Реферат: Й и зарубежной военно-исторической литературе можно встретить сравнительно немного исследований, посвященных одному из самых талантливых полководцев ХХ столетия

Маршал Рокоссовский: гений в тени победы


My time is yet to come,

So I'll be forever yours…


«Nightwish»


В отечественной и зарубежной военно-исторической литературе можно встретить сравнительно немного исследований, посвященных одному из самых талантливых полководцев ХХ столетия. Однако уже сейчас в различных источниках К.К. Рокоссовский именуется лучшим военачальником Великой Отечественной войны. Почти все авторы военных мемуаров выделяют незаурядное полководческое искусство Рокоссовского, и на эти оценки не влияет смена политического курса. К примеру, главный маршал авиации А.Е. Голованов называет его «наиболее колоритной фигурой из всех командующих фронтами», с которыми ему довелось сталкиваться во время Великой Отечественной войны (Торчинов, Леонтюк, 2000). В качестве дани уважения прославленному военачальнику проводятся порой такие экзотические мероприятия, как бега на Московском ипподроме лучших орловских рысаков на приз памяти маршала Рокоссовского («Независимая газета», 27 декабря 2002 г.). Благодаря своим выдающимся, редким в РККА личным и профессиональным качествам - искусству смелого маневра, невыразимому обаянию, хладнокровию, мудрости, умению располагать к себе, эффективному руководству войсками, он завоевал право величественно именоваться первым маршалом Победы. Однако в этом судьба ему отказала, и сам И.В. Сталин, чрезвычайно ценивший Рокоссовского, не жалевший для него ни званий, ни орденов, ни теплых слов, несмотря на это, первую роль отвел Жукову (Млечин, с. 786, 777). Тот завершал войну, принимал легендарный парад Победы и вознесен на вершину военного искусства. Справедливо ли это?

С высоты прошедших после 1945 г. шести десятилетий и накопленного обширного исследовательского материала, пережив крах Советского Союза и распад социалистической системы, можно с достаточной степенью уверенности утверждать, что это скорее ошибка или следствие чрезмерной перестраховки Сталина, нежели точно рассчитанный удар. Не сними Верховный главнокомандующий с главного направления Рокоссовского, останься Жуков представителем Ставки, координировавшим действия фронтов, война, безусловно, закончилась бы раньше и гораздо меньшей кровью; удалось бы избежать многих просчетов, как сократились бы и потери… (Млечин, с. 787).

Едва ли допустил бы Рокоссовский бесчинства, творившиеся в покоренном Берлине; не стал бы потворствовать расцветшему при Жукове пышным цветом мародерству, а у армии-победительницы было бы совершенно иное, более гуманное лицо… Среди прочего, в своем кратком очерке я попытаюсь дать ответ на вопрос, почему же так получилось.


^ Рокоссовский глазами современников и потомков


Среди солдат и офицеров РККА он всегда стоял особняком. Высокий, стройный, подтянутый, с белой кожей, тонкими чертами лица, голубыми, полными загадочного очарования глазами: когда вглядываешься в его портреты, кажется, что они хранят какую-то тайну, которую ты можешь раскрыть, только если постигнешь эту совершенную душу. Кроме того, этот завораживающий облик излучает мягкость, спокойствие и уверенность. Будучи красивым человеком, Рокоссовский и воевал красиво. Именно такой портрет Константина Константиновича рисовали фронтовики, сослуживцы и пр. – все, кто составлял его окружение в разные периоды его земного пути.

Маршал Советского Союза И.Х. Баграмян, пробегая в памяти годы совместной учебы в Ленинграде на Кавалерийских курсах усовершенствования командного состава (ККУКС), писал: «Особую симпатию в группе вызывал к себе элегантный и чрезвычайно корректный Константин Константинович Рокоссовский. Стройная осанка, привлекательная внешность, благородный, отзывчивый характер и великолепная спортивная закалка, без которой кавалерист – не кавалерист, - все это притягивало к нему однокашников. Среди нас, заядлых кавалеристов, он заслуженно считался самым опытным конником и тонким знатоком тактики конницы. Об этом свидетельствовали и два ордена Красного Знамени на груди Рокоссовского, красноречиво говорившие о его мужестве и бесстрашии в минувших боях» (Баграмян, с. 133).

Начальник Генерального штаба (1942-1945 гг.) и правая рука Сталина – бесспорно, талантливый, хотя и не гениальный военачальник, А.М. Василевский именует Константина Константиновича «общим любимцем» Красной Армии, хотя тот и подверг местами критике деятельность Василевского на фронтах во время Великой отечественной войны в своей книге воспоминаний «Солдатский долг». По словам Василевского, управляя вверенными ему соединениями, «причем всегда на весьма ответственных направлениях, Константин Константинович своим упорным трудом, большими знаниями, мужеством, храбростью, огромной работоспособностью и неизменной заботой о подчиненных снискал к себе исключительное уважение и горячую любовь». Василевский признается, что счастлив был иметь возможность на протяжении Великой Отечественной войны «быть свидетелем полководческого таланта Константина Константиновича, его завидного во всех случаях спокойствия, умения найти мудрое решение самого сложного вопроса» (Василевский, с. 260-261). А П.И. Батов, старый соратник маршала, именует его даже «любимцем всего советского народа» (Батов, с. 256), характеризуя своего бывшего начальника как «скупого на слова и щедрого на боевую дружбу», «простого, скромного и не заносчивого» человека, не терявшегося ни в одной «сложной, трудной боевой обстановке», и притом «отчаянно смелого». Редкая личная храбрость, необыкновенное человеческое обаяние удачно сочетались в нем с творческим и трезвым умом, энергией, решительностью, требовательностью (Батов, с. 257, 261). М.Е. Катуков добавляет, что главное, что привлекало в Константине Константиновиче - это его неизменное уважение к людям, вне зависимости от их звания и положения (Катуков, с. 66).

В интервью «Российской газете» внук маршала – тоже Константин и тоже Рокоссовский – рассказывал, что его деда любили все: «от членов Политбюро и маршалов до адъютантов, шоферов и егерей». Будучи для семьи «центром, притягивавшим к себе и родственников, и друзей, втягивая «в свою орбиту» и приятелей-детей своего внука, он до самой смерти остался человеком застенчивым и скромным. На парадах его, замминистра обороны, можно было найти с трудом - «где-то на самом краю, а нередко и во втором ряду трибуны для военных» («Российская газета», 21 января 2005 г.).

Однако не только благодаря своей импозантной внешности и невыразимому личному обаянию Рокоссовский выделялся из общей массы солдат и командиров РККА: секрет его небывалой популярности заключался в нетипичном для командира Красной Армии стиле руководства вверенными ему войсками.

Л. Млечин отмечает, что за всю войну Рокоссовский ни разу не повысил голоса на своих подчиненных; входящих в его кабинет встречал стоя и садился, лишь усадив гостя, и при этом вовсе не отличался слабоволием - любое его указание исполнялось немедленно. В его присутствии совершенно невозможно было проявить признаки беспокойства или растерянности: «было просто стыдно» (Млечин, с. 782). Об этом же говорит и генерал-полковник Л. Золотов, добавляя, что он был неизменно доброжелательным; стремился понять человека, войти в его положение, что впоследствии воспринималось его начальниками как мягкость характера. Обладая сильной волей, он был лишен жестокости и грубости в отношении не только подчиненных, но и всех окружающих («Обозреватель-Observer», 22 декабря 1999 г.). В самых сложных ситуациях маршал неизменно оставался невозмутимым и хладнокровным. По общему мнению всех, кто когда-либо общался с Рокоссовским или служил в его войсках, этого человека неизменно отличали исключительная принципиальность, выдержка и тактичность (Барханов).

Подтверждение тому можно найти, в частности, в газетах «Правда», «Известия», «Красная звезда» тех лет. Вот одно из таких свидетельств: «18 октября (1941 г.). В частях командира Р. каждый боец исполнен спокойной решимости - умереть, но не пропустить врага к Москве... Части командира Р. поражают своей организованностью и стойкостью...» (Кардашов, с. 6). Рокоссовский обладал еще одной редкой чертой – умением прощать промахи. Ему не были свойственны жестокость и злопамятность (Млечин, там же).


^ Рокоссовский vs Жуков


Если можно так выразиться, эти два незаурядных полководца представляли собой классический образец антитезы. Рокоссовский писал, что они с Жуковым «по-разному понимали роль и форму проявления волевого начала в руководстве», подчеркивая, что на войне от этого зависит многое (Рокоссовский, с. 119). С самого начала их знакомства они соперничали на военно-спортивных играх и соревнованиях, при изучении военных наук и обсуждении литературных новинок; эта конкуренция перетекла позднее и в сферу военного искусства. Они оба ощущали свой полководческий талант, ревниво следили за успехами друг друга, и, тем не менее, зачастую объединяли свои интеллектуальные усилия для решения стратегических задач (Басов, с. 11). Тем не менее, несмотря на свое соперничество и несхожесть характеров, они до конца дней испытывали взаимное уважение и привязанность; сохраняя на всех постах и должностях доверие друг к другу и даже «мужскую, требовательную, бескомпромиссную солдатскую любовь» (Свистунов, с. 95).

Г.К. Жуков тепло и на редкость объективно отзывался о своем товарище: «В январе 1930 года командиром 7-й Самарской кавалерийской дивизии был назначен К.К. Рокоссовский. Несколько позднее, в мае того же года, я был назначен командиром 2-й кавалерийской бригады 7-й Самарской кавдивизии. С Константином Константиновичем Рокоссовским, как я уже упоминал, мы вместе учились в 1924-1925 годах в Ленинграде на ККУКС и хорошо знали друг друга. Ко мне он относился с большим тактом. В свою очередь, я высоко ценил его военную эрудицию, большой опыт в руководстве боевой подготовкой и воспитании личного состава. Я приветствовал его назначение и был уверен, что К.К. Рокоссовский будет достойным командиром старейшей кавалерийской дивизии. Так оно и было» (Жуков, т.1, с. 157). Жуков признает, что «Рокоссовский был очень хорошим начальником. Блестяще знал военное дело, четко ставил задачи, умно и тактично проверял исполнение своих приказов. К подчиненным проявлял постоянное внимание и, пожалуй, как никто другой умел оценить и развить инициативу подчиненных ему командиров. Много давал другим и умел, вместе с тем, учиться у них», а его «редкие душевные качества», заявляет далее маршал, «известны всем, кто хоть немного служил под его началом» (Цит. по Корольченко, с. 99-100). Не секрет, что Георгий Константинович был склонен к преувеличениям и искажению фактов: тем большего доверия, с моей точки зрения, заслуживает его высказывание, ведь, к тому же, их служебные отношения далеко не всегда складывались гладко.

В частности, в ноябре 1941 г. у них произошел знаменитый конфликт по поводу отвода войск за Истринское водохранилище на более выгодный рубеж в условиях попыток прорыва германского командования на волоколамском направлении. Рокоссовский, который возглавлял тогда 16-ю армию, был вынужден уступить и выполнить приказ командующего Западным фронтом Жукова стоять насмерть, хотя это далеко не отвечало его взглядам и сложившейся на тот момент обстановке на фронте. Нельзя не согласиться с Рокоссовским в том, что необходимо мудро учитывать неравенство сторон, а «умирать если и надо, то с толком», т.е., в случае, если смерть немногих, предотвращая гибель большинства, обеспечивает общий успех (Рокоссовский, с. 125-126).

К.К. Рокоссовский неоднократно повторял, что «достоинство военного руководителя в любой обстановке проявлять выдержку, спокойствие и уважение к своим подчиненным». Ни один уважающий себя командир не имеет права оскорблять в той или иной форме своих подчиненных, унижать их достоинство. «К сожалению, - говорил он, - у Г.К.Жукова этого чувства не хватало. Он часто срывался, чаще несправедливо, под «горячую руку»» («Обозреватель-Observer», 22 декабря 1999 г.). Помимо этого, Рокоссовский подмечал, что Жуков был склонен «противопоставлять одного командующего другому, играть на самолюбии людей», и это был один из его методов руководства и воздействия. Его личное «я» очень часто превалировало над общими интересами (ВИЖ, 1989, №6), и, наконец, что у него «преобладала манера в большей степени повелевать, чем руководить. В тяжелые минуты подчиненный не мог рассчитывать на поддержку с его стороны – поддержку товарища, начальника, теплым словом, дружеским советом» (ВИЖ, 1990, №2, с. 50).

Помимо этого, Жуков отличался невоздержанностью, непоследовательностью и взбалмошностью, свидетельство чему мы находим, в числе других, на страницах мемуаров К.К. Рокоссовского, впоследствии изъятых при подготовке к публикации и восстановленных лишь недавно.

Так, в разгар тяжелых боев осенью 1941 г. к нему на КП приехал командующий Западным фронтом Г.К. Жуков, что само по себе заставило Рокоссовского «приготовиться к самому худшему» и привез с собой командующего 5-й армией Л.А. Говорова. Обращаясь к Рокоссовскому в присутствии Говорова и его ближайших помощников, Жуков заявил: «Что, опять немцы вас гонят? Сил у вас хоть отбавляй, а вы их использовать не умеете!.. Вот у Говорова противника больше, чем перед вами, а он держит его и не пропускает. Вот я его привез сюда для того, чтобы он научил вас, как нужно воевать». Далее Рокоссовский уточняет, что, говоря о силах противника, Жуков заблуждался, ибо все танковые дивизии германских войск действовали против его 16-й армии, а против 5-й – только пехотные. Однако тот с самым серьезным видом поблагодарил Жукова за возможность поучиться, ибо это еще никому не навредило. Если бы этим все ограничилось!

Оставив принявшихся обмениваться мнениями Рокоссовского с Говоровым, Жуков вышел в другую комнату. Спустя несколько минут он влетел обратно, хлопнув дверью, и закричал: «Ты что? Кого ты приехал учить? Рокоссовского?! Он отражает удары всех немецких танковых дивизий и бьет их. А против тебя пришла какая-то паршивая моторизованная и погнала на десятки километров. Вон отсюда на место! И если не восстановишь положение…» и т.д. и т.п.» (Рокоссовский, с. 133-134). Полагаю, что врожденное чувство такта не позволило Константину Константиновичу продолжить список ругательств, который, как автор догадывается, изложенным не исчерпывался.

19 января 1943 г. будущий Маршал Советского Союза А.И. Еременко записал в дневнике: «Жуков, этот узурпатор и грубиян, относился ко мне очень плохо, просто не по-человечески. Он всех топтал на своем пути… Я с товарищем Жуковым уже работал, знаю его, как облупленного. Это человек страшный и недалекий. Высшей марки карьерист» (ВИЖ, 1994, №5, с. 19).

В феврале 1956 г. во время одной из своих инспекционных поездок на флоты Жуков «в грубой, присущей ему форме» снял с должности наркома ВМФ Н.Г. Кузнецова безо всяких объяснений и возможности восстановления, понизив Адмирала Флота Советского Союза в воинском звании до вице-адмирала («Красная звезда, 24 июля 1999 г.). Участник ядерного эксперимента на Тоцком полигоне в 1954 г. М. Аренсбург рассказывал, что Жукова «страшно все боялись. Когда он подъезжал на машине, генералы, как курицы, разбегались врассыпную – лишь бы только на глаза ему не попадаться. Однажды Георгий Константинович прилюдно сорвал погоны с одного генерала и прогнал прочь» (Суворов, с. 373).

Жуков сам не отрицает, что его упрекали в «жесткой требовательности», которую он «считал непременным качеством командира-большевика». «Оглядываясь назад, - сетует маршал, - думаю, что иногда я действительно был излишне требователен, и не всегда сдержан и терпим к проступкам своих подчиненных. Меня выводила из равновесия та или иная недобросовестность в работе, в поведении военнослужащего. Некоторые этого не понимали, а я, в свою очередь, видимо, недостаточно был снисходителен к человеческим слабостям» (Жуков, т. 1, с. 158). Мягко говоря.

Однако трения между ними возникали не только по вопросам проведения военных операций. В сентябре 1967 г. Рокоссовский написал письмо главному редактору «Военно-исторического журнала» В.А. Мацуленко, в котором отметил допущенные Г.К. Жуковым «тенденциозность и неверное освещение событий» в опубликованных этим журналом воспоминаниях маршала о подготовке оборонительной операции на Курской дуге. Среди прочего, Рокоссовский справедливо ставит в упрек Жукову неоправданное преувеличение собственной роли в этом процессе (ВИЖ, 1992, № 3, с. 30-32).

Таким образом, Г.К. Жуков и К.К. Рокоссовский являлись если не представителями двух направлений в советском военном искусстве, то, во всяком случае, двух различных стилей руководства войсками. Волевой, требовательный, суровый, не терпящий возражений Жуков шел к поставленной цели, отвергая всякие полумеры, ломая любое сопротивление. Рокоссовский также не был лишен твердой воли и целеустремленности. Однако его отличали, прежде всего, лояльность, деликатность, умение суровую прямоту военных приказов облекать в форму, которая не задевала самолюбия подчиненных, их человеческого достоинства. Он был со всеми на «вы»: и с солдатами, и с генералами, и «уже одна эта форма обращения создавала атмосферу взаимного уважения, спокойной деловитости» (Свистунов, с. 95).

Безусловно, далеко не один Жуков такой в рядах высших офицеров РККА. При всей неоднозначности оценки трудов В. Суворова, едва ли можно спорить с тем, что «мордобой в генеральской среде и на всех нижестоящих уровнях Красной Армии был распространен так же широко, как воровство и пьянство» (Суворов, с. 19). Можно было бы привести массу соответствующих примеров, однако, дабы не утомлять читателя, удовольствуюсь одним.

Осенью 1941 г. командующий Брянским фронтом генерал-лейтенант А.И. Еременко поднял руку на секретаря ЦК Компартии Белоруссии, члена Военного совета 13-й армии Гапенко, угрожал ему расстрелом, успел даже выхватить маузер, и только вмешательство заместителя командующего Брянским фронтом М.Г. Ефремова предотвратило выстрел. Однако на протяжении всей этой безобразной сцены тот истерически выкрикивал ругательства, а, поостыв, стал хвастать, что якобы с одобрения Сталина он избил несколько командиров, а одному разбил голову» (ВИЖ, 1993, №3, с. 24). Если вспомним то, что Еременко говорил о Жукове, то в чем же, по его мнению, должно было заключаться «плохое отношение» к нему этого «страшного и недалекого человека»? Оставим вопрос открытым.

В этой связи хотелось бы особо подчеркнуть, что К.К. Рокоссовский неустанно в течение всей службы боролся с хамством и дедовщиной в отношениях между военнослужащими. В бытность свою командиром 15-й кавалерийской дивизии, расследуя факты грубого обращения с подчиненными и даже рукоприкладства, он 23 ноября 1934 г. издал приказ, в котором отмечалось, в частности, следующее: «Каждый командир и политработник обязан знать, что нет худшего в Красной Армии преступления, кроме измены и отказа от службы, как рукоприкладство, матерщина и грубость, т.е. случаи унижения достоинства человека, человека, призванного в армию, которому дано оружие, который носит почетное звание красноармейца, защитника Советской Родины, - и что может быть почетнее этого?» («Обозреватель-Observer», 22 декабря 1999 г.).

Итак, маршалу Советского Союза К.К. Рокоссовскому как военачальнику были присущи непередаваемое личное обаяние и демократический стиль руководства войсками, что, повторю, было нетипичным для красного командира.

Этот стиль в теории управления характеризуется стремлением руководителя к выработке коллективных решений, интересом к неформальным, человеческим отношениям; он согласовывает совместно с подчиненными свои действия; оценивает работников, исходя из объективных, известных всем критериев, оказывает им необходимую помощь, стремясь помочь им развить самостоятельность и творческую инициативу. Такому руководителю свойственны самокритичность, общительность, самоконтроль и ровные отношения с сотрудниками (Пугачев, с. 137). Без сомнения, такой подход оправдал себя, и Рокоссовский добивался гораздо более значительных результатов, чем другие маршалы и генералы, делавшие упор на силу, а его авторитет в войсках был неоспорим.

Однако Рокоссовский, вытесненный Жуковым по воле Сталина, очутился, так сказать, «в тени победы». Кто даст сейчас ответ на вопрос, почему вождь передал пост командующего 1-м Белорусским фронтом Жукову в кульминационный момент войны, вручив тем самым тому пальму первенства? «За что такая немилость, товарищ Сталин? Почему с главного направления меня переводят на второстепенный участок?», - недоуменно спросит Верховного проглотивший обиду маршал (Свистунов, с. 202). И, тем не менее, отличаясь лояльностью к Жукову, выступил в его поддержку на Высшем военном совете, когда решалась его судьба, как всегда, дипломатично отметив, что никак не разделяет прозвучавшие на нем в адрес Жукова обвинения в том, что он «политически опасный человек и нечестный коммунист» (Соколов, с. 481). Согласитесь, сложно выдержать испытание властью и славой. Рокоссовский его с честью выдержал, как в свое время в «Крестах» вел себя достойно и мужественно, никого не оклеветав и ничего не подписав. Поэтому и в случае с Жуковым он не мог согласиться с тем, чего, на его взгляд, не было.

«Кадры решают все». Эта сталинская фраза стала почти крылатой, ни на йоту не утратив справедливости. В дальновидности Иосифу Виссарионовичу не откажешь: он очень умело подбирал кадры, в зависимости от поставленной перед собой политической и/или управленческой задачи. Почему же он все-таки предпочел Жукова? До 1937 г. К.К. Рокоссовский шел по служебной лестнице быстрее. Может быть, все дело в том, что, как говорит Л. Золотов, в дальнейшем пришло время Г.К. Жукова - смелого, решительного, дерзкого военачальника («Обозреватель-Observer», 22 декабря 1999 г.)?

Нет. И, вряд ли, полагаю, абсолютно верна достаточно распространенная сегодня версия о том, что Берлин должен был брать полководец не с польской, а с русской фамилией. Хотя не исключено, что она содержит зерно истины, т.к. даже в своей речи на параде 7 ноября 1941 г., призывая советский народ на борьбу с захватчиками, Сталин в своей речи говорил не о социалистических завоеваниях, но о славных русских полководцах, чей пример должен вдохновлять в боях. Кроме того, возможно, Сталин просто стремился оградить Рокоссовского, далекого от политических и иных интриг и склок, от тех, кто непременно воспользовался бы его положением в своих корыстных целях.

Как мне кажется, дело все же обстоит несколько иначе. Если бы в 1937 г. волна репрессий не захлестнула столь талантливого военного специалиста, изучавшего проблемы развития средств вооруженной борьбы и способы их применения на поле боя и в дальнейшем виртуозно применявшего на практике свои обширные познания и демонстрировавшего оригинальность мышления, то «лучшие стратегические мозги», которые когда-либо рождала Красная Армия, были бы полностью и с блеском использованы. Вероятно, мы бы видели Рокоссовского на посту министра обороны СССР или, по меньшей мере, начальника Генерального штаба, а то и главнокомандующего сухопутными войсками, хоть эта должность была создана специально для Жукова, когда его переводили из Германии в Москву. Таково мое глубокое убеждение.


^ Рокоссовский и Манштейн – две грани одного кристалла


Мне представляется, что К.К. Рокоссовский, не имея в себе равных в Красной Армии, был полководцем и военным мыслителем масштаба великого германского военачальника Эриха фон Манштейна. В исторической науке преобладает мнение, что Манштейн обладал полководческим гением высшего калибра (Митчем, с. 11), и его воззрения в определенной мере сохраняют актуальность и в наши дни.

По словам английского военного писателя Б.Х. Лиддел Гарта, все допрашиваемые им 1945 г. генералы сходились во мнении, что фельдмаршал фон Манштейн проявил себя как самый талантливый командир во всей армии, и именно его они в первую очередь желали бы видеть в роли главнокомандующего (Liddell Hart, p. 13). Создатель германских танковых войск, генерал-полковник Гейнц Гудериан наградил его титулом «нашего самого лучшего оперативного ума» (Гудериан, с. 123). Примечательно, что на страницах своих «Воспоминаний солдата» он неоднократно величает так фельдмаршала, к которому, по всей видимости, питал большую симпатию как к человеку и выдающемуся военачальнику.

В каждой битве на театрах Второй мировой войны, в которой Манштейн принимал участие или которой руководил, он проявлял свой феноменальный дар, находя фантастически успешное решение боевой задачи, максимально реализовав потенциал своих сил и снизив также по максимуму возможности противника. Это высказывание можно в полной мере отнести и к К.К. Рокоссовскому, чье высокое полководческое мастерство признавали не только в СССР, но и в других странах мира. По свидетельству уже неоднократно упоминавшегося ближайшего сподвижника маршала генерала армии П.И. Батова, для него был характерен нерасторжимый сплав решительной и смелой, если не сказать, дерзкой инициативы с мудрым и трезвым учетом имеющихся возможностей, боевого потенциала возглавляемых им войск; его «отточенное искусство вождения войск», впитавшее в себя все «многообразие и богатство нашей военной мысли, отличалось динамизмом, новизной и оригинальностью решения возникавших оперативных проблем, искусным применением маневра, рациональным использованием резервов» (Цит. по Корольченко, с. 131).

В блицкриге против Польши Манштейн, занимая должность начальника штаба группы армий «Юг», спланировал окружение основных сил лодзинской группировки польских войск, прикрывавших Варшаву, создав первый во второй мировой войне «котел», после чего спроектировал разгром элитного ядра польской армии на Бзуре и взятие столицы Польши (Дидуров). В свою очередь, Рокоссовского в западной прессе величали «мастером стремительных ударов и массовых окружений» и именовали не иначе, как «генерал Кинжал» (Корольченко, с. 151).

Боевые операции обоих великих полководцев отличали гениальность, тонкая продуманность и даже некая эмоциональность (Митчем, с. 342). В качестве примера их самобытного и творческого подхода к решению боевых задач следует, на мой взгляд, сравнить два наиболее известных стратегических плана: операцию по захвату Франции и операцию «Багратион». Их замыслы рождались в различных условиях, преследовали разные цели, проводились разными силами и в разное время, однако их общие признаки, главным образом, обход всяческих военных канонов, четко обозначены С. Митчемом. Бесспорно, было бы любопытно провести исчерпывающий анализ всех операций, которые так или иначе несут на себе отпечаток их незаурядности, в ходе которого, несомненно, обнаружилось бы много новых параллелей, но это потребовало бы написания целой книги, за что, возможно, я возьмусь в будущем.

Сам Манштейн первоначально именует свой проект «планом штаба группы армий «А»» и сообщает, что «первым о возникновении «нового плана» заговорил все тот же Лиддел Гарт, связавший его с именем Эриха фон Манштейна на основании высказываний фельдмаршала фон Рундштедта и генерала Блюментритта. Тем не менее, далее без обиняков и не без гордости (вполне заслуженной), указывает, что мысли, положенные в основу этого плана принадлежат ему, и что он сам составил памятные записки, которые были направлены штабом группы армий в ОКХ (Главное командование сухопутных сил, авт.) (Манштейн, с. 105-107).

Дело в том, что исходивший от Гитлера и разработанный ОКХ план наступления на западе в основных чертах повторял знаменитый план Шлиффена 1914 г., и противник мог быть готов к его воспроизводству, разумеется, с поправкой на изменившуюся обстановку. Манштейн узрел, по меньшей мере, два серьезных изъяна этого плана: во-первых, неясность целей, направленность на достижение частного успеха (разгром находящихся в Бельгии сил союзников и выход к побережью Ла-Манша), что было неприемлемо ни с политической, ни с военной точки зрения. Во-вторых, из виду упускались оперативные возможности, которыми могло обладать командование неприятеля при условии смелых и энергичных действий с его стороны.

В качестве альтернативы он предложил свой, оригинальный план наступления. Его основная идея заключалась в достижении решительного успеха путем перенесения направления главного удара на южный фланг в район действий группы армий «А»; прорыва крупными танковыми силами через Арденны, несмотря на трудности, связанные с преодолением малодоступной местности; выхода к устью Соммы в тыл противника в обход линии Мажино (Манштейн, с. 108-122).

По сути, это было революцией в тактике и стратегии, чего тогда никто в мире ожидать не мог, к чему не были готовы умы военных теоретиков и генштабы всех мировых держав. Одним из первых Манштейн осознал, что в середине ХХ в. война будет бронированной, сверхмобильной, без жестких правил и канонов (Дидуров). Его расчеты оправдались, но самому ему не суждено было воплощать в жизнь «арденнское чудо»: в январе 1940 г. он был смещен с поста начальника штаба группы армий фон Рундштедта и назначен командиром 38 армейского корпуса, который должен был формироваться в тылу. Манштейн не сомневался в том, что его отставка объяснялась желанием вышестоящего начальства «отделаться от надоевшего ему настойчивого человека», который посмел противопоставить его оперативному плану собственный. Впоследствии в знаменитых, порой наполненных горькой иронией «Утерянных победах» он напишет, что таким образом он был «осужден на наблюдение со стороны», и участие его в наступлении на Западном фронте было «настолько незначительным, что в этих воспоминаниях можно было бы на нем и не останавливаться» (Манштейн, с. 134-142). Такова была «благодарность» Гитлера за все труды великого стратега, за обеспеченный его талантом победоносный блицкриг во Франции…

В отличие от плана Манштейна, авторство которого практически никем не оспаривается, происхождение операции «Багратион» все еще вызывает некоторые разногласия. Ко всему прочему, она как бы меркнет по сравнению с «классическими» победами Красной Армии под Москвой, Сталинградом и на Курской дуге («Независимое военное обозрение», 25 февраля 2005 г.). В тенденциозном фильме Ю. Озерова «Великий полководец Георгий Жуков» единоличным творцом плана назван его главный герой, и некоторые историки следуют этой точке зрения. Сам он в «Воспоминаниях и размышлениях» недвусмысленно заявляет, что «существующая в некоторых военных кругах версия о «двух главных ударах» на белорусском направлении силами 1-го Белорусского фронта, на которых якобы настаивал К. К. Рокоссовский перед Верховным, лишена основания. Оба эти удара, проектируемые фронтом, были предварительно утверждены И.В. Сталиным еще 20 мая по проекту Генштаба, то есть до приезда командующего 1-м Белорусским фронтом в Ставку» (Жуков, т.2, с. 211).

Современная историческая наука опровергла это утверждение: в действительности Жуков первоначально разделял сомнения Сталина и большинства. Именно Рокоссовский являлся автором и вдохновителем этой смелой и несколько авантюрной стратегической наступательной операции по освобождению Белоруссии, получившей кодовое название «Багратион» (Корольченко, 109-110; Свистунов, с. 184-185; Кардашов, с. 355-357), и о том, что стоит за своеобразным «заговором молчания» вокруг ее истинного создателя остается только догадываться.

План предусматривал разгром группы армий «Центр», занимавшей в Белоруссии прочную оборону, т.н. «белорусский балкон». Целью операции 1-го Белорусского фронта Рокоссовский поставил разбить жлобинскую группировку немцев, а в дальнейшем – продвинуться на Бобруйск, Осиповичи, Минск. При этом он находил необходимым нанести не один, а два одновременных удара, примерно равных по силе: один - по восточному берегу реки Березины с выходом на Бобруйск, другой - по западному берегу этой реки в обход Бобруйска с юга. Он полагал, что двойной удар, во-первых, дезориентирует противника, а, во-вторых, исключит возможность маневра вражеских войск. Такое решение шло вразрез с установившейся практикой, когда, как правило, наносился один мощный удар, для которого сосредоточивались основные силы и средства. Константин Константинович сознавал, что он рискует допустить распыление имевшихся сил, но расположение войск противника и условия лесисто-болотистой местности не предполагали иного варианта действий. Наступление должно было носить непрерывный характер; впридачу он намеревался рассечь противостоящие силы неприятеля и разгромить их поочередно, не стремясь, однако, к немедленному окружению (Кардашов, с. 358-358).

В «Солдатском долге» Константин Константинович не обходит вниманием этот драматический эпизод. Человек исключительной честности и принципиальности, он никогда не стал бы преувеличивать собственные заслуги в ущерб другим. Мы читаем: «Окончательно план наступления отрабатывался в Ставке 22 и 23 мая. Наши соображения о наступлении войск левого крыла фронта на люблинском направлении были одобрены, а вот решение о двух ударах на правом крыле подверглось критике. Верховный Главнокомандующий и его заместители настаивали на том, чтобы нанести один главный удар - с плацдарма на Днепре (район Рогачева), находившегося в руках 3-й армии. Дважды мне предлагали выйти в соседнюю комнату, чтобы продумать предложение Ставки. После каждого такого «продумывания» приходилось с новой силой отстаивать свое решение. Убедившись, что я твердо настаиваю на нашей точке зрения, Сталин утвердил план операции в том виде, как мы его представили.

- Настойчивость командующего фронтом, - сказал он, - доказывает, что организация наступления тщательно продумана. А это надежная гарантия успеха.

Вся операция получила условное название «Багратион». Перед войсками четырех фронтов были поставлены важные стратегические и политические задачи: ликвидировать выступ противника в районе Витебск, Бобруйск, Минск, разгромить и уничтожить крупную группировку вражеских армий «Центр», освободить Белорусскую Советскую Социалистическую Республику. А далее - начать освобождение братской Польши и перенести военные действия на территорию фашистской Германии. Большое значение придавалось организации взаимодействия, в особенности между 3-м и 1-м Белорусскими фронтами: именно их войска должны были быстро продвинуться на запад и сомкнуться своими флангами западнее Минска...» (Рокоссовский, с. 313-315).

Несмотря на поражающие воображение результаты, Рокоссовскому, как и Манштейну, «отплатили» снятием с главного направления. Их вообще многое роднило, включая черты характера; линии их судеб часто пересекались: под Сталинградом (как ни удивительно, но Манштейн командовал группой армий «Дон», а Рокоссовский – Донским фронтом); на Курской дуге они снова встретились, пусть напрямую и не противостояли друг другу. Когда в июле 1945 г. Рокоссовский был назначен главнокомандующим Северной группой войск, ее штаб находился в Легнице – городе, где некоторое время жил Манштейн. Как известно, отец Константина Константиновича был поляком. Возможно, польские корни имелись и в семье прусского генерала Эдуарда фон Левински, биологического отца фельдмаршала, который был усыновлен его свояком, Георгом фон Манштейном, также потомственным военным.

По воле провидения эти двое столь близких по духу людей находились по разные стороны баррикад. Так или иначе, при необходимости они лучше других способны были бы найти общий язык; и если бы они объединили усилия, весь мир был бы у их ног. Вместе они были бы непобедимы.


^ Солдатский долг или Forever yours

Die Sterne, die begehrt man nich…

(«Звезд не жаждешь иметь для себя», Гете)


Вместо заключения я прошу у читателя позволения поразмышлять на предмет того, каким видел свое предназначение солдат середины ХХ в., каково было его место в социально-психологической картине эпохи и