Реферат: Г. Б. Куликова. Владимир Петрович Дмитренко (1933-1997) // Историки России: Послевоенное поколение. М.: Аиро-хх, 2000. С. 115-142

Г. Б. Куликова. Владимир Петрович Дмитренко (1933-1997) // Историки России: Послевоенное поколение. М.: АИРО-ХХ, 2000. С. 115-142.


В

ЛАДИМИР ПЕТРОВИЧ ДМИТРЕНКО

1933-1997


Число годов еще не свидетельствует
о длине жизни; жизнь человека измеряется
тем, что он в ней сделал и почувствовал.

С. Смайлс.


Писать о Владимире Петровиче Дмитренко и легко, и очень трудно. Легко потому, что радостно, а радостно, потому что светло.

Светлым он был человеком, с чистыми романтическими идеалами, которым не изменял всю жизнь. Прямо по В.В.Маяковскому, которого он любил: "Светить всегда! Светить везде!"

Легко писать еще и потому, что мне довелось проработать с ним в Институте российской истории почти сорок лет, с ранней юности, общаться и в неформальной обстановке, хорошо знать его семью и отношения в этой семье.

Трудно писать потому, что он был одним из крупнейших отечественных специалистов по истории России XX века, незаурядным организатором науки, доктором, профессором, академиком Общенациональной академии знаний, заслуженным деятелем культуры Российской Федерации, то есть личностью неординарной, ученым большого масштаба. Трудно писать и по той простой причине, что хочется избежать появления очередного "парадного портрета", этакой глянцевой обертки, в которой может затеряться живой, яркий, незаурядный человек. И здесь мне на помощь пришли его родные, друзья, коллеги по работе, ученики, откликнувшиеся на мою просьбу – написать, каким они видят и помнят Владимира Петровича.

Ни один человек не ответил отказом, у каждого светлело лицо и теплели глаза при упоминании его фамилии. Поэтому с полным правом можно сказать – все, о чем вы прочитаете ниже, это коллективный портрет, совместная попытка рассказа о Владимире Петровиче Дмитренко.

Жизнь любого человека состоит как бы из двух взаимосвязанных и взаимопроникающих плоскостей. Первая – это те события, которые складываются в простое и во многом затертое канцеляризмами понятие "биография" – где и когда родился, кем были родители, где и как учился и работал, каких степеней достиг. Но именно здесь мы сможем узнать и увидеть – из каких "кирпичиков" складывались характерные черты личности, как и под чьим влиянием формировалось мировоззрение будущего ученого.

Итак, начнем с самого начала.

Родился Володя Дмитренко 8 сентября 1933 года в трудные голодные годы коллективизации на Украине, в местечке Корюковка Черниговской области, откуда была родом его мать, был вторым сыном в семье. О традициях семьи следует сказать особо. Родители – отец, капитан первого ранга, кандидат исторических наук Петр Сергеевич Дмитренко, мать, Елена Родионовна Солодовник, многие годы не только создавали крепкий, надежный, любящий тыл, но и сами были людьми талантливыми. Мама обладала незаурядными художественными способностями – ее картины-вышивки с классическими сюжетами (среди них были "Рожь" Шишкина, "Осень" Левитана) не раз награждались почетными дипломами на выставках.

Сегодня молодое поколение редко знает хоть что-нибудь о своих предках, хорошо, если помнит о дедушках и бабушках, поэтому справедливо замечено, что мы ленивы и нелюбопытны. А вот Петр Сергеевич не один год по крупицам собирал и изучал генеалогию рода Дмитренко и узнал много интересного, насчитав в разных ветвях 200 человек.

Гордость многих поколений семьи Дмитренко – их родоначальник - прапрапрадед Владимира Петровича - казак Запорожской Сечи Моисей Дмитренко (1728-1803), который в 1770 году, в период разорения Сечи прибыл в село Великий Самбор. Грамотный, способный, он стал ключником в имении графа Кирилла Разумовского. После смерти бездетного графа имение Разумовских отошло в казну, а крепостные крестьяне стали государственными.

До сегодняшнего дня в селе Великий Самбор Конотопского района Украины большинство жителей носит фамилию Дмитренко, хотя за долгие годы многие разъехались в Екатеринодар, на Кубань, переселились еще до 1917 года в Сибирь.

Прадед Владимира Петровича – Филипп (1846-1900), по семейным воспоминаниям, "был трудолюбивый, универсально способный человек – мастер на все руки". Он был, если не лесковским героем, подковавшим блоху, то большим умельцем, пользовавшимся огромным авторитетом. От него эти способности перешли к последующим поколениям, в том числе к Петру Сергеевичу и его сыновьям. Про Владимира Петровича люди, хорошо его знавшие, любили повторять, что он в ладу и с историей, и с техникой. Я сама видела – сколько всего нужного и красивого было сделано Владимиром Петровичем на их небольшом садовом участке недалеко от Хотькова. Он сам выложил идеально выточенными деревянными плашками стены дачного домика, настилал полы. По собственному проекту построил сарай, снабдив его электротехникой и проводкой. Самое большое удовольствие он получал от своих художественных творений. Его деревянные напольные вазы стоят в домах многих дачных соседей. Предметом всеобщего восхищения стала его деревянная люстра – огромная, как корабль, со множеством плафонов, висящая на тяжелой цепи. А какие изящные столики разных размеров придумывал он! А сколько еще было задумок!

Дед Володи по матери был хорошим портным. В деревне Корюковка его дом, стоявший на центральной площади (он сохранился до сих пор), знала вся округа. Этот талант перешел и к внуку – Володя неплохо владел швейной машинкой, шил не только необходимые для дома мелочи, но и такие сложные сооружения как паруса для байдарки.

Были в роду Дмитренко и бунтари. Прапрадед-дядя Карп Моисеевич (1823-1851) в 40-х годах Х1Х века, еще до отмены крепостного права, поднял бунт, который охватил не только Великий Самбор, но и другие села. Зачинщиков поймали, высекли так, что, как говорили очевидцы, "кровь ручьем текла с места, где секли бунтарей". После порки Карпа Моисеевича сослали на каторгу, где он и умер, а его сына отдали в солдаты на 20 лет. Прослужив 18 лет, он вернулся в Великий Самбор и прожил в любви и уважении своих близких до 1910 года. Именно о Матвее Карповиче с симпатией и уважением в своих воспоминаниях пишет знавший его лично отец Володи Петр Сергеевич.

Как знать, но, вероятно, именно борьба за социальную справедливость, "за землю, за волю, за лучшую долю" привела Володиного отца в Красную Армию, где пройдя все ступени роста, к началу Великой Отечественной войны он стал педагогом, батальонным комиссаром Высшего Военно-морского училища им.Фрунзе.

Какие черты характера человека и педагога П.С.Дмитренко отмечали курсанты и которые передались его сыну Владимиру?

Лейтенант Васильев, выпускник 1945 года в статье "Наш воспитатель", помещенной в газете "Фрунзевец" 23 апреля 1945 года, писал о Петре Сергеевиче: "В трудные моменты жизни хочется с кем-то поговорить, посоветоваться. И первая мысль – пойти к подполковнику, потому что он обладал "чуткостью, умением расположить к себе в товарищеской беседе, прекрасно понимал психологию". "А его лекции? – "Вызывают захватывающий интерес". Эти слова о 43-летнем отце Володи. А вот отрывок из послания его бывших учеников (40 подписей), курсантов Высшего Военно-морского ордена Ленина Краснознаменного училища им.М. В.Фрунзе к 75-летию Петра Сергеевича: "Сейчас, когда многие из нас стали убеленными сединами дедушками, мы с особой признательностью вспоминаем Вас, нашего первого комиссара, чья справедливая требовательность, душевная и отеческая внимательность и забота оставили неизгладимый след в наших сердцах".

И еще. Петр Сергеевич накануне своего 82-летия сказал: "Тянет меня к мысли дать обзор всей пройденной жизни". Вот что он записал в дневнике: "Жили мы хорошо. "Хорошо" это выражалось в том, что мы (с женой) свою жизнь, свои интересы не отделяли, а связывали с общественной, имели идеалы. Стяжательство, стремление к обогащению мы никогда не проявляли. Это было везде и во всем". Это не были пустые слова. Все, кто знал Володю, согласятся, что эти слова с полным правом можно отнести и к нему.

Традиции, преемственность поколений четко прослеживаются в семье Дмитренко и это естественно.

Сын пошел дальше родителей. Здесь уместно вспомнить слова самого Владимира Петровича о том, что "каждое следующее поколение поднимается на новую ступеньку общественного прогресса, опираясь на материальную и духовную культуру, жизненный опыт, накопленный предыдущими поколениями".

Символично, что брошюра, из которой взяты эти слова, вышла через два месяца после смерти отца. Может быть, когда писал ее, Владимир Петрович думал о жизни своих родителей. Они любили его не только как сына, но и гордились им как человеком и ученым.

Походный быт отца забрасывал семью в Севастополь и Баку, в Башкирию и Ленинград, и лишь в конце войны семья обосновалась в Москве.

Старший брат пошел по стопам отца, в мореходное училище хотел поступать и Володя. Подвело зрение. Тогда юноша решил избрать вторую отцовскую профессию – поступил в 1951 году на исторический факультет Московского университета.

Его очень любили на факультете – он был не просто надежным товарищем, а признанным лидером, студенческим вожаком, организатором летних и зимних туристических походов. Во время каникул историки преодолевали горы Кавказа, Урала, Алтая, озерные просторы Карелии, "Золотое кольцо" России. В походах сочетались и отдых, и знакомство с новыми местами, чтение лекций и концерты художественной самодеятельности, которые с неизменным успехом проходили и в крошечных сельских клубах, и в леспромхозах, и даже однажды в исправительной колонии.

Вот как о студенческих годах В.Дмитренко рассказывают его однокурсники. Александр Филиппович Васильев: "С Володей Дмитренко свела меня жизнь без малого полвека назад, в 1951 году, на истфаке МГУ. Мы с ним учились не только на одном курсе, но и в одной группе. В моей памяти он навсегда остался необыкновенно порядочным человеком, редкостно надежным товарищем, с которым я в любой момент пошел бы в разведку. Это не просто красивые слова, потому что мне как летчику-истребителю в годы Великой Отечественной войны привелось вылетать на подобные задания около восьмидесяти раз". К нему присоединяется Леокадия Михайловна Дробижева: "Володя был у нас вожаком со студенческих лет, бригадиром "в колхозных бригадах" (так назывались студенческие группы, выезжавшие для помощи в селе), командиром в туристических походах, секретарем комсомольской организации на курсе. И всегда примечательной чертой его стиля было не командование, а примирительная поддержка, "индивидуальный подход", как тогда говорили, и создание кооперативного, общего интереса. Мне кажется, что эти черты сохранились у него все последующие годы".

Обратимся и к свидетельству его жены Татьяны Алексеевны Дмитренко: "Тяга к новым местам, дух морского братства и благородства проявился и навсегда закрепился в увлечении Володи самодеятельными путешествиями. В студенческие годы он стал организатором туризма на своем и младших курсах и вывел истфак на первое место по туризму среди гуманитарных факультетов МГУ... В группе Володя всегда был начальником похода, готовым в любой момент придти на помощь товарищу... Река Бия на Алтае – коварная, порожистая и своенравно-быстрая река. Спускались двумя баркасами по десять человек в каждом, с лоцманами. Лодка, где был Володя, стала тонуть, а потом всплыла вверх дном, все оказались в воде. Двоих спутниц он подтолкнул к лодке, одна успела зацепиться, а другая нет. Другой была я. Плаваю плохо. Течение несет быстро и не к берегу. Чувствую руку и голос Володи: "Дыши. Плыви". Мешают плыть мне – туфли на ногах, ему – фотоаппарат на шее и я. До берега очень далеко. Думала, погибнем, даже с мамой мысленно простилась. Но Володя все время подбадривал, повторяя: "Дыши, плыви". Дотянул меня до берега. Где я и потеряла сознание. Когда плыли с Володей, впереди нас были двое парней с нашей лодки. Сколько им ни кричала о помощи, ни один даже не повернул головы. А на берегу объяснили, что боялись утонуть. А Володя не побоялся. Более того, выскочив на берег, побежал как человек и начальник пересчитывать свой экипаж. Тогда, на Бие, я еще не была его женой, т.е. спасал он не жену, а товарища".

Один из походов особенно запомнился Галине Ивановне Фомичевой: "1953 год. Карелия, зима. В направлении от Петрозаводска идем на лыжах по лесу, по глубокому снегу. На спинах тяжелые рюкзаки с консервами, спальные мешки. У меня еще сверху лежат подшитые валенки. Мне надоело их таскать. Я останавливаюсь и швыряю валенки в кусты, в снег. Володя тихо-тихо произносит: "Подбери, принеси обратно". Проходит некоторое время. Он молчит. Я понимаю, что мягкий Володя – скала. Лезу в снег, прикручиваю валенки обратно. Ни капли не сержусь на него. Укрощение строптивой состоялось. Помню этот урок всегда".

Уже в университете определились многие научные привязанности Владимира Петровича – Россия, Нэп. Однокурсники шутили: "Володя влюбился в девушку со странным именем Нэпа".

В середине 50-х годов на истфаке в МГУ, так же как и по всей стране, молодежь стремилась на освоение "целины". Историки эту идею выразили в лозунге "Знания в народ!", соотнося себя в какой-то степени с народовольцами.

Клич брошен! Но когда надо было его осуществлять, то добровольцев оказалось немного. А что же Володя Дмитренко? Поехал сам в Челябинское Облоно "добывать" работу. И нашел. Школа в поселке шахты № 205 в 25 км от небольшого в то время уральского городка Копейска. А ведь молодой историк мог и не ехать, потому что на пятом курсе был секретарем комсомольской организации и его приглашали работать в один из столичных райкомов комсомола. Он отказался.

Ехал уже с женой, тоже истфаковкой Таней Пальмовой. Провожал семью Дмитренко почти весь курс. Основной багаж составляли книги, репродукции картин Третьяковки. Добраться от железной дороги до места работы можно было только на "коробочке" – грузовике с деревянным ящиком в кузове. Получили пустую комнату и Володя сам ее обустроил – мастерил шкафы, полки, организатором летних и зимних туристических походов. Во время каникул историки преодолевали горы Кавказа, Урала, Алтая, озерные просторы Карелии, "Золотое кольцо" России. В походах сочетались и отдых, и знакомство с новыми местами, чтение лекций и концерты художественной самодеятельности, которые с неизменным успехом проходили и в крошечных сельских клубах, и в леспромхозах, и даже однажды в исправительной колонии.

Вот как о студенческих годах В.Дмитренко рассказывают его однокурсники. Александр Филиппович Васильев: "С Володей Дмитренко свела меня жизнь без малого полвека назад, в 1951 году, на истфаке МГУ. Мы с ним учились не только на одном курсе, но и в одной группе. В моей памяти он навсегда остался необыкновенно порядочным человеком, редкостно надежным товарищем, с которым я в любой момент пошел бы в разведку. Это не просто красивые слова, потому что мне как летчику-истребителю в годы Великой Отечественной войны привелось вылетать на подобные задания около восьмидесяти раз". К нему присоединяется Леокадия Михайловна Дробижева: "Володя был у нас вожаком со студенческих лет, бригадиром "в колхозных бригадах" (так назывались студенческие группы, выезжавшие для помощи в селе), командиром в туристических походах, секретарем комсомольской организации на курсе. И всегда примечательной чертой его стиля было не командование, а примирительная поддержка, "индивидуальный подход", как тогда говорили, и создание кооперативного, общего интереса. Мне кажется, что эти черты сохранились у него все последующие годы".

Обратимся и к свидетельству его жены Татьяны Алексеевны Дмитренко: "Тяга к новым местам, дух морского братства и благородства проявился и навсегда закрепился в увлечении Володи самодеятельными путешествиями. В студенческие годы он стал организатором туризма на своем и младших курсах и вывел истфак на первое место по туризму среди гуманитарных факультетов МГУ... В группе Володя всегда был начальником похода, готовым в любой момент придти на помощь товарищу... Река Бия на Алтае – коварная, порожистая и своенравно-быстрая река. Спускались двумя баркасами по десять человек в каждом, с лоцманами. Лодка, где был Володя, стала тонуть, а потом всплыла вверх дном, все оказались в воде. Двоих спутниц он подтолкнул к лодке, одна успела зацепиться, а другая нет. Другой была я. Плаваю плохо. Течение несет быстро и не к берегу. Чувствую руку и голос Володи: "Дыши. Плыви". Мешают плыть мне – туфли на ногах, ему – фотоаппарат на шее и я. До берега очень далеко. Думала, погибнем, даже с мамой мысленно простилась. Но Володя все время подбадривал, повторяя: "Дыши, плыви". Дотянул меня до берега. Где я и потеряла сознание. Когда плыли с Володей, впереди нас были двое парней с нашей лодки. Сколько им ни кричала о помощи, ни один даже не повернул головы. А на берегу объяснили, что боялись утонуть. А Володя не побоялся. Более того, выскочив на берег, побежал как человек и начальник пересчитывать свой экипаж. Тогда, на Бие, я еще не была его женой, т.е. спасал он не жену, а товарища".

Один из походов особенно запомнился Галине Ивановне Фомичевой: "1953 год. Карелия, зима. В направлении от Петрозаводска идем на лыжах по лесу, по глубокому снегу. На спинах тяжелые рюкзаки с консервами, спальные мешки. У меня еще сверху лежат подшитые валенки. Мне надоело их таскать. Я останавливаюсь и швыряю валенки в кусты, в снег. Володя тихо-тихо произносит: "Подбери, принеси обратно". Проходит некоторое время. Он молчит. Я понимаю, что мягкий Володя – скала. Лезу в снег, прикручиваю валенки обратно. Ни капли не сержусь на него. Укрощение строптивой состоялось. Помню этот урок всегда".

Уже в университете определились многие научные привязанности Владимира Петровича – Россия, Нэп. Однокурсники шутили: "Володя влюбился в девушку со странным именем Нэпа".

В середине 50-х годов на истфаке в МГУ, так же как и по всей стране, молодежь стремилась на освоение "целины". Историки эту идею выразили в лозунге "Знания в народ!", соотнося себя в какой-то степени с народовольцами.

Клич брошен! Но когда надо было его осуществлять, то добровольцев оказалось немного. А что же Володя Дмитренко? Поехал сам в Челябинское Облоно "добывать" работу. И нашел. Школа в поселке шахты № 205 в 25 км от небольшого в то время уральского городка Копейска. А ведь молодой историк мог и не ехать, потому что на пятом курсе был секретарем комсомольской организации и его приглашали работать в один из столичных райкомов комсомола. Он отказался.

Ехал уже с женой, тоже истфаковкой Таней Пальмовой. Провожал семью Дмитренко почти весь курс. Основной багаж составляли книги, репродукции картин Третьяковки. Добраться от железной дороги до места работы можно было только на "коробочке" – грузовике с деревянным ящиком в кузове. Получили пустую комнату и Володя сам ее обустроил – мастерил шкафы, полки, столы, даже топчаны вместо кроватей. Было очень трудно. Появилась первая дочка, семья жила на очень скромную учительскую зарплату молодого отца.

Шахта № 205 в те годы – это место, где жили и раскулаченные в 30-е годы украинцы, русские, и репрессированные позже народы: немцы, волжские булгары, крымские татары. Многие ютились в землянках. Выехать на учебу в Челябинск дети сосланных родителей смогли только в 1956 году, после рассекречивания, когда сняли, как говорили там.., "колючую проволоку".

Надо было видеть, с каким азартом взялся за работу молодой, энергичный классный руководитель 10 класса школы №14 – яркие уроки, исторический кружок, проведение больших праздничных концертов художественной самодеятельности, турпоходы. Уже тогда он почувствовал в себе "педагогическую жилку", так полно раскрывшуюся в более зрелые годы. В служебной характеристике, подписанной директором школы, говорилось о том, какие интересные и содержательные уроки вел Владимир Петрович, проявлял творческую инициативу, искал новые приемы и методы в работе. А в немногие свободные часы ездил в Челябинск, в областной архив, собирал материалы по теме "Нэп на Урале".

Два года сделали его не просто и не только любимым учителем. У многих учеников он оставил ярчайший след на всю жизнь. На третьем году после его смерти пришло письмо из Запорожья с запоздалым соболезнованием от матери его бывшей ученицы. Эта восьмидесятилетняя женщина, горюя о преждевременной смерти Владимира Петровича, вспоминает школьные праздники, на которые приглашались и родители (для шахты №205 школа была светочем в полном смысле этого слова), вспоминает, как она танцевала вальс с Владимиром Петровичем – "как легко было с ним кружиться".

В августе 1958 года В.П.Дмитренко поступил на работу в Институт истории Академии наук СССР (ныне Институт российской истории РАН) младшим научным сотрудником в сектор по написанию многотомной истории СССР, которым тогда руководил будущий академик М.П.Ким. Начинал с "азов" – сбора архивных документов, составления библиографии, считки и выверки рукописей коллективных трудов, бригадирской работы над VIII томом многотомной "Истории СССР". Это была хорошая школа. Отвечая незадолго до кончины на одну из анкет, В.П.Дмитренко назвал своими самыми любимыми и уважаемыми учителями в науке Э.Б.Генкину, Ю.А.Полякова, В.М.Селунскую. Уже в те годы старшие коллеги отмечали, что это "вдумчивый, широкого диапазона исследователь", отличающийся самостоятельностью суждений.

Владимир Петрович в Институте истории быстро завоевал уважение коллег. О начале его работы в Институте рассказывает академик Ю.А.Поляков: "Владимир Петрович обладал научной самостоятельностью, собственным видением исторического процесса, умением давать оригинальные, а не заимствованные оценки явлениям и событиям. Добавим к этому твердость в отстаивании своих взглядов, и мы получим совокупность качеств, без которой не может быть крупного ученого. Все эти качества проявились у Владимира Петровича с первых шагов в науке. Придя в Институт истории, он стал работать в большом и сильном коллективе авторов и редакторов VIII тома Истории СССР, посвященном 1921 -1932годам. Над томом в качестве авторов и редакторов трудились такие маститые ученые, как А.А.Воронецкая, Э.Б.Генкина, Р.П.Дадыкин, В.П.Данилов, А.Е.Иоффе, М.П.Ким, В.М.Курицын, А.А.Матюгин, В.И.Попов, С.И.Якубовская. А Дмитренко был всего лишь младшим научным сотрудником без степени – "эмэнэсом". Но он смотрел без всякой опаски на звания и авторитеты, смело выступал с критическими замечаниями по авторским текстам, давал дельные советы, высказывал соображения концепционного порядка. Не всегда я, как редактор тома, соглашался с его суждениями, но, как и большинство коллег, высоко оценивал логичность и доказательность высказываемых взглядов, эрудицию, искреннюю заинтересованность в общем деле (а не стремление "показать себя", "выдвинуться", как это часто бывает у молодых научных работников) и, главное, повторю, – самостоятельность научного мышления.

При этом у Владимира Петровича не было ни капли зазнайства. Он работал добросовестно, упорно, показывая пример трудолюбия и чувства ответственности – касалось ли это проверки цитат и вычитки верстки или собственной авторской работы. Активно участвуя в подготовке VIII тома, Дмитренко начал и успешно завершил написание кандидатской диссертации. Он вырастал, как историк, на глазах, превращаясь из "эмэнэса" в серьезного ученого.

В предисловии к VIII тому отмечено его участие не только в качестве бригадира, но и как автора и редактора ряда разделов. VIII том увидел свет в конце 1967 года. А в начале того же года Владимир Петрович защитил кандидатскую диссертацию".

Дадим слово, пришедшей в Институт одновременно с В.П.Дмитренко, Галине Яковлевне Тарле: "За десятилетия совместной работы (на первых порах во время считки тысяч страниц далеко не всегда эпохальных трудов контакт был особенно тесным) вплоть до последнего времени, когда Владимир Петрович, пройдя все ступеньки научной иерархии, стал признанным ученым, одновременно и организатором науки, он открывался разными гранями своего характера, свойствами натуры.

В первые годы работы в Институте после нескольких лет преподавания в школе, он как губка впитывал информацию, знания, методики научной работы. Его кругозор расширялся стремительно. Все время, остававшееся от рутинной работы "вспомогательного" сотрудника он отдавал своей научной работе. Самостоятельно, но под опекой Ю.А.Полякова и Э.Б Генкиной работал в архивах, осваивая горы документов, анализ которых постепенно подводил его к широким научным обобщениям и свежим идеям".

В Институте В.П.Дмитренко проработал до конца своих дней, без малого сорок лет. Он прошел все ступеньки – от младшего научного сотрудника до ведущего, а затем главного научного сотрудника Института, от Ученого секретаря сектора до заместителя директора Института по научной работе и руководителя Центра "Россия, СССР в истории XX века". В 1967 году он защитил кандидатскую, а в 1983 году – докторскую диссертацию, в 1985 году стал профессором. В общем, достаточно простая, хотя и очень емкая биография.

Но есть еще одна плоскость человеческого существования, которая показывает реальный масштаб личности – мир научного и духовного творчества, мир духовной и умственной жизни человека, воплощенный в его книгах, статьях, в отношениях с окружающими людьми. Владимир Петрович любил историю – для него наука, действующая под покровительством музы Клио, всегда писалась с большой буквы. "Исторические гены" отца перешли к детям. И совсем не случайно обе дочери Владимира Петровича стали историками, кандидатами исторических наук.

Процитируем самого Владимира Петровича: "Слагаемых понятия ученый, вероятно, много... Но должно быть одно обязательное, непременное, не принадлежащее ни исторической, ни какой-либо другой науке и в то же время, принадлежащее всем профессиям. Это преданность своему делу, безграничная любовь к нему. Лишь эта грань отделяет ремесленника от мастера, делает труд одухотворенным. Лишь наличие этой черты дает возможность с полным основанием говорить о человеке, занимающемся научной работой, как о подлинном ученом".

Эти слова взяты из статьи Владимира Петровича, посвященной памяти одного из его любимых учителей Эсфири Борисовны Генкиной. Они в полной мере относятся и к самому автору.

В.П.Дмитренко считал необходимым изучение истории, обращение к прошлому не ради праздного любопытства, а в силу необходимости лучше познать современность, суметь заглянуть в будущее. В одной из работ он предупреждал об опасности спекуляции на историческом прошлом, об искажении сложившихся за многие годы исторических традиций, исторического наследия. А как эмоционально воспринимал он саму историческую науку! "Свойство этой науки, предстающей всегда перед нами зримой, осязаемой, волнующей своими неповторимыми коллизиями, заставляющей сравнивать, домысливать, быть незримым участником былого!" Или еще. Звучит как афоризм: "История всегда политична, политика исторична. Выводы науки и сознание народное должны быть в единстве!... Правдивость – категория не из арсенала науки, но она выступает высшей оценкой и похвалой, т.к. выражает общественное признание заслуг ученых".

Как работал Дмитренко?

Он работал неистово, увлеченно, отличался неимоверной тщательностью в изучении фактического материала, дотошностью и точностью в деталях, широтой и масштабностью выводов и обобщений. Он обладал редким даром целостного, концептуального видения исторических событий, что часто позволяло ему делать выводы-прогнозы. Как отмечал академик П.В.Волобуев, Владимир Петрович был своеобразным "генератором идей".

Делится мыслями о В.П.Дмитренко Нина Львовна Рогалина: "Я познакомилась с ним в конце 60-х годов, будучи аспиранткой. Владимир Петрович, тогда молодой, талантливый и уже известный как ведущий специалист по истории и теории новой экономической политики, инициировал научные собрания и конференции, характерные достаточно редко тогда встречавшимися свободными дискуссиями. Уже тогда привлекали его широкая эрудиция, высокая требовательность к себе. Он был убедительным примером служения науке, хотелось ему соответствовать и подражать. Это чувство нарастало и в дальнейшем, на протяжении последующих лет, когда Владимир Петрович упорно продолжал развивать проблематику 20-х годов, углубляя концепцию советского общества в целом.

Владимир Петрович постоянно искал новые, молодые силы, как в центре, так и на периферии, стремясь организовать демократическое сообщество единомышленников, способных думать и спорить. Он всегда был предельно внимателен к собеседнику, умел слушать и слышать. Ему самому было важно "прокатать" собственные идеи и услышать в ответ не восторг и дифирамбы, а критику и контраргументы. Это – свойство большого ученого, не перестававшего учиться.

И еще меня всегда привлекала не конъюнктурная, а сущностная природа его мышления. Когда в эйфории перестройки многие наши коллеги развивали идеи социализма с человеческим лицом, он четко и внятно сказал: "Эта система создана В.И. Лениным, а не Сталиным и не в ходе "великого перелома", а еще в ходе гражданской войны".

Владимир Петрович был настоящим обществоведом, упорно вырабатывающим целостную концепцию, способную логично и органически соединить различные этапы советской истории. Он понимал, что номенклатурный капитализм, расцветший пышным цветом в середине 90-х годов – это не зигзаг истории, а тем более не результат заговора враждебных социализму сил. Это – тяжелая и закономерная расплата за пассивность и конформизм общества, оказавшегося не готовым к современному вызову времени.

Он переживал каждый день нашей истории как свой собственный и всегда находил мужество говорить нам правду о нас. Это ценное свойство гражданина, при котором только и может состояться специалист. И, главное, он был не "маниловским мечтателем", а деятельным ученым, стремившимся воплотить по мере сил свои идеалы-идеи. И еще важно: он умел взять на себя ответственность в этих своих начинаниях".

Все, что происходило вокруг, все экономические и политические коллизии не просто волновали ученого, они будили мысль, заставляли его думать и делать выводы, на все он имел свою собственную точку зрения. "Большим удовольствием было обсуждать с Владимиром Петровичем общественные, политические вопросы, – замечает Леокадия Михайловна Дробижева, – У него, как правило, было свое мнение, чаще всего основанное на исторических сопоставлениях. Он представлял и отстаивал это мнение, но никогда не "давил", умел выслушать все сомнения партнера.

В конце 80-х и в 90-е годы каждый из нас не раз переживал душевные кризисы, выстраивая свое видение происходящих событий. При обсуждении "ходов лидеров" и формирующегося общественного мнения у Володи было два подхода: он всегда искал исторические аналогии, как правило, из отечественного опыта и рассуждал о возможных последствиях принятых решений.

Особенно интересными были, конечно, его оценки экономической трансформации. Он не чернил прошлое, наоборот, объяснял многое в пережитом нами доперестроечном времени объективной необходимостью. И в то же самое время часто говорил о возможностях частной инициативы, которая недоиспользовалась прежде, но инициативы не безбрежной, а регулируемой законом и, как он говорил, "контролируемой государством". Причем говорил он об этом тогда, когда общественность еще не осознавала. Его прозорливость во многом объяснялась и аналитическим складом ума, и несомненной интуицией".

Послушаем самого близкого человека – Татьяну Алексеевну Дмитренко: "Постоянная работа мысли – уникальная, ярчайшая черта Володи. Ночь. Рядом всегда ручка и бумага. "Удивительно, но ночью часто приходят оригинальные мысли", – любил он повторять".

Каким Владимир Петрович был руководителем Центра "Россия, СССР в истории XX века", как строил свои отношения с коллегами? Он был предельно сдержанным и немногословным. Г.Я. Тарле очень точно определила, что он умеет "художественно молчать". В высказываниях своих суждений был всегда нетороплив. Может быть, поэтому он умел слушать и слышать собеседников. Всегда поражало – как он успевал, и заниматься наукой, и вести огромную организаторскую работу, и регулярно проводить заседания Центра, и читать (обязательно!) все рукописи монографий и диссертаций сотрудников, аспирантов и докторантов. И не просто читать, а глубоко вникать в самые разные исторические сюжеты, высказывать многие ценные и очень полезные замечания и предложения, генерировать новые идеи, поддерживать творческие, подчас мучительные поиски коллег. Он не был мягким и добреньким, часто его замечания звучали очень сурово и нелицеприятно, но всегда были аргументированы по – существу и отличались уважительным отношением к объекту критики. Работать с Владимиром Петровичем было нелегко, потому что, ставя очень высокую планку перед собой, он стремился к тому же и в коллективе. Часто, наметив новые проблемы, высказав новые идеи в научных докладах, он приходил усталым в свой кабинет и сразу же старался выяснить: все ли понятно, нет ли перехлестов, все ли мысли выражены достаточно убедительно и доказательно?

При своей огромной занятости Владимир Петрович никогда не жалел времени на беседы с сотрудниками, особенно молодыми исследователями, на выявление их научного потенциала, на поиски наиболее интересных и перспективных направлений анализа исторического материала. Он умел внушить уверенность и зажечь стремление к дальнейшей, более углубленной работе.

Одним из таких молодых ученых был Игорь Борисович Орлов: "Когда уходит из жизни крупный ученый, невольно на первый план выдвигается его научное наследие. Но вместе с этим уходит в тень то человеческое начало, которое определяет жизненные вехи любого ученого. Много ли могут рассказать о человеке скупые строчки некролога? Поэтому так возрастает значение воспоминаний, из которых по крупицам воссоздается человеческая личность во всем ее многообразии.

Первая моя очная встреча с В.П.Дмитренко состоялась весной 1994 года, когда я, аспирант-заочник Института российской истории, приехал в Москву для обсуждения кандидатской диссертации на секторе, которым руководил Владимир Петрович. До этого, бывая в Институте наездами, я мог слушать его выступления на тех или иных научных форумах. В этот приезд мой научный руководитель профессор В.С.Лельчук привел меня в кабинет заместителя директора, представил меня и, сославшись на какие-то неотложные дела, исчез. Я остался один на один с ученым, труды которого штудировал совсем недавно на студенческой скамье. Можно понять мое состояние, тем более когда "палочка-выручалочка" в лице научного руководителя отсутствовала. Я судорожно мял в руках обложку только что вышедшей первой моей монографии, которую принес в подарок, и одновременно пытался найти слова. Сейчас, спустя пять лет после этой встречи, я не помню точно, о чем мы говорили. Именно мы, так как я неожиданно обнаружил, что включился в беседу на разные темы. Как-то само собой разговор перешел на мои научные планы после защиты кандидатской диссертации, на перспективы дальнейшей работы. Я вышел из кабинета с чувством внутреннего спокойствия и уверенности в своих силах, которое сумел мне передать Владимир Петрович. Потом были и другие встречи, но это первое знакомство я помню до сих пор, и именно оно всплывает в памяти, когда я думаю о том, что такое быть настоящим Ученым и настоящим Человеком".

Круг научных интересов Владимира Петровича был необычайно широк, его выводы по многим фундаментальным проблемам истории XX века прочно вошли в отечественную историографию, не потеряв своего значения и поныне.

Владимир Петрович Дмитренко как ученый успел сделать очень много. Даже простой количественный перечень его работ впечатляет – более 180 научных трудов, 9 индивидуальных и написанных в соавторстве монографий, брошюры, статьи в научных журналах и популярных изданиях общим объемом свыше 250 печатных листов. Он легко и хорошо писал не только серьезные исследования, но и популярные статьи, образно и доходчиво излагая самые сложные проблемы. Около 20 его работ переведены на английский, французский, португальский, чешский, польский и другие языки.

Серьезный научный резонан