Реферат: Бабушка и дедушка

БАБУШКА И ДЕДУШКА. Родители отца или матери. В русском быту Б. и Д. занимали положение «старших родителей». В боль­шинстве семей они пользовались уважением, к их мнению прислушивались, считали, что они, несмотря на физическую слабость, являются хорошими помощниками. «Баба, бабуш­ка, золотая сударушка! Бога молишь, хлебцем кормишь, дом бережешь, добро стережешь» — говорит русская по­словица.
Старики жили обычно в семье младшего сына, помогая по мере сил по хозяйству и присматривая за детьми. Бабушка начинала заботиться о ребенке сразу же после его рождения, особенно если в семье имелось много детей, а мать постоян­но была занята работой. Она нянчила младенца: пеленала его, укачивала, пела колыбельные песни, играла, напевая потя­гушки и пестушки, учила ходить, говорить. Присматривала за подросшими внуками: следила, чтобы они были накормлены, одеты, здоровы, не убегали далеко от дома, рассказывала им сказки, обучала девочек прясть, вышивать, вязать, играть в куклы. Все это она делала значительно лучше, чем старшая сестра, выступавшая в роли пестуньи (см. Пестунья) при от­сутствии бабушки. Дед маленькими детьми занимался редко, возлагая это полностью на свою жену. Обычно его роль за­ключалась в изготовлении игрушек: лошадок, тележек, топо­риков, кукольной посуды.
По мере взросления детей на Б. и Д. возлагалась обя­занность приобщения их к духовному миру взрослых. Это объяснялось тем, что старики в традиционном обществе были главными хранителями информации о прошлом, носителями знаний и опыта. Считалось, что они обладают мудростью, прозорливостью, чувством справедливости и способностью направить развитие детей в нужном для семьи и общества направлении. Б. и Д. передавали внукам свои знания истори­ческого прошлого, мифы, предания, легенды, сказки, создан­ные многими поколениями предков. В рассказах о прошлом звучала тема любви к отчизне, прославлялись подвиги бога­тырей и героев, защищавших родную сторону от врага, вы­сказывалось сочувствие к ее бедам, говорилось о необходи­мости быть верным обычаям своего народа. В сказках нахо­дили отражение представления русского народа о добре и зле, верности и чести, любви и ненависти. Все это мало напоминало школьный урок, который необходимо выучить и запомнить, чтобы потом рассказать учителю. Это был просто рассказ бабушки или дедушки, которые много знают, потому что долго жили и много повидали, но запоминался он надолго, если не навсегда.
Б. и Д. были первыми людьми, которые учили детей мо­литвам, ходили с ними по воскресеньям и праздникам в цер­ковь, читали им (если были грамотными сами) Евангелие, жития святых, рассказывали о чудесах, которые совершали святые угодники, обучали духовным стихам, церковному пению, чтению по псалтыри. Одновременно с этим шла пе­редача и древних верований, истоки которых были еще в языческой Руси. Они пересказывали своим внукам мифы о сотворении мира и человека, о матери-сырой земле, непо­бедимом солнце, звездах и месяце, о нечистой-неведомой силе, готовой испортить человеку жизнь. Б. и Д. обучали своих внуков разным магическим приемам, позволявшим защититься от лешего в лесу, водяного в озере, от дьявола, бесов и колдунов.
Отношения Б. и Д. с внуками, младшими и старшими, были достаточно близкими и теплыми. В то время как мать и отец проявляли к детям строгость, старались им «не давать много воли», наказывали за провинности, Б. и Д. обычно были ласковы и заботливы по отношению к внукам, закры­вали глаза на их шалости и проказы, прощали мелкие про­ступки, утешали в горестях. В дальнейшем, даже став взрос­лыми, внуки видели в бабушке или дедушке поверенных своих тайн и утешителей.
Литература:
1. Адоньева С. Б. О ритуальной функции женщины в русской традиции // Живая старина. № 1 (17). 1998; 2. Бернштам Т. А. Молодежь в обрядовой жизни русской общины XIX — начала XX в.: Половозрастной аспект традиционной культуры. Л., 1988; 3. Вино­градов Г. С. «Страна детей»: Избр. труды по этнографии детства. СПб., 1998; 4. Григорьев В. М. Семейно-общинные основы народ­ной педагогики игры // Мир детства и традиционная культура / Сб. науч. трудов и материалов. Вып. 2. М., 1996; 5. Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. М.( 1986; 6. Миненко Н. А. Старики в русской крестьянской общине Западной Сибири XVIII — первой половины XIX в. // Куль­турно-бытовые процессы у русских Сибири XVIII — начала XIX в. Новосибирск, 1985; 7. Миненко Н. А. Культура русских крестьян Зауралья XVIII — первой половины XIX в. М., 1991; 8. Шангина И. И.
Русский народ. Будни и праздники: Энциклопедия. СПб., 2003; 9. Шангина И. И. Русские дети и их игры. СПб., 2000.
Е. Федорова, И. Шангина


«БАШНИ». Зимняя командная спортивная игра, проходившая на ули­це; один из вариантов игры в войну (см. Игры мальчиков) с возведением снежных крепостей.
В игре участвовали две команды, в состав которых могли входить как мальчики, так и девочки или только мальчики разного возраста. Партии комплектовали так, чтобы они осо­бо не отличались друг от друга по возрасту и полу. Играли обычно после обильного снегопада, когда только что выпав­ший снег слегка сыроват и легко слипается.
Для подготовки к игре все участники скатывали из снега комки разной величины и лепили снежки. Каждая из партий сооружала из снежных комов стену. Такие снежные стены и называли «Б.». Самые крупные комья из снега плотно состав­ляли в одну линию. Сверху на них устанавливали второй ряд комов размером поменьше и так далее, пока высота стены не превышала роста участников игры. «Б.» строили друг против друга, они служили укреплением и защищали игроков противо­борствующих команд; здесь же, за стеной, складывали снежки, которые использовали в качестве метательного оружия.
Цель игры — разбить снежками «Б.» противника или взять «в плен» игроков другой команды, то есть вывести их из игры. По правилам игры «стрелять» разрешалось из-за «Б.» или с открытого поля между двух укреплений, последнее считалось проявлением отваги и ловкости, так как в этом пространстве захватить игрока было легче, особенно если он близко подошел к «Б.» противника. Игрок выбывал из игры в двух случаях: когда его «брали в плен» бойцы другой команды, то есть хватали и уводили за свою «Б.», или когда игрок падал — он считался раненым.
Спортивные навыки, приобретаемые в игре «Б», могли быть использованы в обрядовой игре «взятие снежного го­родка», которая проводилась в последний день Масленицы. В ходе игры возводилась обычно одна крепость, при этом за­дачей одной команды была защита крепости, а другая пред­ставляла атакующую сторону. В ряде мест в этой игре участ­вовали исключительно взрослые мужчины и парни. Иногда в ней участвовали и дети, но, как правило, отдельно от взрос­лых. В Тульской, Пензенской и Симбирской губ. сначала кре­пость брали подростки, а после них уже мужики и парни. Предварительное взятие крепости подростками практикова­лось и у оренбургских казаков, однако здесь возводилось две крепости: одна для подростков, другая — для взрослых каза­ков. На Верхней Оби, наоборот, дети вступали в игру после взрослых. Отрядам мальчиков и подростков поручали окон­чательно разрушить и уничтожить снежные руины крепости, сначала возведенной, а затем взятой взрослыми.
Литература:
1. Горбунов Б. В. Традиционные народные военно-спортивные игры как элемент перехода из одной возрастной группы в другую у восточных славян // Мир детства и традиционная культура. Вып. 2., М., 1996; 2. Игры народов СССР / Сб. материалов, Сост. В. Н. Все-володский-Гернгросс, В. С. Ковалева, Е. С. Степанова. М.; Л. 1933; 3. Покровский Е. А. Детские игры, преимущественно русские. СПб, 1994; 4. Соснина Н. И. Взятие снежного городка / Русский праздник. Иллюстрированная энциклопедия. СПб, 2000; 5. Шангина И. И. Рус­ские дети и их игры. СПб., 1999.
Т. Зимина


^ БОРОНОВОЛОК (БОРНОВОЛОК). В земледельческих районах возраст­ное определение подростка 8—10 лет, хозяйственной обязан­ностью которого являлось боронование пашни после пахоты и сева.
Привлечение мальчиков к работе на земле было одним из наиболее важных моментов в передаче трудовых навыков, необходимых ддя самостоятельной жизни. Не овладев ими, подросток не смог бы стать полноправным членом дере­венского сообщества. В русской традиции занятие земле­пашеством воспринималось как основа полноценного муж­ского статуса. Обработка земли была одной из важнейших обязанностей хозяина, так как входила в круг деятельности, направленной на прокормление семьи. В этом качестве она являлась не только хозяйственно необходимым, но и сакра-лизированным занятием. Земледельческий труд предопре­делял в крестьянине доброго христианина (происхождение слова «крестьянин» от «христианин»), напротив, неземледель­ческая сфера наделяла крестьянина маргинальными свойст­вами, указывала на связь с потусторонним миром, как это было, например, в случае с пастухом.
Становясь с 6—7 лет помощником отца, мальчик участво­вал во всех его работах. Сначала при унавоживании: отец привозил навоз и раскидывал его большими кучами, сын рас­таскивал его по всему полю, а затем во время пахоты следил, чтобы комья земли и навоза не затрудняли работу плуга и не засыпали борозду. Кое-где образованное от этой работы на­именование «навощик» закрепилось в качестве возрастного. Затем участвовал в бороновании: с 7—9 лет отец поручал сыну заборанивание поля после пахоты (в этой роли могли выступать и девочки, если сыновей в семье не было). Маль­чик вел запряженную в борону лошадь под уздцы или ехал на ней верхом. Считалось, что малолетний Б. для лошади выгоднее, так как его возить легче, а для взрослого водить лошадь целый день в поводу тяжелее всякой работы. Поэто­му хозяева, не имевшие детей, нанимали Б. — мальчика или девочку — со стороны за значительную плату, до трех руб­лей серебром. Если земля была комковатой, отец усаживал сына поверх бороны, чтобы сделать ее тяжелее, а сам вел лошадь. К 10—12 годам мальчик-Б. брал на себя все заботы по боронованию поля, сам запрягал и распрягал лошадь. В Шадринском у. Пермской губ. семи-восьмилетний ребенок управлял лошадью и при распашке.
Повсеместно мальчик 8—10 лет вместе с отцом сгребал сено, участвовал в уборке хлебов и насаживал снопы на овин. В последнем случае мальчуган отправлялся с отцом «сушить овин» поздно ночью. По крутому бревну с выруб­ленными ступеньками мальчик спускался в овинную яму и раскладывал на дне ее костер. В его обязанности входило подкидывать дрова, поправлять очаг и следить, чтобы искры не приставали к потолку и колосникам. Для того чтобы га­сить тлеющие искры, рядом с ним ставилась шайка воды с веником на длинной палке. После того, как зерно было высушено, мальчика привлекали к участию в молотьбе. При этом отец часто изготавливал для него специально по росту цеп.
Зимой в обязанности Б. входило наколоть дров, убрать снег, наносить воды, корма скоту. Десяти-двенадцатилетние мальчики должны были уже уметь починить, да и сплести самостоятельно рабочую обувь — лапти из лыка или берес­ты, шоптаники из веревок (они изготавливали и веревки — пряли отрепи, оставшиеся от выделки волокна). С 12 лет Б. могли отдать в пастушки или в подпаски.
С 11—13 лет отец приучал мальчика к пахоте. «За недосу­гом» он редко объяснял сыну, как нужно пахать, да в этом и не было особой необходимости, поскольку тот сам, следуя за отцом неотступно, перенимал все необходимые приемы. Отец доверял сыну провести пару борозд или предоставлял воз­можность потренироваться, выделив для самостоятельной обработки небольшой участок пашни. Подросток осваивал пахоту обычно к 14—15 годам — на пороге совершеннолетия, при этом в некоторых местах менялось и его возрастное наименование: Б. начинали называть «пахолок» («паорок», «подорок»). С этого же возраста приучали косить.
К 15 годам подросток перенимал все хозяйственные навы­ки, считался пригодным ко всякой работе, и если нанимался в работники, получал плату, равную взрослой. Он становил­ся правой рукой отца, заменял его в отлучках и болезнях. В промысловых районах взрослые сыновья брали на себя все весенние полевые работы. Пока отец был на промысле, под­росток самостоятельно вспахивал и боронил участок, а затем отправлялся на помощь к отцу.
Литература:
1. Бернштам Т. А. Молодежь в обрядовой жизни русской общи­ны XIX — начала XX в. Л., 1988; 2. Миненко Н. А. Культура русских крестьян Зауралья. XVIII — первая половина XIX в. М., 1991; 3. Не-крылова А. Ф., Головин В. В. Роль отца в традиционной народной педагогике // Мир детства и традиционная культура. М., 1995; 4. Трушкова И. Ю. Этнопедагогика в культуре старообрядцев вят­ского региона // Старообрядческий мир Волго-Камья. Пермь, 2001; 5. Чарушин А. А. Воспитание детей у народа (отрочество и юность) // Известия Архангельского общества изучения Русского Севера. Архангельск, 1917. № 5; 6. Архив РЭМ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 171, 215, 416, 1344, 1350, 1386, 1471, 1514.
В. Холодная


БРАТ. Каждый из сыновей в отношении к другим детям этих же родителей.
В русской традиции Б. считался представителем своей семьи, помощником и заместителем отца. Это стало основой для взаимоотношений между Б. и остальными членами семьи. В народе высшее понимание таких отношений возводилось к религиозно-нравственным идеалам, недаром говорили: «Лю­бовь братская — союз христианский».
В обыденной жизни отношения между Б., как правило, базировались на взаимопомощи и поддержке, моральной и материальной. Пословица гласит: «Брат за брата пуще ка­менных стен». Принцип «брат за брата» побуждал старшего защищать младшего и наказывать его обидчиков, участвовать также в его трудовом воспитании, опекать. Младший Б. ока­зывал старшему существенную помощь в делах (неслучайно власть в неразделенных семьях хозяин предпочитал переда­вать не старшему сыну, а своему младшему Б.).
Положение старшего Б. в семье было особым. Родственни­ки знали, что в определенных обстоятельствах ему придется взять на себя функции отца, хозяина. После смерти родите­лей нередко именно старший Б. принимал на себя руковод­ство всем двором. Главным в доме, с разрешения общинного правления, старший Б. мог стать и при живых родителях, если те сами не справлялись с хозяйством. В этом случае он отвечал перед общиной за уплату двором податей, определял судьбу общего имущества при семейном разделе, растил младших ребят («Мы за браткой поднимались» — так могли сказать младшие). Старшие Б. способствовали полноценной социализации младших — служили посредниками между ними и взрослым миром. Например, не только отец, но и старший Б. снабжал младших Б. и сестер первым личным игрушечным «инструментом»: молоточком, пилой, прялочкой. В семье благодаря старшим детям «мелочь» получала полное социально-культурное «образование». Тому, что делать мож­но и нужно, малолетние ребята могли научиться у взрослых членов семьи, как правило, у родителей. Старшие братья зна­комили младших с тем, что делать нельзя. Например, лет с четырех они учили их драться и ругаться «по-взрослому», несмотря на то, что родители это делать запрещали.
Братские отношения не всегда соответствовали народному нравственному идеалу. В некоторых случаях они становились враждебными, как в пословице — «брат на брата пуще супо­стата». Сосуществование нескольких «однотипных элемен­тов», которыми являлись Б. в замкнутой системе семьи, уже само по себе делало их конкурентами по отношению друг к другу; «сын отца умнее — радость, а брат брата умнее — зависть», говорили в народе. Особенно портились отношения в случаях, когда сталкивались материальные интересы Б., например если дело касалось наследования или решались имущественные вопросы при семейном разделе. В братских неразделенных семьях рекрутскую повинность несли не дети главы двора, а его младшие Б. и их сыновья — это также могло вызвать обиды. К раздору приводили взаимные при­тязания относительно сроков женитьбы, выбора невесты и многочисленных преимуществ в положении парня-жениха. Чтобы избежать подобных неприятностей, русское обычное право (народная правовая система) предусматривало соблю­дение принципа старшинства в этих вопросах. Так, младший Б. не мог считаться полноправным участником хоровода, если там находился старший брат-жених; его сознательно не оде­вали «с шиком», не предоставляли такой свободы, как стар­шему Б. Жениться первым младшему Б. также не полагалось (конечно, встречались исключения из правил). Принцип стар­шинства соблюдался и при передаче статуса хозяина семьи от отца к сыновьям.
По законам обычного права создавшие собственные семьи и отделившиеся Б. порывали с родственниками и друг с другом материальные отношения. Но если один из Б. умирал, остальным надлежало выплачивать его долги (если они были сделаны за время совместного проживания в одной семье). Взрослые Б., ведущие самостоятельные хозяйства, иногда обязывались оказывать материальную помощь родителям «в прокормление» своих малолетних Б. и сестер.
Отношение Б. к сестре носило иной характер. Он защи­щал ее честное имя в молодежной среде, вступал в драку, если того требовали обстоятельства. Мнение старшего Б. играло большую роль в вопросах, касающихся выбора жениха и сроков замужества сестры-сироты, когда Б. факти­чески заменял ей отца: в его обязанности входило вырастить ее, обеспечить приданым, выдать замуж.
После смерти родителей или в случае их недееспособ­ности Б. должен был материально обеспечить овдовевшую сестру или сестру-вековуху. Пока сестра была в составе неразделенной семьи, Б. обязывался кормить и содержать ее. Если сестра желала жить самостоятельно, Б. полагалось наделить ее необходимым для существования минимумом имущества, не включающим, однако, долей общесемейного хозяйственного комплекса (полевых угодий, общего дома, дворовых сооружений и др.). Как правило, обходились по­стройкой отдельного скромного жилища, правом пользования частью огорода и единовременным выделением части зерно­вого запаса либо денежной компенсацией.
Сущность братско-сестринских отношений нашла выраже­ние в русском свадебном обряде, где Б. невесты выступал представителем ее рода. Он вместе с родственниками невесты отвозил жениху приданое, провожал ее к венчанию, участвовал в девичнике и других обрядовых действиях.
Дети, имевшие общих родителей, назывались родными, кровными, полнородными Б. и сестрами. Среди них братские и братско-сестринские отношения были выражены наиболее полно. В русском традиционном обществе Б. считали и тех, кто не состоял с остальными в прямом и кровном родстве. Так, однородными Б. назывались дети одного отца и разных матерей, одноутробными — одной матери и разных отцов, сводными — не имевшие общих родителей. Дети, состоящие в двух- и трехпоколенном родстве, приходились друг Apyrv соответственно двуродными (сродными) и троюродными (внучатными) Б. и сестрами. Ребенок, рожденный родителями до венчания и «признанный» (принятый в семью), считался по отношению к остальным детям привенчанным. Сын кор­милицы и тот, кого она вскормила, назывались молочными Б. Сын крестного отца и крестник, находясь в духовном родст­ве, являлись друг для друга Б. крестными. Между Б. и сест­рой, находящимися в кровном, духовном, ритуальном родст­ве, существовал строгий запрет на брачные отношения, его нарушение в народных представлениях считалось страшным грехом.
Литература:
1. Александров В. А. Обычное право крепостной деревни России. XVIII — начало XIX в. М., 1984; 2. Громыко М. М. Мир русской деревни. М., 1991; 3. Русские. М., 1997; 4. Славянские древности. Этнолингвистический словарь: В 5 т. М., 1995. Т. 1; 1997. Т. 2.
Е. Федорова


^ ВНУТРИСЕМЕИНОЕ ИМЯ. Помимо официального имянаречения, про­исходившего во время обряда крещения, ребенку вскоре после рождения давали В. и.-прозвание. У русских обычай двойных имен существовал до XVII в.
По типу образования внутрисемейные прозвища соотно­сятся с древнерусскими дохристианскими именами: в их основе лежит то или иное качество ребенка, особенность рождения или поведения и т. п.
В одном из принципов называния использовалась очеред­ность появления детей: Первак или Первой, Вторак или Второй, Третьяк, Четвертуня, Пятой, Шесток, Девятко, Десятой. В име­нах такого рода, образованных из порядковых числительных или от слов (обозначающих числа) с помощью разных суф­фиксов, представлен весь числовой ряд — от 1 до 10. От этих имен ведут свое начало многие современные фамилии: Первак, Третьяк и Третьяков, Шестаков, Семаков и подобные.
Широко были распространены имена, данные по цвету волос и кожи: Черныш, Чернавка, Беляк, Белуха, Бурой и др. Нередко основой для имени служили такие внешние призна­ки ребенка, как рост, особенности телосложения: Беспалой, Вихорко, Голова, Губа, Долгой, Жмур, Заяц, Лобач, Малой, Малыш, Малюта, Мизин (маленький), Нос, Пузо, Толстой, Ушак, Ширяй и т. п.
Многие имена присваивались в связи с характером и по­ведением младенца: Бессон, Булгак (беспокойный), Гневаш, Добрыня, Забава, Злоба, Истома, Крик, Молчан, Неулыба, Смеяна, Смирной, Томило, Ярослав. В некоторых именах был отражен факт желательности или нежелательности ребенка, отношение к нему и другие обстоятельства: Богдан, Бажен, Голуба, Ждан, Любим, Любава, Милава, Найден, Неждан, Нечай, Поздей, Поспел, Хотен, Чаян и др. Ряд имен связывался со временем рождения ребенка: Вешняк, Зима, Мороз, Посник (Постник), Суббота, Сумарок.
Другой порядок имен содержал в себе негативные поня­тия, что, по народным представлениям, должно было спо­собствовать отвращению от ребенка нечистой силы, болезни, смерти: Горяин, Некрас, Нелюба, Немил, Неустрой, Нехоро­шей, Старой, Тугарин (от слова туга — «печаль»).
До момента крещения детей могли называть также имена­ми, которые соотносятся с обозначением иноэтничных сосе­дей русских: Карел, Козарин (от «хозарин»), Латыш, Татарин, Чудин.
Со временем В. и. зачастую сменялись прозвищами, дан­ными ребенку в его возрастной группе или в общине в це­лом по случаю, по характеру или другим параметрам.
Литература:
1. Суслова А. В., Суперанская А. В. О русских именах. Л., 1985.
Е. Мадлевская


^ ВОЖДЕНИЕ КОЛОСКА (ГОНЯТЬ КОЛОСОК). Один из молодежных обрядов весенне-летнего цикла, получивший распростране­ние в селах Владимирской губ. во время празднования Трои­цы, Вознесения, Семика, Духова дня, Петровского заговенья. Исполнителями ритуального действия являлись девушки и молодые замужние женщины, иногда на заключительном этапе к участию в нем допускались и молодые неженатые парни. Главным же действующим лицом была девочка-под­росток 9—11 лет, которую называли «колосок». Обычно для этого выбирали самую красивую девочку в деревне. Ее обря­жали в праздничную одежду, а на голову надевали венок, украшенный разноцветными лентами.
«Вождение колоска» совпадало по времени с моментом по­явления на полях первых всходов озимых посевов злаковых культур. Поэтому и все действия участников были связаны с движением, направленным в сторону засеянных полей. Девушки и женщины, участвовавшие в обрядовом шествии, выстраивались в две длинные шеренги вдоль дороги, идущей к посевам. Присутствующие объединялись наподобие своеоб­разной искусственной «дорожки». Для этого в одном случае девушки, стоящие напротив друг друга, брали в руки деревян­ную плашку, держа ее за концы. В другом — скрепляли руки в замок, крепко обхватывая кистями запястья. Празднично наряженную и украшенную девочку-«колосок» поднимали и ставили на перекладины или сплетенные руки последней из стоявших в колонне пар. Девочка осторожно переходила по деревянным брускам или соединенным рукам, придерживаясь руками за головы и плечи участников. По мере прохождения девочки пары расцепляли руки и быстро перебегали в начало шествия, где опять объединялись. Это позволяло хороводу сохранять постоянное поступательное движение вперед. Все участницы раскачивались, как бы имитируя этим волнообраз­ное движение колосьев на пашне. Ритуальное действие сопро­вождалось исполнением специально приуроченных к этому моменту песен: «Ходит колос по яри, по белояровой пше­нице...» и «Где девки шли, там рожь густа...».
Ходит колос по яри,
По белой белояровой пшенице.
Где парни шли, тут перина,
Где девки шли, тут и рожь густа,
Нажиниста, умолотиста.
Как из каждого из ста по четыреста,
Как из колосу осмина,
Из зерна-то коврига,
Из полузерна пирог,
Еще собинничек-семисаженничек.
«Гонявшие колосок» ни на минуту не останавливаясь, мед­ленно приближались к засеянному полю и вскоре достигали его. Девочка, находящаяся в этот момент на руках у первой пары, быстро спрыгивала в посевы и срывала обеими рука­ми верхушки стеблей. После этого она бегом возвращалась в деревню и разбрасывала колосья у стен церкви. В этот мо­мент остальные участницы бросали на край поля деревянные плашки или расцепляли руки. Они разворачивались и отправ­лялись в обратный путь. Сначала девушки становились в две шеренги лицами друг к другу и несколько раз плавно сходи­лись и расходились под хороводные песни. После этого они опять выстраивались попарно в затылок друг другу и брались за руки. Первая пара поднимала над головой зажатый в вы­тянутых руках красный поясок и начинала движение, задавая ему ритм и скорость. Последняя пара, расцепив руки, обега­ла двигавшуюся колонну (каждая из девушек со своей сто­роны) и, соединившись перед ее началом, принимала пояс из рук первой пары, становясь перед ней. Таким образом, воз­никал как бы постоянно двигавшийся ручеек девушек вдоль колонны, в результате чего происходила постепенная смена мест между находившимися в ее конце и начале. Хоровод на­чинал переливаться. Входившие в него девушки и молодые женщины опять начинали петь, но песня имела уже иное со­держание, чем те, что они исполняли на пути к полю, напри­мер: «Перевейся, яров хмель, на нашу сторонку...» (3, с. 194). Постепенно участницы возвращались в деревню.
Девочку-«колосок», вернувшуюся несколько ранее, тор­жественно переодевали. В это время все девушки старались захватить себе на счастье какое-либо из ее украшений, лен­ту или мелкую деталь костюма. Потом девушки уходили на поляну за околицу. Здесь к ним часто присоединялись моло­дые парни. Собравшись вместе, они начинали водить хоро­воды и петь песни.
Судя по тому, что обряд «В. к.» сохранился жителями ряда деревень Владимирской губ. почти в неизменном виде до середины XX в., а также по устойчивой и неизменной систе­ме его оформления, этот обряд, вероятно, может быть отне­сен к разряду древних традиционных коллективных общесла­вянских ритуальных действий — «хождения в жито». Смысл их заключался в необходимости проведать сохранность под­нявшейся растительности на засеянных злаковыми озимыми культурами полях. Именно в указанное время растения начи­нали идти в рост. На эту направленность указывает и тема­тика исполнявшихся участниками процессии песен. Всем участницам хоровода полагалось идти по земле босыми. Непосредственный контакт «с матушкой сырой землей» в крестьянском мировосприятии с древнейших времен считал­ся непременным условием успешного исполнения любого аграрного ритуального действия, направленного на увеличе­ние урожая. Эту же цель, вероятно, преследовало выполне­ние девушками постоянных волнообразных и перевивающих­ся движений, а также подбрасывание в воздух пояса.
Со временем возвращение в деревню главного действую­щего лица хоровода — девочки-«колоска» — приобретает определенную религиозную окраску, выразившуюся в раз­брасывании ею колосьев, сорванных на поле, под стенами церкви. В более раннем варианте обряда девочка раскиды­вает стебли ржи вдоль деревенской дороги.
Литература:
1. Агапкина Т. А. Мифологические основы славянского народно­го календаря. Весенне-летний цикл. М., 2002; 2. Виноградов Г. Дет­ский народный календарь // Сибирская живая старина. Иркутск, 1924. Вып. 2; 3. Громыко М. М. Весенний цикл русских традицион­ных развлечений молодежи // Культурно-бытовые процессы у рус­ских Сибири XVIII — начала XX в. Новосибирск, 1985; 4. Громы­ко М. М. Мир русской деревни. М., 1991; 5. Зимина Т. А. Вождение колоска // Русский праздник. СПб., 2001; 6. Минх А. П. Народные обычаи, обряды, суеверия и предрассудки Саратовской губернии, собранные в 1861—1888 гг. // Записки РГО по отд. этнографии. СПб., 1889, Т. 19. Вып. 2; 7. Пропп В. Я. Русские аграрные празд­ники (Опыт историко-этнографического исследования). СПб., 1995; 8. Харузина В. Н. Об участии детей в религиозно-обрядовой жизни // Этнографическое обозрение, 1911, № 1-2.
Н. Соснина


^ ВОСПРИЕМНИК И ВОСПРИЕМНИЦА (КРЕСТНЫЙ И KPECTHAЯ, KPECТНЫЙ ОТЕЦ И КРЕСТНАЯ МАТЬ, КУМ И КУМА, БОЖАТ И БОЖАТКА). Единственные из мирян, выступав­шие непосредственными участниками таинства крещения; они несли за своего крестника религиозно-нравственную от­ветственность перед Богом и православной общиной. Послед­нее обусловливалось тем, что они выполняли назначаемые священником конкретные функции при крещении (главная из которых — произнесение за младенца отречение от сата­ны), а позднее, согласно народным представлениям, должны были обучить крестника молитвам и способствовать его со­циализации.
По церковным нормам достаточно было одного восприем­ника — того же пола, что и крестник, однако фактически их было двое, крестный отец и крестная мать, и священники это­му не препятствовали. Между крестными родителями распре­делялись функции до и после самого таинства соответственно местным обычаям, а для самого таинства это осуществлялось священником (см. Крещение). Существование и крестного отца и крестной матери у каждого младенца, независимо от его пола, отвечало народным представлениям о духовном родстве, во многом отличавшемся от церковных норм.
Во-первых, отношения духовного родства (кумовства) касались не только восприемников и родителей крестника, что установлено Русской православной церковью, но, как считалось в народе, они возникали также между восприемни­ками и крестником (крестное дитя, сын по кресту, по Госпо­ду) и между самими восприемниками. В силу этого ограниче­ния на плотские, то есть сексуальные и брачные, отношения охватывали довольно широкий круг односельчан.
Во-вторых, этот крут лиц (тех, кто не мог вступать в брач­ные отношения) еще более расширялся оттого, что в на­родном восприятии, как и в ситуациях кровного родства, структура духовных связей накладывала ограничения на не­сколько поколений, до семи-восьми степеней родства. Так, не могли заключать брак не только восприемники (имевшие общего крестника), но и их дети, внуки. Такое же ограниче­ние относилось к потомству двух крестников, имевших одно­го и того же восприемника, а также к бракам между потом­ками, с одной стороны, родного сына восприемника, а с дру­гой — его крестника.
В-третьих, из совокупности бытовавших в народной среде ограничений ясно возникала идея внешнего подобия духов­ного родства плотскому родству (обязательно двое крест­ных— «родители по купели», крещение — духовное рожде­ние) и при этом их содержательного различия. Несовпадение духовного и плотского запечатлено и в упомянутых строгих запретах на браки, и в повсеместном запрете беременной быть восприемницей. Последнее объяснялось именно невоз­можностью одновременно способствовать и плотскому, и ду­ховному рождению: крестьяне считали, что тогда либо окре­щенный умрет, либо тот ребенок, что вскоре родится, будет нежизнеспособен.
В-четвертых, взаимное восприемничество, то есть быть крестными для детей друг друга, обычно запрещалось. Оно могло стать возможным, только если крестить «одному — мужской пол, а другому — женский; в противном случае крещеных детей называют раскрещенными» (свящ. Т. А. Доброзраков).
Закрепившиеся к XVII в. в русской среде византийские нормы духовного родства и способы сочетания такового с кровным родством более последовательно и строго поддерживались к началу XX в. у старообрядцев. Например, супру­ги не могли быть В. и В. у одного и того же младенца, нельзя было стать кумом ни своему сыну, ни внуку. Вместе с тем, в отличие от супругов и прямых кровных родственников по восходящей линии, вполне могли кумиться зять с шурином, золовка с невесткой и другие свойственники.
Попрание духовного родства считалось тяжким грехом: «...ведь кум с кумой стояли у общей купели перед Богом, поручались за младенца и отрекались за него от сатаны, а вместо этого они и сами идут в лапы сатаны, и младенца туда тащат <...> такой грех непрощеный, потому как он оскверняет и невинного младенца». В некоторых губерниях существовало предание о том, как некогда ехавшие вместе в гости кум с кумой не вытерпели и согрешили, за что тут же провалились под землю.
В кумовья чаще приглашали кого-либо из близких родных, свойственников, хороших знакомых. В тех случаях, когда прежде родившиеся дети умирали, считалось, что полезно пригласить первого встречного (Владимирская, Вятская, Орловская, Тульская губ.). Сразу, выйдя из дома новорожден­ного, повитуха или его отец обращались к первому встреч­ному: «Пойди, введи младенца в православную веру». Неред­ко в подобных случаях в кумовья брали тезку отца ново­рожденного или приглашали священника и давали тогда младенцу то же имя, что у крестного.
Отказаться быть восприемником полагали и неприличным, и греховным, кроме того, считали, что хозяйство такого че­ловека постигнет неудача («не будет вода скотины»). Во Вла­димирской губ. на приглашение отца новорожденного приня­то было отвечать так: «Благодарствуем на приглашении, мы соглашаемси младенца в хрестьянску веру привесть. Дай Бог тебе, кум, здоровья, роженице-куме вставанье, сынку (или дочурке) просвещенье» (свящ. А. Соболев).
Выбор крестного и крестной, как считалось, мог повлиять на судьбу младенца. Поэтому учитывали такие качества буду­щих кумовьев, как молодость (чаще брали в крестные людей от 20 до 40 лет), здоровье, многодетность, зажиточность, ум, религиозно-нравственная репутация в среде односельчан. Учитывалось также и то, живы ли родившиеся у них дети, а также, конечно, их прежние крестники.
Ответственность восприемников — духовных родителей — за душу и здоровье своего крестника проявлялась с самого начала в том, что, как правило, крестный отец покупал крес­тик и в некоторых губерниях ему же доверял священник надеть его на окрещаемого, а крестная мать готовила к таин­ству крещения или чаще к сороковому дню после рождения поясок для младенца — важнейший, по народным представ­лениям, оберег. Фамилия и отчество ребенку, родившемуся вне брака, давались обычно по его крестному.
Во время крестин — обряда, проводившегося после кре­щения в доме крестника, кум и кума, сидевшие рядом в пе­реднем углу, поднимали над столом поданный им пирог с начинкой, каждый взявшись за пирог правой рукой, и разламы­вали его, приговаривая: «Расти, расти наш сынок (дочка), и вырасти вот эдакой». Именно куму и куме доверялось со­вершить первый постриг младенца по исполнении ему года. Обучение первым молитвам, а позднее и грамоте также возлагалось на крестных. Их считали наставниками, помощ­никами родителей ребенка в его воспитании: «...на восприем­никах, если их сын или дочь крестные выйдут людьми нехо­рошими, Бог взыщет», что также отразилось в пословицах и поговорках: «Кума да кум наставят на ум». Молитва за ребен­ка его крестного родителя признавалась наиболее действен­ной. Нередко в случае необходимости крестные брали на себя и заботу об обучении своих крестников хозяйственным навыкам — обработке земли, косьбе, уходу за скотом. Быва­ло, что они принимали к себе в дом крестников-сирот и даже включали их в число своих наследников по завещанию. В случае смерти крестного к его родному сыну, считалось, переходят обязанности, ответственность за крестника.
Кумовство (между В. и В., ими и крестником, а также его родителями) подразумевало целую систему социальных, обря­довых взаимоотношений: взаимное одаривание после креще­ния, в день именин (день Ангела) и в праздники; готовность выручить из беды, взаимопомощь во всякой трудной ситуа­ции; сдержанное, скромное поведение, более строгую одеж­ду и речь в присутствии своих кумы, кума («Кум с кумой видятся, а близко не сходятся»); обязательное посещение своих кумовьев на Масленицу, Пасху, престольные и семей­ные праздники. Особенно заметна роль крестных в цикле сва­дебных обрядов: они участвовали в девичнике; в день свадь­бы, как и родители, благословляли невесту и именно они от­правлялись с ней на венчание; крестный жениха сопровождал его в свадебном поезд