Реферат: Х «проклятых» вопросов XX века один продолжает терзать нацию и в XXI веке: почему погиб Советский Союз или, как иногда выражаются националисты, «Великая Россия»


http://scepsis.ru/library/id_163.html


Стивен Коэн. Можно ли было реформировать советскую систему


Из всех российских «проклятых» вопросов XX века один продолжает терзать нацию и в XXI веке: почему погиб Советский Союз или, как иногда выражаются националисты, «Великая Россия»? С декабря 1991-го российские ученые, политики и общественность не перестают спорить об этом, в то время как у большинства западных комментаторов уже готов ответ: советская система была нереформируема и, следовательно, обречена на гибель из-за присущих ей неисправимых дефектов.

Но, учитывая те исторические сдвиги в сторону демократии и рынка, которые произошли за шесть лет правления Михаила Горбачева в 1985—1991 годах и которые выходили далеко за рамки простой либерализации, допускавшейся самыми «оптимистичными» прогнозами некоторых советологов, была ли она действительно нереформируемой? Разумеется, в то время такой единодушной уверенности в этом не было. Западные правительства, включая США, практически до самого конца думали и надеялись, что руководство Горбачева может привести к реформированию Советского Союза. (Я должен подчеркнуть, что дело здесь не в реформаторской роли Горбачева, а в способности системы к фундаментальному изменению.) И если сегодня ученые-«пессимисты», вслед за большинством советологов, твердят, что советскую систему невозможно было реформировать и, следовательно, Горбачев потерпел поражение, то многие исследования, проводившиеся в годы «перестройки», считали само собой разумеющимся, что «системные изменения возможны в советском контексте». Один американский экономист, которому суждено было вскоре стать главным экспертом Белого дома по советским проблемам, даже выразился категорически: «Можно ли реформировать советский социализм? Конечно, можно, и он уже реформируется»[1].

ПОЧЕМУ ЖЕ ТОГДА так много специалистов, принадлежащих к разным поколениям и исповедующих разные научные убеждения, твердят начиная с 1991 года, что «СССР невозможно было реформировать», что он был «фундаментально, структурно нереформируемым», а выражение «советская реформа» вообще есть «словесное противоречие, как горячий снег», и, следовательно, Горбачев просто «не сумел реформировать нереформируемое»? И еще более непонятно, почему они так настойчиво утверждают, словно не желая возвращаться к этой теме, что на этот глобальный исторический вопрос «уже дан ответ»[2]? Понять их мотивацию непросто еще и потому, что сама эта формулировка — «врожденная нереформируемость советского коммунизма» — является одной из худших в литературе. В некоторых случаях объяснение являет собой простую тавтологию — как у того французского советолога, который не представлял, что «советская система может реформировать себя во что-то принципиально иное, не перестав при этом быть советской системой»[3]. Не принимая в расчет подобные образцы псевдоанализа, остановимся на четырех, слегка отличающихся друг от друга способах аргументации, обычно используемых различными учеными для доказательства нереформируемости советской системы.

Первый заключается в том, что «первородные грехи» Советского Союза — его аберрантная идеология, нелегитимный способ возникновения и совершенные преступления — превратили его в вечное зло и лишили спасительной альтернативы в виде способности к развитию. Советская система оказалась «слишком глубоко, фатально порочной, чтобы быть реформированной». За семь десятилетий советской истории, продолжают приверженцы этого взгляда, не произошло и не могло произойти никаких коренных изменений; система так и не произвела на свет ни настоящих реформ, ни настоящих реформаторов, а только, как в случае с горбачевской «перестройкой», «иллюзию реформируемости». Положить конец злу могло только тотальное разрушение системы в «экономический и социальный прах». Несмотря на видимость научной объективности, этот способ аргументации является по сути теологическим. Подобно большинству религиозных учений, он загоняет историю в узкие рамки манихейской интерпретации, с упорством отметая любые сведения или аргументы, которые в нее не вписываются [4].

Опровергнуть этот способ аргументации можно с его же позиций. Ни одна теологическая система в мире не предполагает подобного догматизма в отношении роли зла и путей избавления от него. Все они оставляют место для альтернатив и человеческого выбора. Кроме того, если первородный грех навечно лишает политическую или экономическую систему возможности избавиться от зла, то как тогда удалось рабовладельческой Америке превратиться в образцовую демократию? Можно ли с полным основанием и моральным правом утверждать, что изначальное советское зло было масштабнее, влиятельнее и больше противоречило провозглашенным государством ценностям, чем рабство в Соединенных Штатах? То рабство, которое Джон Адамс назвал «злом колоссальной величины», а нынешний американский президент признал одним из величайших преступлений в истории? В США 8 из 12 миллионов душ населения более 200 лет пребывали в полной рабской зависимости (а еще 12 миллионов, возможно, умерли во время транспортировки из Африки), и, как утверждают, «рабы представляли собой капитал более значительный, нежели любое другое национальное достояние, за исключением земли…». Похоже, нации и системы могут меняться. Недаром главный американский борец с советской «империей зла» президент Рональд Рейган всего через три года после начала горбачевских реформ заявил, что она перестала быть таковой[5].

Вторым, более распространенным способом аргументации является ссылка на то, что сама-де кончина Советского Союза доказала его нереформируемость — довод, основанный, по всей видимости, на предположении, что всякая смерть есть результат неизлечимой болезни. Это старая привычка советологии: читать — вернее, перечитывать — историю с конца, отталкиваясь от уже известного результата: «Оглядываясь назад, конечно, теперь мы понимаем, что историческая миссия Горбачева состояла не в том, чтобы победить, а в том, чтобы проиграть». Согласно еще одному мнению, «после краха Советского Союза кажется, что этот результат был неизбежен с самого начала». Похоже, даже искушенным специалистам трудно отказаться от убеждения, что любые эпохальные события предопределены некой железной логикой[6]. Но в таком случае настоящий анализ и объяснение случившегося становятся просто ненужными. Если результат неизбежен, то роль исторических сложностей, случайностей, альтернатив и прочих возможностей сводится к минимуму, если не к нулю.

Даже без учета того, что распад СССР был, возможно, наименее предсказуемым «неизбежным» крупным событием современной истории, «ошибочность ретроспективного детерминизма» или «склонности к запоздалым суждениям» также может быть доказана его собственными методами[7]. Многие из «детерминистов» подчеркивают «ошибочность» тех или иных действий Горбачева и предлагают свои рецепты, тем самым подразумевая, что советская реформа была бы успешной, действуй Горбачев иначе или будь на его месте другой лидер[8]. Подобная критика в адрес Горбачева неконструктивна, поскольку предлагаемые рецепты слишком противоречивы. Одни полагают, что ему следовало проводить реформу быстрее, другие — что медленнее; одни считают его недостаточно демократичным, другие — недостаточно авторитарным. Но все эти «если бы да кабы» по сути являются негласным признанием существования альтернатив, а значит, правомерности встречных предположений типа «что если бы…», опровергающих их выводы о нереформируемости советской системы и неизбежности ее краха.

Рассмотрим несколько таких встречных предположений относительно случайностей и альтернатив горбачевской реформы, обратившись к способу анализа, широко используемому в других областях исторического знания, но редко воспринимаемому серьезно в советологии.

По мнению большинства авторов, горбачевская политика ускоренной демократизации сделала его руководство более уязвимым, неспособным противостоять растущим экономическим трудностям и национальным беспорядкам. Его ошибка 1990 года, когда он не стал выставлять свою кандидатуру на всесоюзные президентские выборы, впоследствии лишила его легитимности, что особенно проявилось в 1990—1991 годах, когда он столкнулся с ростом популярности Ельцина как претендента на пост президента РСФСР. А сочетание антикремлевской политики Ельцина и августовского путча 1991 года привело к тому, что все усилия Горбачева удержать Союз от распада оказались тщетными.

Однако что, если бы Горбачеву удалось провести рыночные реформы до или вообще без всякой демократизации, — эдакая версия китайской модели, которая, как до сих пор полагают многие российские реформаторы, была бы наилучшим вариантом, — и если бы чернобыльская катастрофа 1986-го и армянское землетрясение 1988-го не опустошили союзный бюджет? Что если бы уже позже, как союзный президент — неважно, избранный всенародно или нет, — Горбачев применил бы силу (а он легко мог это сделать), чтобы пресечь национально-сепаратистскую деятельность в одной-двух союзных республиках? И что если бы он после отставки Ельцина в 1987 году отправил его в ссылку послом в далекую африканскую страну? Или в 1990—1991 годах перекрыл бы ему доступ к государственному телевидению, как впоследствии поступил Ельцин по отношению к своему коммунистическому оппоненту на выборах 1996-го?

С другой стороны, покусился бы Ельцин на союзное правительство, если бы сам был избран президентом СССР, а не РСФСР, что было вполне реально в 1990 году и на что он рассчитывал после поражения ГКЧП? А когда он вместе с двумя другими советскими лидерами в декабре 1991-го тайком отменял Союз, что если бы армия и другие советские силовые структуры, как и опасался Ельцин, выступили против? Что же до обреченной попытки августовского путча, то случился бы он, если бы Горбачев сместил со своих постов тех высокопоставленных партийных и государственных лидеров, которые уже отметились в попытке заговора против него несколькими месяцами раньше? И если бы США и страны «семерки» оказали существенную финансовую помощь реформам в СССР, как о том просил Горбачев в середине 1991 года, осмелился бы кто-нибудь в Советском Союзе выступить против него?

Таковы лишь некоторые из тех вполне закономерных вопросов, которые, однако, не учитываются в еще одном типичном объяснении нереформируемости СССР: «Система просто не приняла бы реформу». Ведущий свое происхождение от старой тоталитарной модели и существующий в разных версиях, этот аргумент базируется на двух главных предположениях: монолитный правящий коммунистический класс, или бюрократическая номенклатура, никогда не допустил бы никаких изменений, угрожающих его монополистическому господству, и потому «противился любым видам реформы». А поскольку «политическая система была выстроена в соответствии с тоталитарными требованиями… ее институты невозможно было приспособить для обслуживания плюралистических целей»[9].

Но эти предположения тоже оказались ложными. Все главные политические и экономические реформы Горбачева в решающий период 1985—1990 годов предлагались, обсуждались и ратифицировались верховными органами коммунистической номенклатуры: Политбюро, ЦК, Всесоюзной партийной конференцией, двумя партийными съездами. Эти органы даже проголосовали за отмену практики, обеспечивавшей их номенклатурное превосходство, — практики назначения на все важнейшие политические посты — в пользу выборов. И в процессе осуществления этих «плюралистических» реформ данные структуры сами раскололись, раздробились, стали плюралистическими, как и конституционная основа системы — Советы.

Это замечательное достижение приводит нас вплотную к излюбленному аргументу тех, кто настаивает, что Советский Союз не мог быть реформирован: советская система и демократия были «взаимоисключающими» понятиями, и, следовательно, первая не могла не умереть от второго[10]. Но даже если так, отсюда не следует, что система была абсолютно нереформируема: отсюда следует только, что ей была чужда демократизация, что, впрочем, тоже спорно. Сторонники этого аргумента полагают, что разрешенная Горбачевым еще до 1989 года относительная свобода слова, политической деятельности и выборов должна была заставить массовые антисоветские настроения — долгое время подавляемые и считающиеся атрибутом оппозиционного системе «гражданского общества» — смести всю систему как незаконную и заменить ее чем-то принципиально иным.

Неудивительно, что за это объяснение ухватились Ельцин и его союзники в конце 1991 года, когда сбрасывали с корабля истории горбачевскую «перестройку» и разбирали на части Союз. В работах многих западных ученых и специалистов, особенно американских, с тех пор утвердилось незыблемое мнение, что последние годы существования СССР были временем «нарастающей революции снизу», «подлинно народной», «народно-демократической революции». В соответствии с этим мнением, рядовые граждане страны Советов отвергли социализм, совершив «как бы массовое внутреннее дезертирство» и «величайшую в истории бескровную революцию с целью устранения советского режима»[11].

На самом деле никакой антисоветской революции снизу никогда не было, во всяком случае, в России. В 1989—1991 годах действительно можно было наблюдать рост народной поддержки демократических и рыночных преобразований, а также протестов против диктата КПСС, коррупции и злоупотреблений в партийно-государственном аппарате и экономического дефицита. Но объективные данные, в частности данные социологических опросов, показывают, что огромное большинство советских граждан (порядка 80 процентов, а по некоторым вопросам — еще больше) по-прежнему было против рыночного капитализма и поддерживало основополагающие социально-экономические ценности советской системы, в том числе государственную собственность на землю и другие экономические объекты общенационального значения, государственное регулирование рынка, контроль за потребительскими ценами, гарантию занятости, бесплатное образование и здравоохранение. Или, как выразился один российский историк, «подавляющее большинство населения разделяло идеи “социалистического выбора”»[12].

Еще более очевидной была общественная поддержка самого многонационального Советского государства, что подтверждается соответствующими данными. На беспрецедентном референдуме, состоявшемся в России и еще в восьми союзных республиках в марте 1991 года и охватившем 93 процента всего советского населения, 76,4 процента участников проголосовали за сохранение Союза — всего за 9 месяцев до его роспуска. То, что этот результат демократического голосования действительно соответствовал общественному мнению в России — центре предполагаемой народной антисоветской революции, подтверждается двумя обстоятельствами. Даже сам Ельцин поднялся к вершине выборной власти в Российской Федерации на волне всеобщего ожидания реформы, а не свержения советской системы. А роспуск Союза продолжал вызывать сожаление общества все десятилетие после 1991 года, и даже в начале XXI века около 80 процентов российских граждан не одобряли его[13].

Неверным является и утверждение, будто бы антисоветская «Августовская революция» предотвратила попытку государственного переворота, устроенного силовыми структурами с целью навести порядок в стране несколько месяцев спустя после референдума. Вопреки этому распространенному мифу, никакого «общенационального сопротивления» путчу не было. Даже в проельцинской Москве едва ли 1 процент граждан активно противостоял трехдневной танковой оккупации столицы, а в провинциальных городах, в сельской местности и за пределами Российской Федерации процент сопротивления был еще ниже. Остальные 99 процентов, по свидетельству авторитетного российского источника, «лихорадочно скупали макароны и делали вид, что ничего не происходит», или, как сообщал посол Великобритании, выжидали, желая «посмотреть, куда кошка прыгнет». Каковы бы ни были точные цифры, даже члены оппозиции путчу знали, «как мало народа» вышло на улицы поддержать их[14]. (Так, например, призыв Ельцина ответить на путч всеобщей забастовкой не нашел отклика в массах.)

Итак, у нас не осталось больше теоретических или концептуальных оснований утверждать, что советская система была нереформируемой и, значит, как стало принято говорить, «обреченной» с самого начала горбачевских реформ. На самом деле, если тщательно изучить те перемены, которые произошли в Советском Союзе в период «перестройки» — особенно в 1985—1990 годах, то есть до того, как кризисы дестабилизировали страну, — то окажется, что система была замечательно реформируемой. Но для начала нам нужно точно представлять себе, что такое реформа и что такое советская система.

В УНИВЕРСАЛЬНОМ ПОНИМАНИИ, реформа есть не просто изменение, но изменение, которое ведет к улучшению жизни людей, обычно за счет расширения рамок их политической или экономической свободы — или того и другого вместе. Это не революция, не тотальная трансформация существующего порядка, а постепенные, пошаговые улучшения в широком историческом, институциональном и культурном измерениях системы. Утверждения, что «настоящая реформа» должна быть быстрой и полной, которые так часто можно встретить в работах советологов, вычеркивают из разряда «настоящих», к примеру, исторически значимое, но постепенное, проходившее в течение десятилетий расширение избирательных, гражданских и социальных прав в Великобритании и США, а также американский «новый курс» 1930-х годов. Следует к тому же помнить, что реформа не всегда и не обязательно означает демократизацию и маркетизацию, хотя в настоящее время это все чаще оказывается именно так.

В таком понимании исторически неверно утверждать, что советская система была нереформируемой, что у нее были только «неудачные попытки реформ»[15]. Новая экономическая политика в 1920-е годы существенно расширила экономическую и, в меньшей степени, политическую свободу большинства граждан СССР, а политика Хрущева привела к ряду положительных и долговременных изменений в 1950—1960-е годы. Многие западные специалисты явно полагают, что это был предел возможностей советских реформ, указывая на то, что даже проповедуемый Горбачевым демократический социализм был уже несовместим с оправдывающими систему антидемократическими историческими иконами — Октябрьской революцией и Лениным.

Но этому утверждению также не хватает сравнительной перспективы. Французы и американцы со временем изменили образы своих национальных революций, с тем чтобы они соответствовали современным ценностям[16]. Почему же российская демократическая нация не могла бы со временем простить Ленина и других основателей советской системы, которые все-таки были приверженцами демократии, хотя и подавляли ее? Простить как представителей своей эпохи, сложившихся под влиянием беспрецедентного до 1914 года насилия Первой мировой войны: ведь простили же американцы своим отцам-основателям их рабов. (Соединенными Штатами почти 50 лет руководили президенты-рабовладельцы, а не имевшие рабов сторонники рабства — и того больше; труд рабов использовался даже при строительстве Капитолия и Белого дома.) На самом деле подобное переосмысление роли Ленина и Октября к концу 1980-х годов уже шло полным ходом — как часть более широкого процесса «покаяния».

Для точного определения понятия «советская система» сначала, как и в случае с реформой, нужно отринуть все произвольные и неточные определения. Наиболее распространенным из них является отождествление советской системы с «коммунизмом» — как, например, в известной аксиоме «коммунизм невозможно было реформировать». Фигурирующий здесь коммунизм есть недоступное восприятию, ничего не значащее, выхолощенное аналитическое понятие. Ни один из советских лидеров никогда не заявлял, что коммунизм когда-нибудь существовал в его стране или где-либо еще, речь шла только о социализме. Слово «коммунистический» использовалось в названии официальной идеологии, правящей партии и обозначало заявленную цель; понимание этого термина зависело от конкретного руководства и менялось столь часто и столь существенно, что за ним могло скрываться практически что угодно. Так, Горбачев в 1990 году решил, что быть коммунистом значит «быть последовательно демократическим и ставить общие ценности превыше всего». Западные обозреватели могут не понимать разницы между абстрактным «коммунизмом» и полнотой жизни реальной советской системы, но советским (а впоследствии российским) гражданам она была ясна, и в этом они были солидарны с Горбачевым: «Коммунизм — это не Советский Союз»[17].

Чтобы дать точное определение и оценку советской системе, ее, как и любую другую, нужно рассматривать не как абстракцию или идеологический артефакт, а с точки зрения работающих компонентов, в особенности — базовых институтов и практик. Таковыми в западной советологической литературе принято считать: официальную и непреложную идеологию; особо авторитарную правящую коммунистическую партию; партийную диктатуру во всем, что имеет отношение к политике, с опорой на силу политической полиции; общенациональную пирамиду псевдодемократических Советов; монополистический контроль государства над экономикой и всей значимой собственностью; многонациональную федерацию или Союз республик, являвшийся в действительности унитарным государством, управляемым из Москвы.

Спрашивать, была ли реформируема советская система, значит спрашивать, можно ли было реформировать эти ее базовые компоненты или часть из них. Если не считать, как делают некоторые, что система была неделимым «монолитом» или что коммунистическая партия была ее главным и основным элементом, то глупо полагать, будто трансформация или замена некоторых компонентов привели бы к тому, что вся система перестала быть советской. Подобный логический подход не применяется в отношении реформ в других системах, и советская история также не дает для него оснований. Первооснова системы — Советы образца 1917 года были избранными народом многопартийными органами и лишь позже превратились в нечто другое. В экономике до 1930-х годов не было монополистического контроля и существовал рынок. А когда сталинский массовый террор, бывший в течение 25 лет основополагающим признаком системы, закончился в 1950-е годы, никто не сомневался в том, что система продолжала оставаться советской.

Советские концепции необходимых и приемлемых реформ внутри системы, возникшие к 1990 году, были весьма разнообразны, однако многие сторонники Горбачева и Ельцина пришли к убеждению, что они могут и должны включать в себя многопартийную демократию, рыночную экономику со смешанной формой собственности — государственной и частной — и подлинную федерацию республик. Эти убеждения и политическая история страны показывают, что, для того чтобы реформированная система продолжала оставаться советской или считаться таковой, в ней должны были в той или иной форме сохраниться четыре основных элемента: национальная социалистическая идея (хотя необязательно четко оформленная и всеми разделяемая), которая продолжала бы чтить память о событиях и людях 1917 года и том изначальном ленинском движении, которое до 1918-го называло себя социал-демократическим; система Советов как воплощение институциональной преемственности и конституционный источник политического суверенитета; государственная форма собственности в сочетании с частной в рыночной экономике и пакет социальных прав и гарантий (достаточно большой, чтобы экономика могла именоваться социалистической и при этом напоминала «государство всеобщего благосостояния» западного образца); союз России, по крайней мере, с несколькими советскими республиками, которых изначально было четыре, и лишь со временем их число выросло до пятнадцати.

ИМЕЯ ЧЕТКИЕ И НЕПРЕДВЗЯТЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ о сути вопроса, мы можем теперь постараться выяснить, какие из главных компонентов старой советской системы были действительно реформированы при Горбачеве.

В отношении официальной идеологии все достаточно очевидно. К началу 1990-х десятилетиями царившие жесткие догмы сталинизма, а затем ленинизма в основном уступили место социал-демократическим и другим прозападным «универсальным» убеждениям, которые мало чем отличались от либерально-демократических. То, что раньше считалось ересью, стало официальной советской идеологией, одобренной Съездом народных депутатов и даже очередным съездом КПСС. А главное, государственная идеология больше не являлась обязательной даже в таких некогда священных областях, как образование и официальная коммунистическая печать. «Плюрализм» убеждений, в том числе религиозных, был отныне официальным лозунгом момента и все более явной реальностью.

Эта реформа не была поверхностной или непоследовательной. Западные специалисты всегда обращали внимание на роль идеологии в советской системе, а некоторые даже считали эту роль определяющей. Это, конечно, преувеличение, но идеология действительно имела значение. Точно так же, как горбачевское радикальное «новое мышление» в международных делах проложило дорогу к реформированию советской внешней политики в конце 1980-х, снятие старых идеологических запретов было необходимым условием для осуществления глубоких преобразований внутри страны.

Следующей и еще более значительной реформой стала ликвидация монополии коммунистической партии в политической жизни, особенно в таких областях, как общественные дискуссии, подбор руководящих кадров и разработка политики. Масштаб этих демократических изменений был настолько велик уже к 1990 году — когда было фактически покончено с цензурой, утвердились свободные выборы, свобода политических организаций и создан настоящий парламент, — что некоторые западные ученые назвали их «революцией» внутри системы[18]. Сложившаяся при Ленине диктатура партии и та решающая роль, которую играли ее официальные представители на всех уровнях советской системы, в течение 70 лет (за исключением, по понятным причинам, периода сталинского террора) была краеугольным камнем советской политики. В «командно-административной системе», доставшейся в наследство Горбачеву, общенациональный партийный аппарат был главнокомандующим и всесильным администратором. Всего за пять лет картина коренным образом изменилась: система перестала быть ленинистской или, как сказали бы некоторые, коммунистической.

Это обобщение, однако, нуждается в уточнении. В огромной стране с ее культурным разнообразием политические реформы, родившиеся в Москве, были обречены иметь самые разные результаты: от быстрой демократизации в российских столичных городах и западных республиках Балтии до менее заметных изменений в среднеазиатских партийных диктатурах. Кроме того, уход коммунистической партии с политической сцены не был полным и окончательным даже там, где демократизация достигла значительных успехов. Насчитывавшая несколько миллионов членов, имевшая отделения практически в каждом учреждении и на каждом предприятии, обладавшая длительным опытом контроля над военными и другими силовыми структурами, огромными финансовыми ресурсами и привычным влиянием на граждан, КПСС оставалась самой внушительной политической организацией в стране. КГБ также не претерпел заметных изменений и оставался практически бесконтрольным, хотя политические заключенные были выпущены на свободу, права человека набирали вес, а сами органы безопасности сделались предметом все более пристального и растущего общественного внимания. Тем не менее процесс перераспределения власти, долгое время принадлежавшей КПСС, между парламентом, новым институтом президентства и ныне подлинно выборными Советами на местах зашел достаточно далеко. Горбачев не преувеличивал, когда заявил на съезде партии в 1990 году: «Пришел конец монополии КПСС на власть и управление». Процесс демонополизации покончил еще с одной старой чертой советской системы — псевдодемократической политикой. Широкий и разноголосый политический спектр, загнанный прежде в подполье, теперь пользовался почти полной свободой слова. Организованная оппозиция, десятки потенциальных партий, массовые демонстрации, забастовки, бесцензурные публикации — все то, что подавлялось и запрещалось в течение 70 лет, было узаконено и быстрыми темпами распространялось по стране. И опять Горбачев был недалек от истины, когда с гордостью заметил, что Советский Союз внезапно превратился в «самое политизированное общество в мире»[19].

Россия и прежде бывала глубоко политизирована (судьбоносно — в 1917 году), но никогда еще этот процесс не происходил при поддержке правящего режима или во благо конституционного правления. Конституционализм и законность вообще были характерными чертами политических реформ Горбачева. Законов и даже конституций в России было немало (как до 1917-го, так и после), но чего действительно там не было, так это конституционного порядка и реально ограниченной законом власти, которая традиционно концентрировалась в руках верховного руководства и осуществлялась посредством бюрократических указов (по некоторым подсчетам, в 1988 году в ходу было около 1 миллиона министерских указов[20]).

В этом состоит уникальность политических реформ Горбачева. Весь процесс перехода страны от диктатуры к неоперившейся демократии, основанный на отделении бывшего всевластия КПСС от «социалистической системы сдержек и противовесов», проходил в рамках существовавшей и постепенно совершенствовавшейся конституционной процедуры. Культура закона и политические традиции, необходимые для демократического правления, не могли возникнуть в одночасье, но начало было положено. Например, в сентябре 1990 года новоиспеченный Конституционный суд отменил один из первых президентских указов Горбачева, и тот был вынужден подчиниться[21].

Почему же при всех этих очевидных успехах так часто говорят о провале политических реформ Горбачева? Ответ, который обычно дается на этот вопрос, заключается в том, что КПСС, этот оплот старой системы, якобы оказалась нереформируемой. Это обобщение дважды неточно. Во-первых, оно приравнивает советскую систему в целом к КПСС, так что выходит, будто первое не могло существовать без второго; а во-вторых, рассматривает партию как единый, однородный организм.

К концу 1980-х КПСС, прошедшая в своем развитии долгий и непростой путь, представляла собой огромное государство, состоявшее из четырех связанных между собой, но при этом существенно различных, общностей: относительно небольшой руководящий орган — пресловутый аппарат, диктаторски контролирующий всю партию и, хотя и все меньше, собственно бюрократическое государство; назначаемая аппаратом, но более многочисленная и разнообразная номенклатура, представители которой занимали все важные посты в советской системе; примерно 19 миллионов рядовых членов, многие из которых вступили в партию по карьерным соображениям или из конформизма; и, как минимум, две скрывающиеся в тени тайные политические партии — реформистская и консервативная, зародившиеся в «монолитной» однопартийной системе в 1950-е годы. Естественно, что все эти компоненты КПСС по-разному реагировали на реформы Горбачева.

Был или не был реформируем партийный аппарат — а это около 1800 функционеров в центральных органах в Москве и еще несколько сотен тысяч на других уровнях системы[22], — едва ли имело значение, поскольку к 1990 году, благодаря политике Горбачева, он был лишен большинства своих прав и привилегий. (Особенно показательной в связи с этим была растущая оппозиция реформам со стороны Егора Лигачева — главного представителя партаппарата, некогда союзника Горбачева.) Главный штаб аппарата, Секретариат ЦК, фактически прекратил свою деятельность, партийные комитеты в министерствах были распущены или утратили влияние, а на более низком государственном уровне их власть перешла в руки избираемых Советов. В провинции этот процесс шел гораздо медленнее; толчком послужило обретение им официального статуса, когда полномочия, десятилетиями осуществлявшиеся ЦК и Политбюро, торжественно были переданы новому советскому парламенту и президенту. Контроль и влияние аппарата существенно снизились даже внутри самой партии, а в 1990-м его глава — генеральный секретарь, прежде выбиравшийся тайно партийными олигархами из своего числа, — впервые был избран открыто на общесоюзном съезде партии.

Возможно, Горбачев и продолжал бояться «эту паршивую взбесившуюся собаку», но аппарат, по сути, обернулся бумажным тигром. Столкнувшись с избирательными реформами, он пребывал «в состоянии психологического шока» и «в полной растерянности»[23]. По мере сужения его роли в системе и распада организационных структур представители аппарата пытались предпринимать какие-то шаги против Горбачева, но особого эффекта они не имели. Основные антиреформенные силы были сосредоточены в других местах: в экономических министерствах, в армии, КГБ и даже в парламенте. Как ничтожно мало значил теперь партийный аппарат, со всем драматизмом продемонстрировали августовские события 1991 года. Большинство центральных и региональных партфункционеров поддержало переворот, направленный против Горбачева, но, вопреки распространенному на Западе мнению, аппарат не организовывал этот переворот и, возможно, даже не знал о нем заранее[24]. У него не осталось власти и воли даже для того, чтобы воспротивиться запрету и роспуску КПСС и своему собственному роспуску после провала путча.

В отличие от аппарата, порожденный им класс коммунистической номенклатуры в большинстве своем пережил Советский Союз. Уже один этот факт обесценивает любые простые обобщения относительно его приспособляемости. Среди миллионов номенклатурных работников по всему Союзу было много представителей административной, экономической, культурной и других профессиональных элит, а значит — значительная часть среднего класса. Этот большой слой советского общества, хотя и состоял номинально сплошь из членов компартии и на этом основании был без разбора заклеймен, на самом деле, как и средний класс в других странах, имел внутреннее деление — по привилегиям, профессии, возрасту, образованию, географическому положению и политическим взглядам.

Поэтому говорить о нереформируемости партийно-государственной номенклатуры в целом бессмысленно. Даже представители ее верхушки абсолютно по-разному отреагировали на горбачевские реформы и разошлись в разных направлениях. В 1990 году их можно было встретить в любой части политического спектра — от левых до правых. Многие оказались в авангарде борьбы с «перестройкой». Но и почти все ведущие советские и постсоветские реформаторы 1980-х и 1990-х годов также вышли из номенклатуры, в том числе Михаил Горбачев, Борис Ельцин и многие из их окружения. После 1991-го представители старой советской номенклатуры составили основу политической, административной и собственнической элит посткоммунистической России; некоторые из них оказались даже среди тех, кого сегодня назвали бы «радикальными реформаторами». А представитель ее более молодого поколения, Владимир Путин, впоследствии стал первым президентом России в XXI веке.

Еще более неправомерно называть «нереформируемыми» 19 миллионов рядовых членов коммунистической партии. Большинство из них по своему положению в обществе и политическим взглядам мало чем отличалось от беспартийных советских граждан, и в «перестроечные» годы члены КПСС вели себя по-разному. К середине 1991-го около 4 миллионов человек вышли из партии — в основном из-за того, что членство утратило всякий смысл. Среди оставшихся было «молчаливое большинство», но были и активные сторонники политики Горбачева, которые поддерживали его с самого начала и вели на местах борьбу против партаппарата. Помимо этого многие стали социальной базой для антиперестр
еще рефераты
Еще работы по разное