Реферат: Михаил бойков люди советской тюрьмы
михаил БОЙКОВ
ЛЮДИ СОВЕТСКОЙ ТЮРЬМЫ
Кто не был в тюрьме, тот не знает,
что такое — государство.
Лев Толстой
Битьё определяет сознание.
Из тюремных пословиц
ИЗДАТЕЛЬ "СЕЯТЕЛЬ" — БУЭНОС АИРЕС
Амнистия
Ещё жив человек
Расстрелявший моего отца
Летом в Киеве в тридцать восьмом.
Вероятно, на пенсию вышел,
Живёт на покое
И дело привычное бросил.
Ну, а если он умер
Наверное, жив человек,
Что перед самым расстрелом
Толстой
Проволокою
Закручивал
Руки
Отцу моему
За спиной
Верно, тоже на пенсию вышел.
А если он умер,
То, наверное, жив человек
Что пытал на допросах отца
Этот, верно, на очень хорошую пенсию вышел.
Может быть, конвоир ещё жив,
Что отца выводил на расстрел.
Если б я захотел,
Я на родину мог бы вернуться.
Я слышал,
Что все эти люди
Простили меня.
Иван Елагин
^ ОТ АВТОРА
Я один из бывших счастливейших граждан Советскою Союза
В самые страшные годы большевизма я сидел в самых страшных тюремных камерах и выбрался оттуда сохранив голову на плечах и не лишившись разума. Меня заставили пройти весь кошмарный путь "большого конвейера" пыток НКВД от кабинета следователя до камеры смертников, но от пули в затылок мне удалось увернуться. Ну, разве я не счастливец?
Более тысячи заключенных и десятки палачей видел я в тюрьмах и у каждого из них была трагическая судьба, непохожая на судьбы соседей по тюремной камере и следовательскому кабинету.
Эти люди мирно беседовали со мной и пытали меня, раскрывали передо мною свои души и влезали в мою. Только в тюрьме я понял, что представляет собой советская власть и узнал, как можно человека превратить в тряпку и заставить его сознаваться в тягчайших преступлениях, о которых он даже никогда не думал. В тюрьме я увидел, как много врагов у советской власти и убедился, что она должна быть и будет уничтожена, что безбожное и бесчеловечное не может существовать долго. Разве я не счастливец?
Полтора десятка лет, с большими перерывами, я писал книгу об этом и вот она перед вами, читатели. В ней вы не найдете глубокомысленных рассуждений, исследований, умозаключений и выводов. Я даю только факты, описывая то, что видел, слышал и чувствовал. Моя книга это серия зарисовок советской тюрьмы и ее обитателей, это фотографии без ретуши. Для них мне не потребовалось ни черной, ни белой краски. Перед вами советская тюрьма, как она есть, а выводы делайте сами.
Многие не захотят поверить моей книге, как не хотели верить правдивым документам о коммунизме на протяжении десятков лет. Горькая и страшная правда многих отталкивает от себя. Приятней и удобнее верить сказочникам о "советском рае", людям типа Ильи Эренбурга и Хыолетта Джонсона. Не верящим мне, я могу сказать только следующей: «Пока не поздно, подумайте о коммунизме не чужой, а своей головой. Подумайте серьезно или, через несколько лет, в Нью-Йорке, Буэнос-Айресе и Лондоне с вами будут делать то, что в свое время делали со мной в советской тюрьме. И вас тоже превратят в "счастливых советских граждан".
М. Бойков.
^ ПРОЛОГ ЗАПРЕЩЕННАЯ ПЕСНЯ
Зимним вечером 1937 года я шел с работы но главной улице города Пятигорска. Впереди меня ковыляла, пошатываясь, мужская фигура. Подойдя поближе, я увидел, что это подвыпивший рабочий. Он был пожилой, с седыми усами и не особенно пьяный.
Шагая прямо по ухабистой мостовой и выписывая кренделя, рабочий ни на кого не обращал внимания, прохожих не задевал, а только сиплым, надтреснутым тенорком голосил старинную солдатскую песню:
—В чистом поле, под раки-итой
Русский раненый лежал
И к груди, штыком пробитой,
Эх!.. Крест свой медный прижима-а-ал,!. . .
Кровь лилась из свежей раны
На истоптанный песок:
Над солдатом ворон вьется,
Чует, эх, лакомый кусо-о- к...
Я хотел было пройти мимо, но неожиданно раздавшийся за моею спиной голос заставил меня остановиться:
-Гражданин!
Обернувшись, я понял, что этот возглас относится не ко мне. Обогнав меня, к пьяному подошел рослый, плотный мужчина в кожаном пальто и такой же кепке и повторил строгим, хриплым басом:
— Гражданин! Пойдемте со мной!
—Отстань!— огрызнулся на него пьяный и снова затянул:
—Черный ворон, что ты вьёшься
Над моею головой?
Ты добычи не добьёшься...
Эх!... Я солдат еще живо-о-ой...
Человек в кожаном, пальто взял певца за рукав.
—Не сопротивляйтесь, гражданин. Хуже будет.
—Да ты от меня отвяжешься, лягавый? Или в морду хочешь?!— заорал пьяный, вырывая из его пальцев свой рукав.
Человек в коже вынул из кармана свисток и поднес к губам. На свист из переулка вынырнул милиционер и подбежал к спорившим.
—Бери его с той стороны!— приказал милиционеру человек в коже.
Блюститель "коммунистического порядка" поспешил исполнить его приказание. Вдвоем они схватили пьяного и вывернули ему руки за спину. Тот сразу протрезвел. Спросил испуганно:
—Куда вы меня тянете?
—Куда надо. Пошли,— зло бросил человек в коже. Рабочий рванулся, но его держали крепко. Тогда он стал кричать, обращаясь к прохожим:
—Товарищи! Помогите! Лягавые (Так советские граждане называют людей, причастных к НКВД и Милиции. Это выражение заимствовано из уголовного жаргона) ни за что трудящего пролетария хватают. Граждане, обратите внимание! Энкаведисты рабочего от станка задерживают.
Но прохожие, отворачиваясь и испуганно втягивая головы в плечи, далеко обходили эту группу. Протрезвевший рабочий, поняв, наконец, бесполезность сопротивления, заплакал и покорно пошел со своими мрачными спутниками.
Его повели в переулок. Репортерское любопытство толкало меня последовать за ними. Как почти всякий работник советской газеты, я был профессионально любопытен.
Осторожно выглянул я из-за угла. В глубине переулка, у стены распластался огромным чудовищем черный автомобиль с цельнометалличес ким кузовом без окон. Только в задней части его были створчатые дверцы.
Каждому гражданину СССР хорошо знакомы такие автомобили. В них энкаведисты возят арестованных. Люди дали арестантскому автомобилю меткую кличку: "Черный ворон".
А энкаведисты — более ласковую: "Воронок".
Увидев его перед собою так близко, я невольно задрожал. Он внушал мне ужас, как и большинству советских граждан.
Подойти к нему поближе я, конечно, не рискнул; выглядывая из-за угла, всматривался в развернувшуюся передо мною картинку советского бытия.
Рабочего подвели к автомобилю. Арестованный рванулся опять, но безуспешно. Прокричал что-то неразборчивое отчаянным голосом, закончившимся коротким стоном. Это тоже не помогло. Из кабинки автомобиля вылез второй человек в кожаном пальто и открыл дверцу кузова. Сопротивлявшегося втолкнули туда, дверца захлопнулась, мотор автомобиля фыркнул и зарокотал. Машина подалась назад, круто повернула и,
запорошив меня снежной пылью, быстро пронеслась мимо.
—Вы чего тут делаете, гражданин?— окликнул меня незаметно подошедший сзади милиционер. Я обернулся.
—Ваш документ!— потребовал он.
Я вынул из кармана красную книжечку — мое редакционное удостоверение. Милиционер внимательно просмотрел его, вернул мне и произнес насмешливо:
—Чего жыж вы, гражданин, не своим делом занимаетесь? Вам бы в редакции газетки сидеть, да строчить статейки о наших социалистических достижениях, а вы за оперативными авто НКВД подглядываете...
У него было круглое, маловыразительное лицо с рыхло-расплывчатыми чертами и вздернутым носом, но глаза, — как я сумел заметить в сумерках, — смотрели остро и насмешливо. В голосе тоже сквозила насмешка.
—Да вот, товарищ милиционер,— начал я объяснять, — шел, знаете, мимо. Вижу: пьяный поет. А потом его — хвать! И в черного ворона посадили...
—Гражданин!— остановил меня он. —Произносить запрещенные слова строго воспрещается.
—Какие слова?— удивился я.
—Те самые, что вы последние произнесли.
—Это про черного ворона? Что же в них особенного? Все так говорят. —Эх, гражданин,— укоризненно покачал головой милиционер, —работаете в редакции газеты, а не знаете, где и что можно языком болтать. Ну, там; приятелям да шепотом такие слова произнесть возможно. А ведь я жыж за них вас арестовать должон. Я жыж...милиционер! Нынче энти слова запрещены. Потому, как повсюду летает черный ворон... Тьфу, чорт. С языка сорвалось. Идите-ка вы домой, гражданин.
—Скажите,— обратился я к нему, за что, все-таки, его арестовали?
—Запрещенную песню с намеком пел. Самое малое ему червонец дадут.
—Червонец? Что это значит?
—Ну, десять лет концлагерей.
—За песню?
—Не только за нее. Кроме пения он, при аресте, оказывал сопротивление, а также обзывал работников НКВД и милиции лягавыми. Еще прохожих агитировал ему помогать. А это уже антисоветская агитация с попыткой организации восстания против советской власти. Так вот, гражданин, не болтайте про... ворон. И песни о них не пойте.
—Да у меня голоса нет.
—Это хорошо,— усмехнулся милиционер. —Вообще нынче у нас 6'е'зголосому только и житье. Не так скоро в тюрьму попадет... Ну, хватит! А то мы с вами этак и до контрреволюции договоримся. Свидетелей хотя и нету, но... все-таки... Спокойной ночи, гражданин.
—Спокойной ночи...
Я скоро забыл этот случай, но через несколько месяцев вспомнил. Тогда и над моей головой стал "виться" черный ворон, крылья которого покрыли огромную страну кровавой тенью. 13
^ Глава I ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ
За окном раздался гудок автомобиля. Мягко прошуршали шины в дородной пыли. Рокот мотора смолк у самых ворот.
Брат встал из-за стола. Выглянул в окно на улицу, обернулся к нам и бросил тревожно:
—Воронок подъехал... Кажется к нам.
Жена испуганно взглянула на меня, и слезы задрожали на ее ресницах. Мать молча перекрестилась.
Часы пробили полночь...
Около двух часов тому назад закончился мой тяжелый трудовой день репортера советской газеты. Брат вернулся домой немного раньше. Мы вчетвером сидели за ужином. Ели пайковый черный хлеб и кислое "повидло" — дешевый жидкий мармелад. Запивали суррогатом чая из каких-то безвкусных трав, купленного в магазине стахановской промысловой артели. Ужин более, чем скромный, но обычный для рядового советского служащего-Разговор не клеился. Изредка перебрасывались безразличными фразами. День утомил нас. Хотелось спать...
Автомобильный гудок вспугнул аппетит и сон. Охваченные тревогой мы подошли к окну. Тяжелое молчание застыло в комнате.
Длинный закрытый автомобиль ночным жутким чудовищем разлегся на улице. Тусклые лучи уличного электрического, фонаря жирными мазками ложились на его черные бока. Фары машины, как огромные глаза, мигнули и погасли.
—Вам надо бежать. Пока еще не поздно,— взволнованно зашептала мне на ухо жена. —Бегите оба: ты и он,— взглянула она на брата.
Я взял ее за руки. Они были холодны и дрожали.
—Успокойся, Лида,— сказал я, сдерживая дрожь в голосе. —Может быть, приехали вовсе и не к нам, В доме много жильцов... А нас арестовывать не за что. Мы не преступники.
—Арестовывают не только преступников,— перебил брат. —В концлагерях полным-полно невинных. Это я знаю, во всяком случае, лучше тебя. Строил социализм на людских костях...
Брат недавно приехал с Дальнего Востока. Прошел там суровую и страшную советскую школу. Шесть лет назад он поверил в социалистическое строительство счастливой и радостной жизни. Начитался пропагандной литературы. Наслушался речей на комсомольских собраниях. И, как многие юноши до него, стал советским энтузиастом. Добровольцем отправился на далекую окраину строить большой военный завод. Три года строил, затем был обвинен во вредительстве и столько же лет провел в концлагере. Эти годы излечили его от энтузиазма. Нам он почти ничего не рассказывал о жизни на Дальнем Востоке. Только однажды, за стаканом водки в праздник, зло ответил на мои расспросы:
—Чего тебе рассказывать? Все равно не поверишь. Строительство коммунизма надо на собственной шкуре почувствовать- Вот я положил на его проклятый алтарь свою молодость и здоровье. А многие мои приятели и головами пожертвовали. Нам-то все теперь понятно. Нет, не хочу рассказывать. К тому же, я этим... энкаведистам дал подписку о неразглашении лагерных тайн. Только одно тебе скажу: коммунизм и советская власть — самые подлые создания человечества. Так-то, братец. Выпьем лучше...
Из концлагеря он привез больные легкие и только половину зубов. Остальные съела цынга. Иногда у него срывались ругань и злобно-иронические замечания по адресу советской власти. В таких случаях я, обычно, возражал ему. Так и теперь возразил в ответ на его замечание:
—Невинных не арестовывают. У нас в редакции тоже кое-кого забрали. Хорошими работниками считались, а впоследствии оказалось, что они — рода.
Брат криво усмехнулся.
—И ты этому веришь, дурак? Враги народа! Такие же, как ты. Враги-то повыше сидят. В Кремле.
—Тише, Леня,— остановила его мать. —Соседи могут подслушать. Потом беды не оберешься.
—Бросьте вы спорить. Тоже нашли время,— вмешалась жена. —Бегите! Мама, скажи им.
Мать смахнула слезу со щеки. Перекрестила нас и прошептала тоскливо и скорбно:
—Дети мои! Идите все трое... А я как-нибудь одна.
Брат сплюнул в окно. Махнул рукой и сказал решительно:
—Нет! Так дело не пойдет. Будь я один, моментально драпанул бы. Попробуй, ищи меня. Но ведь ты, обратился он ко мне, —в таких штуках никакого опьт-та не имеешь. Попадешь в два.счета, тем более с женщиной_Может быть, посчастливится?— произнес я, колеблясь.
—Бывает. Хотя и редко,— процедил сквозь зубы он. —Только ты о матери тоже подумай. Ее за нас на допрос потянут.
—Кому я, старуха, нужна? Меня не тронут.
—Еще как тронут. Объявят врагом народа. Сядешь в тюрьму на старости лет.
Жена положила мне руки на плечи.
—Уходи сейчас же. Умоляю. Сделай это для меня. Еще есть время. Через чужие дворы уйдешь,— твердила она. —А мы... мы все перетерпим.
—Но за что же?— вырвалось у меня. —В контрреволюционных организациях я не состою, против власти не выступал...
В голосе жены зазвучала досада:
—Ты удивительно наивен. Не замечаешь, что делается вокруг. Они сажают в тюрьму всех, кто попадется под руку.
—Верно, Лидочка. Ты права,— поддержал брат насмешливо. —Наивности у него хоть отбавляй. Впрочем он, до некоторой степени, прав. Сажать его, пожалуй, не за что. Он беспартийная редакционная лошадка, работает за троих и ведет себя тише воды, ниже травы. Уж за кого им хвататься, так это за меня. Вероятно они ко мне с визитом. Прошлые мои грехи вспомнили...
Говоря о моей полной невиновности перед советской властью, брат был не совсем прав. Явных и важных преступлений против нее я не совершал, но, как и у многих граждан нашей страны, кое-какие тайные антисоветские грехи у меня имелись...
Напряженно наблюдали мы через окно за арестанским автомобилем. Во время нашего разговора от него отделились две фигуры, прошли несколько раз по улице, потоптались у ворот, потом на мгновение зажгли карманные фонари, осветив ими номер дома и нырнули в калитку. Теперь момент для побега нами был уже упущен. Из груди жены вырвался короткий и безнадежный стон отчаяния.
Секунды ожидания казались вечностью. Время, как бы, остановилось. Молчание стало невыносимым... Тяжелые шаги на лестнице вызвали у меня невольный вздох облегчения. И сейчас же страх и тревога охватили всего. Куда они пойдут? Шаги раздались в коридоре и замерли у дверей в нашу квартиру.
——К нам! Господи помилуй!— шепотом выдохнула мать.
Дверь распахнулась. В комнату стремительно вошли двое. Первый был в штатском костюме, второй — в мундире НКВД у обоих в руках наганы.
—Руки вверх! И не двигаться!— крикнул энкаведист в мундире.
—К женщинам это приказание не относится, заметил улыбаясь человек в штатском.
Под прицелом наведенного на него револьвера брат медленно поднял руки.
—Вы тоже, —указало на меня револьверное дуло. Торопливо исполнил я приказание. Пальцы энкаведиста в мундире проворно забегали по моему телу, вывернули карманы, прощупали борта и рукава пиджака. Штатский обыскивал моего брата.
: Неприятная и унизительная процедура нашего обыска длилась несколько минут. Со смешанным чувством страха и отвращения разглядывал я обыскивающих. Тот, который ощупывал меня был плотным, коренастым брюнетом с курчавым сальным чубом в новеньком, сидящем в обтяжку мундире. Черты полного, слегка обрюзгшего лица грубы и расплывчаты, но глаза маленькие, очень живые и внимательно-щупающие. Под носом модные "чаплинские" усики. Обыскивая меня, он громко сопел.
Человек в штатском представлял собой весьма любопытную фигуру. Светлый блондин, худой до такой степени, что казался скелетоподобным. Сутулый, сгорбленный с втянутой в плечи головой. Ноги, как палки и тонкие, почти просвечивающие кисти цепких рук. С бледного, нездорового цвета лица не' сходит зловещая улыбка. При взгляде на него казалось, что улыбается мертвый череп.
Пока я рассматривал энкаведистов, брату успел надоесть обыск. Он опустил руки и запальчиво сказал улыбающемуся:
—Чего так долго копаетесь? Арсенала в моих карманах нет.
—Вы спокойнее. Без сопротивления... Не то, — и энкаведист подбросил на ладони наган.
—Ты меня своей пушкой не пугай. Видал их достаточно,— скрипнул зубами от злости брат.
—Интересуюсь, где это?— спросил улыбающийся.
—Не ваше дело. Вы не следователь... За кем пришли?
—Вот за этим приятным молодым человеком,— повел в мою сторону дулом нагана улыбающийся.
—Михаил!— истерично вскрикнула жена.
—Давайте не разговаривать с арестованным! Это не разрешается,— остановил ее энкаведист в мундире.
—За что вы меня арестуете? Я ни в чем не виноват, — задыхаясь проговорил я.
—Там разберутся. Вот прочтите,— ответил энкаведист.
Волосатая красная рука в мундире протянула мне лист бумаги. Перед моими глазами запрыгали крупные буквы:
"Ордер на арест..."
Читать дальше я не смог. Глаза застлало туманом... Энкаведисты приказали нам сесть на стулья в разных углах комнаты, а сами принялись ее обыскивать. Они вывалили на пол все вещи из ящиков комода и письменного стола. Распарывали матрасы на кроватях и рылись в корзине с грязным бельем. Перелистали все книги, журналы и мои черновые блокноты. Долго читали, полученные нами старые письма. И даже разворошили остатки зимней золы в печке.
Оцепенев от страха и безнадежности, сидел я на стуле в своем углу и тоскливо обводил глазами эту комнату, в которой прожил более десяти лет. Так знакомая обстановка, убогая, но родная: письменный стол, он же и обеденный, старинный пузатый комод и старенький ветхий шкаф для одежды, этажерка с книгами и коврик у двери. Три кровати по углам комнаты, задрапированные ширмами. Может быть, на все это я смотрю в последний раз?
Тревожная мысль забилась у меня в мозгу:
"Увижу ли я еще жену... мать... брата?"
Острая боль резнула по: сердцу. Невольно вскочил я со стула.
—Михаил; Михаил!— стонала жена.
——Вы, гражданочка, не отчаивайтесь. Берегите свои нервы. Денька через два-три ваш супруг, увернется домой, успокоительно заверил ее улыбающийся.
Фальшь и насмешка были в этих словах. Жена с отчаянием взглянула на него и ничего не ответила...
Обыск продолжался до рассвета. Они перерыли все наши вещи. Несколько книг, все письма и мои блокноты завернули в простыню, снятую с кровати матери. Улыбающийся стиснул этот узел подмышкой. Человек в мундире зевнул, потянулся и отрывисто бросил мне:
—Ну, что ж? Пошли!
—Кстати, —добавил улыбающийся, —захватите с собой смену белья и полотенце. Мыло можете не брать. Вам его выдадут в счет тюремного пайка.
Мать встала со стула, зашаталась и бессильно опять опустилась на него. Жена, вся в слезах, бросилась ко мне.
Энкаведист в мундире загородил ей дорогу.
—Подходить к арестованному запрещено,— отчеканил он.
Брат, сжав кулаки, шагнул вперед и крикнул:
—Дайте человеку с женой проститься! Вы... люди!
—Не прыгайте, молодой человек. До вас пока еще очередь не дошла,— с угрозой, но попрежнему улыбаясь оборвал его штатский.
Я находился в состоянии полной растерянности. Мысли мои путались, а язык как бы прилип к гортани. Ни одного слова не мог я выдавить из себя, ни одного жеста сделать...
Мать протянула мне маленький сверток. Волосатая рука перехватила его.
—Здесь белье, полотенце и хлеб,— прошептала мать.
—Передавать что-либо арестованному без предварительной проверки запрещается. Он получит вашу передачу потом,— заявил энкаведист.
Затем он повернулся ко мне и приказал:
-—Давай! Пошли!
Он первым вышел из комнаты. Улыбающийся легонько толкнул меня к двери. Я пошел, с трудом волоча свои налившиеся чугунной тяжестью ноги...
Последнее, что мне бросилось в глаза, это вздрагивающие от рыданий плечи жены, скорбное, побелевшее лицо матери, сжатые в бессильной ярости кулаки брата и холодно-матовый блеск вороненых наганов в руках моих конвоиров...
В коридора не было никого, но за дверями соседних с нашей квартиры слышались шорохи, сдержанный кашель, вздохи и приглушенные голоса. Люди там не спали. Страшный черный ворон НКВД прогнал сон из дома.
В полузабытье вышел я на улицу, по знаку энкаведиста сделал несколько шагов к автомобилю и, согнувшись, пролез через его низкие дверцы. Дважды щелкнул замок за моею спиной. Тьма окутала меня. Мотор автомобиля назойливым рокотом ворвался мне' в уши.
Черный ворон полетел по кочковатым и пыльным улицам города.
Это было 5 августа 1937 года.
Глава 2 СЛЕДОВАТЕЛЬ
Дверцы тюремного автомобиля открылись. Лучи восходящего солнца ослепили меня и я зажмурился.
—Давай, выходи!— в тот же миг громыхнул хриплый резкий голос.
Медно-красное лицо с круглыми совиными глазами и козырьком надвинутой на лоб фуражки НКВД заглянуло ко мне.
Я вылез из автомобиля и осмотрелся. Несколько энкаведистов с помятыми невыспавшимися лицами окружили меня. Тех, которые меня арестовали, среди них не было. Мы находились в небольшом дворе, вымощенном каменными плитами. Со всех четырех сторон высились трехэтажные стены с множеством решетчатых окон, на две трети прикрытых снизу деревянными козырьками. Из-за них слышался гул, похожий на разноголосый приглушенный разговор.
В глубине двора, как раз напротив кованых железных ворот, в которые только что въехал автомобиль, виднелась узкая, также сделанная из железа, дверь.
—Пошли! За мной!— приказал мне один из энкаведистов, направляясь к этой двери.
—Куда вы меня привезли?— растерянно спросил я его.
—К теще в гости. Не разговаривать!— оборвал он и засмеялся хрипло и коротко.
Я направился вслед за ним. Второй энкаведист пошел сзади, находу вынимая из кобуры наган.
"Неужели расстреливать ведут?"— подумал я и все внутри меня похолодело.
Мы вошли в дверь, поднялись по лестнице и зашагали по войлочным дорожкам коридора.
—Руки назад! Смотреть прямо перед собой! Не оборачиваться!— командовал мне идущий впереди, коротко похохатывая. Он оказался не в меру смешливым.
Неожиданно задний конвоир крикнул:
—Стой! Лицом к стенке! Смотри вниз, на пол!
Ничего не понимая, я остановился.
В противоположном конце коридора показалась группа людей. Пятеро энкаведистов вели троих арестованных. Лица последних были бледны и в крови. Один вытирал рукой обильно струившуюся из носа кровь и стряхивал ее на пол. Второй хрипло кашлял, хватаясь за грудь. Третий шел, сильно прихрамывая и громко стонал.
—Ты, контра! Не слышишь, что-ли? Носом в стенку! —заорал смешливый энкаведист, толкнул меня в угол и коротко хохотнул...
Окровавленные люди скрылись за поворотом коридора, и мы пошли дальше'. Спустились снова в первый этаж и остановились перед дверью с надписью:
"Комендатура управления НКВД".
Смешливый конвоир постучал в дверь, приоткрыл ее и доложил:
—Привели товарищ дежурный! Хх-ха!
—Давайте его сюда,— послышался голос в ответ. Меня, ввели в комнату. В память, сразу врезалось: три телефона и наган на столе; вертлявый и чубатый
юноша за столом, а над его головой на стене большие портреты - Сталина и наркома «внутренних дел Ежова.
-Куда прикажете девать арестованного, товарищ дежурный?— спросил смешливый.
—Посадите в собачник. Пускай там подождет. Островерхов хотел сегодня его допросить,— ответил чубатый юнец.
—Пошли! Хха!— коротко бросил конвоир. Я немного успокоился и осмелел. Захотелось немедленно выяснить положение.
—Скажите, пожалуйста,— обратился я к юноше,— куда меня привезли? Что со мной будет? Кто такой Островерхов?
Юноша надменно-иронически взглянул на меня.
—Интересуетесь? Любопытствуете?...Вас привезли в контрразведыватель ный отдел краевого управления НКВД. Островерхов — ваш следователь. Очень приятный даже, можно сказать, добрейший человек. Ласковый и сладкий. Одним словом, Сахар Иваныч. Подследственных любит, как собственных деток, — и он подмигнул конвоиру. Тот хрипло хохотнул в кулак.
—А что вас ожидает, затрудняюсь сказать. Может быть, даже это, — выразительно указал глазами юноша на свой наган.
Опять у меня внутри похолодело... Из комендатуры я вышел пошатываясь.
—Может быть интересуетесь также, что такое собачник?— крикнул мне вдогонку дежурный. —Помещение для ожидающих допроса. Шикарнейший кабинет!
Конвоиры засмеялись...
Меня ввели в большой зал, вдоль стен которого стояли вделанные в пол дубовые ящики с дверцами, каждый высотою в человеческий рост. Смешливый конвоир открыл дверь одного из них и приказал мне:
—Лезь туда! Скорей! Хх-а!
—Что это такое?— изумленно спросил я. —Собачник. Шикарный кабинет,— ответил он, захохотав на весь зал, втолкнул меня в ящик и захлопнул дверь.
В пол ящика была ввинчена табуретка. Я сел на нее и предался горестным размышлениям:
"За что меня арестовали? В чем обвиняют? Что они со мною хотят делать?
Долго размышлять мне не пришлось. Щелкнул замок, дверь приоткрылась и в нее просунулась краснолицая голова смешливого конвоира.
—Давай, выходи! Хх-а!
—Куда?
—На допрос...
Снова, уже начавшее надоедать, хождение по коридорам и нудные окрики конвоира. Но на этот раз в нашу "прогулку" вплелось нечто новое. Мы проходим мимо ряда обитых войлоком и плотно закрытых дверей. Из-за них еле слышно доносятся протяжные стоны, заглушенные крики и какие-то шлепающие удары, будто десятки людей бьют по чему-то мягкому и гибкому.
От этих звуков кровь стынет в моих жилах. Весь дрожа, спрашиваю конвоира:
—Что это?
Впервые за сегодняшнее утро, он серьезно и сочувственно, без малейшего признака смеха, смотрит на меня и говорит, покачивая головой:
—Это... большой конвейер... Там ночные допросы заканчивают.
И добавляет сквозь зубы:
—Тебе тоже этот самый конвейер пройти придется. Если не признаешься.
—Но мне не в чем признаваться. Меня арестовали по недоразумению. Я ни в чем не виноват. Он отворачивается и угрюмо хрипит:
—Здесь многие так. Не ты один. Сахар Иваныч заставит признаться. Он — главный спец по большому конвейеру...
Конвоир останавливает меня у одной двери. На ней эмалевая табличка с цифрой 5. Он трижды стучит в нее и нажимает кнопку рядом с цифрой. Дверь открывается. Мы входим.
В большой комнате, за письменным столом сидит человек в штатском. Его лысая голова низко склонилась над пухлой папкой с бумагами.
—Товарищ следователь, примите арестованного,— обращается к нему конвоир, протягивая листок "сопроводиловки" — бумаги, по которой принимают на допросы или отвозят в тюрьму людей, попавших в НКВД. Не отрываясь от папки, следователь подписывает "сопроводиловку" и возвращает ее конвоиру со словами:
—Можете итти!
Конвоир прикладывает руку к козырьку фуражки, молча поворачивается на каблуках и выходит. Человек за столом отодвигает в сторону папку с бумагами и поднимает на меня глаза.
Передо мной типичное лицо советского барина: полное, с выбритыми до синевы и слетка припудренными щеками. На лысом бугроватом черепе несколько волосинок напомажены и аккуратно уложены в подобие прически. Глаза выпуклые и масляные, как две большие сизые сливы, прикрыты стеклами квадратных пенснэ. По лицу расползлась необычайно ласковая и сладкая улыбочка.
—Добрый день, Михаил Матвеевич,— приветливо говорит он.
Голос у него протяжный и певуче-медовый.
—Здравствуйте,— отвечаю я, внимательно разглядывая следователя.
—Что же вы стоите? Садитесь! Вот здесь. Рядом со мной. Вы вероятно устали? Садитесь же,— предлагает он, пододвигая мне стул.
—Спасибо,— сажусь я и выжидающе смотрю на него.
Он устало вздыхает, трет пальцами виски и, сладко улыбаясь .обращается ко мне:
—Ну-с, Михаил Матвеевич? Что же мне с вами делать?
Я молча пожимаю плечами.
—В неприятную историю вы запутались, дитя мое, — продолжает он. —Надо выпутываться.
—Произошло недоразумение. Никаких преступлений я не совершал. За что меня арестовали, не знаю,— говорю я волнуясь.
Его ласковый вид и явное сочувствие ко мне начинают внушать мне доверие.
—У нас недоразумений не бывает, сын мой,— перебивает он меня с улыбкой. —Мы работаем, как точный часовой механизм. Все заранее рассчитано, взвешено, продумано.
—Повторяю: я — невиновен.
—Ошибаетесь, дорогой мой. Разве не вы написали фельетон о стадионе "Динамо"?
Так вот оно что! начинаю припоминать. Месяц тому назад, в газете "Молодой ленинец" был, напечатан мой фельетон "Спортивные спекулянты". В нём сообщалось, -что спортивное. общество "Динамо" членами которого являются обычно работники НКВД, на своем стадионе в городе Пятигорске по бешеным ценам сдавало в аренду площадки рабочим спортивным коллективам для подготовки значкистов ГТО (Спортивный значек "Готов к труду и обороне"). Фельетон обсуждался в бюро краевого комитета комсомола и был признан соответствующим действительности. Я облегченно вздыхаю.
—Это небольшая вина. Крайком комсомола признал фельетон правильным. Неужели меня за него в тюрьму посадят?
Улыбка следователя становится еще слаще.
—Крайком? На днях его первый секретарь Чернявский будет нами арестован.
—За что?— вскакиваю я со стула.
—Как шпион в пользу японской разведки.
—Не может быть!
—В наше время, дорогуша, все возможно. Японский резидент завербовал Чернявского во время работы последнего секретарем Дальневосточного крайкома ВЛКСМ. Это произошло пару лет тому назад.
—Кто бы мог подумать?
—Да-а-а! Кто бы мог подумать, друг мой нежный, что и вы запутаетесь в эту грязную историю?
—Позвольте! у меня даже в мыслях ничего такого не было.
—Было, друг мой. Ваш фельетон, конечно, пустяк. Вашим встречам с иностранцами в санаториях, а также с лицами, подозреваемыми в сочувствии абрекам (Абреки — кавказские повстанцы против советской власти) мы особенного значения не придаем. О вашей принадлежности к дикой антисоветской оппозиции журналистов нам давно известно. За все это мы предполагали просто вызвать вас и сделать вам мягкое, так сказать, отеческое внушение. И на пару месяцев посадить под замок. Чтобы вы не заедались. Но потом на вас поступили некоторые материалы... Вы обвиняетесь в более серьезных вещах.
—В чем?— шепотом выдохнул я.
—Участие в работе контрреволюционной организации, вредительство, шпионаж. И, главное, измена родине.
Эти слова произвели на меня впечатление удара дубиной по голове. Я остолбенел. У следователя постепенно сползла с лица улыбка. Сливы глаз потемнели.
—Вот что, Михаил Матвеевич,— сказал он, вставая, —поговорим серьезно. Прежде всего, разрешите представиться официально: я следователь по вашему делу, Захар Иванович Островерхов. Считаю своим долгом помочь вам, освободить вас из сетей, в которые вы попали.
—Спасибо, товарищ Островерхов. Помогите, пожалуйста,— растерянно шепчу я.
—Сделаю все, что могу,— обещает он. —Вы, конечно, помните, что недавно нами был арестован редактор вашей газеты О-в? В ходе следствия он признался, что состоял членом контрреволюционной и шпионской организации. Далее он показал, что завербовал в эту организацию еще несколько человек, в том числе и вас...
—Это ложь! Меня никто и никуда не вербовал. Как он мог это говорить? Поверьте мне...
—Я вам верю. "Но в вашем положении лучше всего признаться. Иного выхода нет.
—Как же я буду призйаваться в том, чего не делал? Это абсурд! -Обожаемый мой! Вы должны признаться. Сейчас в стране проводится крупная политическая кампания. Много людей попало в тюрьмы. Среди них есть и не преступники, но они признаются в самых тягчайших преступлениях.
—Но почему? Для чего?
——Так нужно нашей большевистской партии. Она требует этого. Требует и от вас... Так надо. Понимаете? Ну, будем признаваться?
—Не могу.
—Разве вы не верите партии Ленина-Сталина?
—Верю, но не могу возводить на себя дикие обвинения.
—Неужели верите? А как же ваши связи с абреками и принадлежность к "дикой оппозиции"? Заврались, дорогой. Маловато верите.
Я молчу.
Островерхов снова заулыбался. Лицо его сморщилось в сладчайшую гримасу. Голос стал еще протяжней и медовее.
—Вы ,Михаил Матвеевич, мне понравились с первого взгляда. Как-то сразу я почувствовал к вам большую симпатию. Вы, чем-то, напоминаете мне моего сына, погибшего в гражданской войне. Я хотел бы, чтобы № были... моим сыном. И очень хочу вам помочь. От всего сердца.
Я смотрю на него в упор и, на мгновение, улавливаю холодный и жестокий блеск его глаз-слив. Он, этот блеск, совсем не вяжется с ласковыми словами и сладкой улыбкой следователя.
Искра зародившегося у меня к нему доверия гаснет. Смутно начинаю я понимать, почему его называют: Сахар Иваныч.
Он отворачивается. Прячет глаза под опущенными веками и говорит уже, без улыбки:
—Послушайте. Вы должны признаться. Так надо. Это будет самое лучшее.... Ну, вы получите небольшой
•срок концлагерей. Допустим, два-три года. Не больше.
-'Они пройдут незаметно. Затем вы снова вернетесь к семье... Ну, как,? Договорились?
Я отрицательно качаю головой. Мысль о ложном признании и его последствиях приводит меня в ужас.
Сладкое лицо Сахара Иваныча хмурится. В голосе его уже не слышно меда.
—Имейте, в виду, что мы не щадим упрямых. Если очень рассердимся, то можем подвести вас и под расстрел. Или послать на, и большой конвейер. Слыхали вы о нем?
—Слышал уже здесь. Сегодня. Но не знаю, что это такое.
—Я вас пока что отправлю в камеру упрямых. Там вы увидите людей, побывавших на большом конвейере. Они расскажут вам много интересного. А на досуге подумайте там о моем предложении... До скорого свиданья, Михаил Матвеевич.
Улыбка опять ползет по его лицу. Он нажимает кнопку звонка на столе и приказывает вошедшему конвоиру:
—Отведите подследственного в камеру № 3...
^ Глава 3 УПРЯМЫЕ
Массивный стальной квадрат наглухо вделан в толстую каменную стену без облицовки. В огромных петлях пудовый висячий замок. Над ним белой эмалевой краской крупно выведена цифра 3. Рядом маленькое круглое окошечко, прикрытое деревянной крышкой.
Я стою перед этой дверью в тюремную камеру, пританцовывая и щелкая зубами от холода. Даже в летний день в коридорах тюрьмы очень прохладно.
Вокруг меня хлопочут двое надзирателей в черных шинелях. Прощупывают по рубчикам всю мою оде
еще рефераты
Еще работы по разное
Реферат по разное
Манифест Человека (3-я редакция ). 16. 03. 2012 (кол стр. ) стр
17 Сентября 2013
Реферат по разное
Не верьте в то, что Париж – город художников, он сам – художник!!!
17 Сентября 2013
Реферат по разное
Виктор Иванович Буганов (1928-1996) // Историки России: Послевоенное поколение. М.: Аиро-хх, 2000. С. 39-55. В иктор иванович буганов
17 Сентября 2013
Реферат по разное
Додаток №1 Цитатник до вивчення життя І творчості Альбера Камю
17 Сентября 2013