.

— Выходите... Выходите...— сказала она детям.

Даврон махнул рукой, давая понять, чтоб не беспо­коились, потом он вернулся к машине.

Мне не денег жалко,— громко сказал он Азизе.— Помнишь строки поэта: «Свою дорогу старайся прорубить своим топором, идти той дорогой, которую проложили другие — одно мучение!»

Солнце поднималось все выше и выше, и работы у тракториста прибавилось. Теперь он буксировал ма­шины, не переставая.

...Даврон и в этом году провёл отпуск у отца, в род­ном селении.. Он помогал старику по хозяйству и по­долгу работал на воздухе, раздевшись до пояса, косил траву, заготавливал сено для скота. Как всегда, к не­му постоянно наведывались односельчане с разными просьбами, особенно больные. Даврон охотно давал им советы, некоторым выписывал направление в районную больницу, просил знакомых врачей помочь.

Приехав в отчий дом, он в первый же день шёл на могилу к матери. Один, а иногда и в сопровождении кого-нибудь из стариков-односельчан, заходил в хонакох1, слушал там молитвы и рассказы об усопших. Потом бродил по тропинкам, где когда-то ходила мать, навещал ее близких подруг, по утрам шёл к роднику, откуда она обычно брала воду. Здесь он однажды ут­ром увидел перевернувшийся трактор. Искалеченного тракториста пришлось оперировать в сельской больни­це, хотя не то что больницей, но даже медпунктом на­звать это помещение было трудно.

Даврон-ака, взгляните хоть разок на моего ребёнка! — попросила незнакомая женщина, когда он, пе­реодевшись после операции, вышел во двор.

Сейчас врач освободится, апа1,— попытался ук­лониться Даврон. Ему не хотелось обижать здешнего коллегу,

Уже я стала для вас апа? Эх, Давронбек, Давронбек! Вы совсем забыли нас,— грустно улыбнулась женщина.

— Простите, я не узнал...— смутился он, стараясь припомнить, где он видел эти глаза, словно две чаши с родниковой водой, с чёрной сливкой в середине...

— Я — Зиёда.— Она лукаво взглянула на Даврона.

— Зиёда? Неужели это вы? — воскликнул он.— Бо­же мой! Никак не думал встретить вас. Сколько лет прошло?! Почти тридцать! Тогда нам было девять или десять... Помните, как мы играли, как ссорились? А на­ши матери говорили, что мы поженимся. Потом вы уе­хали из деревни...

— А вы плакали, провожая нас,— рассмеялась Зи­ёда,

А потом я не раз убегал из дома, хотел поехать к вам. Как-то добрался даже до Миришкора.

— Все помните... А меня забыли.

Нет, не забыл. И как мы поцеловались помню,— тихо проговорил он.

О-о, бессовестный! — Зиёда покраснела и рукой закрыла лицо...

...Почему сейчас, на этом бездорожье, вспомнилась Даврону неожиданная встреча с Зиёдой?

Он обвернул полиэтиленом те части машины, куда могла попасть вода, ослабил ремень генератора и, бо­сой, сел за руль.

— Садитесь,— кивнул он жене и детям.

— Оставьте, не позорьтесь!— воспротивилась Ази- за.— Застрянем посреди болота. Да ещё тракторист за­упрямится, откажется вытащить. Другие водители, на­верное, не глупее вас. Мы не проедем на этом дранду­лете!

Другие водители, конечно, не глупее. Только у них есть один серьёзный недостаток — лень.

Хорошо, едем. Но если застрянем, потащите нас на спине, а мы будем погонять вас вот этим зонти­ком,— пошутила она.

Согласен,— рассмеялся Даврон,— вы ужалите меня, как скорпион, а я нырну в воду, как черепаха! Не будем друг на друга в обиде.

— Неужели никто не видит, какая здесь дорога?— вздохнула Азиза.— Не понимаю, куда начальство смот­рит...

— Такое безобразие может длиться месяцами, никому дела нет. Хорошо, если случайно заедет машина какого-нибудь начальника и застрянет. А эти шофёра неделю будут сидеть, но не пожалуются. Просто безо­бразие. Такая беспечность, такое равнодушие,— с до­садой сказал Даврон и обратился к детям. — Сидите спокойно и ничего не бойтесь. Мы проедем.

Он взглянул на лужу, которую предстояло «пере­плыть», и задумался. На какой-то миг его охватило со­мнение, но он тут же отогнал его и взял себя в руки. Такое иногда с ним случалось при операции с неожи­данным осложнением. Сомневаясь минуту-другую, он быстро принимал самое правильное решение.

Увидите, как наш ослик перейдёт эту жижу,— с прежней уверенностью сказал он и бодро, словно убе­ждая себя, повторил: — Перейдёт, перейдёт!

Но Азиза поняла, что муж сомневается.

Прошу вас, послушайтесь меня,— испуганно про- говорила она. На лбу от волнения выступили капельки пота.— Не упрямьтесь... Может быть, мы с детьми пройдём вон по тем холмам?

— Я сказал — садитесь! Не маленький же я, и го­лова у меня на плечах! Так проеду, что...— вспылил Даврон.

Я, я... только и слышишь! Остановитесь!

Проеду, и все тут! Не зря меня в институте про­звали фанатиком! На себе перетащу машину, перенесу на руках, но пройду!

Да, фанатик. За эти годы во многом изменились, но только не в этом.

— Бог даст, проеду! — засмеялся Даврон.— Глав­ное — верить.

— Как хотите, но я с детьми пойду в обход, а вы поезжайте на своей машине,— чуть не плача упорство­вала Азиза.

Не бойтесь! Поверьте мне, дорогая, поехали!

Даврон осторожно вёл машину по воде. Крутя руль то влево, то вправо, одну ногу он держал на акселера­торе, а другую не отрывал от муфты сцепления. При­ходилось беспрестанно газовать, чтобы не залило вы­хлопную трубу, ручным тормозом он придерживал диф­ференциал, а нажав на муфту, убавлял скорость. На удивление остальным водителям он вывел-таки свою машину!

Тем временем ещё две машины двинулись по его следу. Но огромный самосвал задним левым колесом вдруг угодил в яму, застрял и закрыл дорогу второй.

Взял бы чуть правее... Хотя все равно бы заст­рял,— с улыбкой сказал Даврон.

Испанд принёс из арыка несколько вёдер чистой воды и вымыл машину. Даврон снял полиэтиленовую плёнку, закрепил ремень, подкрутил гайки, и они тро­нулись в путь.

А если бы мы застряли? — с укоризной спроси­ла Азиза.

Говорят, риск — сила, а трусость — слабость,— серьёзно ответил Даврон.— Ведь написал же поэт: «Пока умный искал мостик, глупый перешёл речку бо­сиком».

— Зачем рисковать без надобности?! Девяносто де­вять раз благополучно проедете и один раз застрянете, все равно такой риск не оправдан.

Я все проверил, взвесил, и уверился, что проеду. Кроме того, учтите, что те, остальные, только водители, а я ещё и хирург. Наш брат любит чёткость, точность.

— Перестаньте хвастаться!

А что тут позорного? Каждый должен гордить­ся своим умением. Твоему покорному слуге больше не­чем возноситься. У меня есть ты, дети и моя профес­сия. Когда я вырываю из лап смерти больного, ты представить себе не можешь, как я горжусь!

— Мама, вот говорят «бог даст». Ты что-то об этом рассказывала, но я забыл,— сказал Испанд.

Потом, потом,— отмахнулась Азиза.

Даврон, чтобы сын не огорчался, оказал:

Я напомню. Однажды вечером возвращается хо­зяин после работы домой и спрашивает жену, готов ли ужин. Жена отвечает: «Сварила плов, накрыла крыш­кой, чтобы он допрел, и, даст бог, через каких-нибудь полчаса можно будет есть». Муж говорит: «Но если плов накрыла, даст бог — не даст бог, все равно пое­дим». Тут раздался стук в ворота. Входят два милици­онера и уводят хозяина, И надо было такому случить­ся, что его забрали по ошибке, перепутали с однофа­мильцем. Пока выяснили, прошло два дня. Ночью он возвращается, стучит в ворота. Жена спрашивает: «Кто там?» Он отвечает: «Даст бог, это я, твой муж».

Испанд засмеялся, и даже Азиза улыбнулась...

Неподалёку от посёлка Шахристан неожиданно спустил передний баллон. Как назло, Даврон не захватил резиновый клей: баллоны были новые. Досадуя на свою беспечность, он поставил запасное колесо и завернул в посёлок.

Ремонтной мастерской там не оказалось. Пришлось отыскивать гараж. Подъехав к воротам, Даврон спро­сил у сторожа, где мастера.

Рановато ещё, сынок, — ответил белобородый ста­рик, широко улыбаясь.— Скоро явится. Сядь, выпей со мной пиалку горячего чая. Видать, впереди у вас долгая дорога.

«До чего ж старики любят поговорить,— недовольно подумал Даврон.— Найдут слушателя, и радости нет предела, словно подарили им ещё одну жизнь. Мне сейчас и соловья слушать недосуг, а он...»

Поблагодарив сторожа, Даврон вернулся к машине.

Минут через пять старик остановил широкоплечего молодого парня, подошёл к воротам и подозвал Даврона.

Вот этот молодой человек — хороший водитель, мастер на все руки. Он все умеет.— Затем, повернув­шись к парню, добавил:

Это приезжие, гости, помоги им, сынок, сделай доброе дело. Даст бог, и ты, попав в другие края, не останешься без помощи.

А что случилось? — спросил парень у Даврона.

Камера спустила. Надо бы заклеить.

Посмотрим.

Он вынес инструменты, быстро заклеил камеру, по­ложил ее под горячий пресс в гараже. Когда все было готово, Даврон протянул мастеру трёшку.

Что вы, ведь вы гость. Я просто помог. У нас за помощь денег не берут,— отказался парень, краснея.— Счастливого пути. — И не оглядываясь, быстрыми ша­гами ушёл в гараж.

Видите,— с улыбкой обратился Даврон к жене и сыну,— не перевелись ещё добрые и честные люди. Ко­нечно, встречаются и такие, как тракторист, но их, к счастью, немного. Земля держится на плечах достой­ных людей, дети мои! Клей и резину оставил! Говорю ему—не надо, а он своё: «Запас мешок не порвёт». Правильно предки сказали: что отдал людям, только то — твоё.

Дорога постепенно поднималась в горы. Похолода­ло. Небо стало чистым и ясным. Нельзя было не залю­боваться красивыми горными речушками и величест­венными арчовыми лесами Шахристана. Даврон под разными предлогами останавливался у обочины, чтобы подышать хвойным ароматом, полюбоваться водопада­ми, умыться в прозрачной горной речке. И каждый раз с большой неохотой возвращался в машину. Ему хо­телось петь, читать стихи, восторгаться этим райским уголком, но на ум ничего не приходило. «Нет, видно, ещё не родились строки, достойные величия и красоты этих гор»,— успокоил себя Даврон.

Неожиданно ему вспомнилась Муниса, и он улыб­нулся. Спор с самолюбивой красавицей в дни далёкой юности, видно, так и будет тревожить его всю жизнь, словно незарубцевавшаяся рана.

Тогда Даврон увлекался поэзией, был активным членом литературного кружка и сам писал любовные стихи. Свои сочинения он читал Мунисе, студентке фил­фака университета. И вскоре понял, что пишет только из-за неё и только для неё. Стихи давались ему лег­ко, текли свободно, и все же в один прекрасный день он решил покончить с этим занятием.

А зачем? — сказал он удивлённой его решением Мунисе, которая каждое его новое стихотворение чита­ла своим подружкам. — Я могу принести больше поль­зы в медицине. И вам советую как можно скорей от­казаться от этого баловства. Не тратьте времени по­напрасну. Не обижайтесь на меня. Кто же скажет правду, кроме друга?

Муниса нахмурилась.

Значит, у меня нет таланта? — глаза девушки сузились.

Даврон выдержал этот острый укоризненный взгляд и покачал головой, хотя знал, что это ему никогда не простится.

— Чехов обладал необыкновенным талантом писа­теля и тем не менее не отказался от медицины. А вы.... Но это ваше дело... Я поступил в институт не с чёрного хода. Первый год не прошёл по конкурсу. Зачислили на подготовительное отделение с условием, что год по­работаю санитаром в больнице. Многие тогда отказа­лись от такого условия, а я согласился. Работал, тру­дился без отдыха...

Это, или примерно это, говорил Даврон в тот памятный день красавице. Сердце его обливалось кровью, предчувствуя разлуку.

Был у них общий друг по имени Зафар, прямой и резкий парень. Он даже с Мунисой разговаривал пре­небрежительно, обрывал ее, насмехался, и она его по­баивалась. Даврон, как бы извиняясь за его грубость, говорил, чтобы не обижалась: ведь у него даже кличка «хулиган».

Он не хулиган, а бандит,— возмущалась Муниса. Но при Зафаре рта открыть не смела, он тут же начинал ее дразнить.

— Слушаю вас, ханум, вы, кажется, что-то сказа­ли? Или хотите осчастливить нас своими виршами? А? Не стреляйте черными глазками, нас так легко не возьмёшь.

Обиженная Муниса уходила, но через некоторое время снова появлялась у них в общежитии, так как была увлечена Наимом, а тот был неразлучен с това­рищами. Однажды Наим имел неосторожность заявить во всеуслышание, что женится на Мунисе, и получил затрещину от Зафара. Они поссорились навсегда.

— Это не «Зафар», а «Захар»1,— говорила про не­го Муниса.

С тех пор прошло много лет, и их пути разошлись. Встречались они редко.

Перед отъездом в отпуск Даврон увидел Зафара с перевязанной рукой. Несмотря на травму, он шёл на работу. Более того, заболел шофёр директора, и Зафару пришлось заменять его, сесть за руль. Это с одной рукой! Зафар рассказал Даврону, как это случилось. В воскресенье сосед попросил его вставить стекло.

Завтра вставлю,— отмахнулся было Зафар, но тот не отставал.

Пришлось согласиться. И надо же было такому слу­читься — стекло упало ему на руку и чуть не перере­зало вену. Зафара увезли в больницу.

— Представляешь! Этот бессовестный человек ни разу не пришёл ко мне. Я же не за деньги нанимался, просто так ему все делал, поэтому этот жмот и привя­зался ко мне. Но ничего, я покажу ему! — негодовал Зафар.

Да, не будь Зафар мастером на все руки, с таким несносным характером ему пришлось бы туго. Только золотые руки да сильная воля и спасали его. Как-то, остановив Даврона на улице, он сказал:

Позавчера я стоял на остановке, а ты проезжал мимо. Машину обязательно покажи мастерам в СТО, кажется, у тебя поршневые кольца сели и бензонасос барахлит. Масла много расходуется?

Даврон кивнул.

— Если ты быстро и точно определяешь болезни у людей, как я у машин, приезжай, починю бесплатно. Бездарей ненавижу, от них только вред и беспокойст­во. Да ты не обижайся, я не о тебе. Ведь ты, слава аллаху, свою «кройку и шитье» знаешь...

Не всякому дано то, что тебе,— с сожалением в вздохнул Даврон.

Зафар рассмеялся.

Моя бы воля, собрал бы в кучу всех тупиц-дар- моедов — да на Крайний север или на Памир. Пусть тоннель прокладывают в гopax. Это же трутни, от них никакой пользы. Если трутней много, пасека погибнет, уважаемый хирург! Вот пчелы умнее нас, не допускают этого. К зиме всех трутней выгоняют из улья, как па­разитов...

— Хорошо, что тебе не дали этой воли. Даже пред­ставить страшно, что было бы... — улыбнулся Даврон, дружески похлопывая Зафара по плечу.

^ ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Некий мудрец сказал, что счастье равноценно здоровью. Улыбнулась тебе судьба — наслаждайся жизнью, но начнёт привередничать, не налегай сразу на сильнодействующее лекарство.— Так отвечал Дав­рон своей жене, когда она жаловалась, что ей трудно жить на чужбине, вдали от родных,— Как может быть чужой своя страна?

Человек не саженец, что приживается, растёт и плодоносит всюду. Без родных человек — что дерево без корней,— не сдавалась Азиза.— Вы сами видите, как не похожи наши дети на здешних. Я не хочу, что­бы они выросли бессердечными эгоистами. Да и мои родители уже старые, нуждаются в нашей помощи, а живут далеко от нас. Как бы потом не каяться. А на хлеб насущный всюду можно заработать.

— Потерпи ещё немного, дай закончить работу.

Впереди показался Шахристанский перевал. На гор­ных вершинах лежал густой туман. Дорога, извиваясь, шла вверх и терялась в белой пелене.

Из арчовника дул свежий, прохладный ветерок.

Папочка... Не надо в горы,— вдруг снова сонно пробормотала Мехри.

— Прекрати, Мехри! — резко оборвал ее Даврон.— Надоело.— А в душе опять забеспокоился. «Почему она упорно повторяет одно и то же?» — Может, вернёмся? — опросил он жену.

Мы уже проехали половину пути! — пожала пле­чами Азиза и после долгого молчания сказала: — Я хорошо поняла, что самолюбие, или, вернее, себялю­бие, мужчин беспредельно. Они меньше обижаются, ког­да женщина лжёт, чем когда говорит правду...

Дорогая, сейчас правда стала горьковатой, кому это понравится?! — попытался отшутиться Даврон.— Особенно теперь, в век научно-технической револю­ции... Лучше взгляни на эти арчовые леса, отличное место для отдыха. Почему бы двум-трём семьям не до­говориться и не приехать в этот райский уголок? Ни­каких забот — достаточно купить по одной палатке. В городе жарища, сорок пять градусов, а здесь не боль­ше двадцати.

Кому это нужно? Здесь умрёшь от скуки. И раз­ве в таких ущельях заснёшь?

Даврон улыбнулся. Видимо, Азиза помнит ещё страшные сказки, услышанные ею в детстве. И чего тут бояться? Даже диких зверей стали называть брать­ями меньшими.

За Шахристанским перевалом на площадке стояло много грузовиков. Здесь было место передышки; води­тели обедали, проверяли моторы, устраняли мелкие не­исправности. Даврон остановил машину, осмотрел ко­леса, тормозную жидкость и, убедившись, что все в по­рядке, двинулся в, путь.

«Почему руль, тяги, тормоза не дублируются? — размышлял он.— Если в горах один отказал, другой бы сработал. Жаль, нет у меня инженерных знаний, машину досконально не знаю. В пору моей молодости автомобиль был редкостью. А теперь молодёжь-то должна хорошо разбираться в технике. Кстати, законы механики большое подспорье и хирургам...»

Внимание Даврона привлекли крытые грузовики с дынями. Интересно, откуда их везут? Ведь на таджик­ской земле растёт не только хлопок. Мы отправляем свои дыни в Сибирь, a торгаши из соседнего Узбекис­тана везут к нам. В городе милиция разгоняет продав­цов лепёшками. Говорят: «Дети не должны занимать­ся торговлей, пусть учатся в школе». Верно. И в то же время некоторые юнцы на деньги родителей пьют, ку­рят, шатаются по ресторанам и барам. Истинную це­ну труду, хлебу, соли, человеческой доброте могут по­знать лишь труженики, а не праздношатающиеся без­дельники, бородатые младенцы. Пусть бы и дети при­учались к труду, помогали своим родителям... Честную торговлю запрещают, а вот с