Реферат: В. А. Кошелев «Кому на Руси жить хорошо»: о великой поэме и о вечной проблеме

В.А.Кошелев


«Кому на Руси жить хорошо»:

О великой поэме и о вечной проблеме


Новгород Великий
1999


Автор посвящает эту книгу памяти Вячеслава Александровича Сапогова, замечательного русского филолога, которому, по целому ряду причин, не удалось в полной мере реализовать свои блестящие дарования.

Мы с ним приятельствовали, одно время даже работали вместе. Часто, встречаясь, разговаривали о русской литературе. Просто так разговаривали, для отдыха. Хотя это странно: два профессиональных филолога, ежегодно читающие лекции по этому предмету – как не надоест? Впрочем, кто же еще нынче, кроме профессиональных филологов, хочет и может «просто так» говорить о великой русской литературе – кому она еще интересна?

Слава обладал уникальным даром: абсолютным поэтическим (и вообще художественным) слухом. Мог моментально отличить «поэзию» от «не-поэзии», мог с ходу выбрать из десятка картин действительно талантливую. Часто он, к примеру, предлагал своеобразные «шарады». Давай составим сборник: 30 самых совершенных текстов русской поэзии? Или – 10 лучших пьес русского классического репертуара? В последнем случае мы оказались абсолютно едины и выбрали одни и те же пьесы…

Единственная его монографическая книга, которую он дописал до конца – книга о поэме Некрасова «Мороз, Красный нос». Некрасова-поэта он очень любил и ежегодно выступал на «некрасовских» конференциях в Петербурге, Ярославле или Костроме, приводя в ужас съевшую зубы на Некрасове профессуру своими крамольными докладами о непонятных им проблемах, вроде проблемы «строительной жертвы» в его поэзии. Но почти никогда не доводил своих идей до логического конца – не оформлял своих докладов в статьи.

О Некрасове писать очень трудно. В свое время этот великий поэт был принесен в жертву «социологическому» подходу к литературе – и до сих пор выступает в обыденном сознании исключительно как «заступник народный», «революционер-демократ», «поэт труда и борьбы», в своем творчестве зовущий непременно к революции. В той огромной массе специальной литературы, что о Некрасове написана, уже трудно отыскать статьи об нем без этого «революционного» обличья.

Подобных «правильных» упований Слава терпеть не мог:

- О чем только про Некрасова не пишут? О «революционном содержании» поэзии, о связи с «демократизмом», о фольклоре. И никто не сделал самого простого. Ведь только и надо: внимательно прочитать – и объяснить, что к чему и почему…

И тут же приводил пример:

- Вот «Кому на Руси…», последняя песня Гриши Добросклонова «Русь». Он там, как говорят, собирает толпу мужиков на революцию. «Вышли небужены...» Представь: толпа сонных, неразбуженных мужиков идет на революцию за четырнадцатилетним пацаном Гришей…

Книга, предлагаемая читателю, ставит эту единственную задачу: заново прочитать великую поэму великого русского поэта – и объяснить, что к чему и почему. Автор сознает, что у него, по большому счету, получилось иначе, чем было бы у Славы Сапогова. Но Слава умер – и «если не я, то кто же»?


^ Заглавный вопрос

В каком году – рассчитывай,

В какой земле – угадывай…(5,5)1
Первые два стиха «Пролога» к поэме Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» демонстрируют открытое авторское лукавство. Прямой «сказочный» зачин (по типу: «В некотором царстве, в некотором государстве…») провоцирует на общее «сказочное» же продолжение. Но не тут-то было: побудительные «рекомендации» повествователя («рассчитывай», «угадывай») можно применить к тексту поэмы, что называется, впрямую. И «рассчитать» время действия несложно: через три стиха указано, что мужики «временнообязанные», а это обозначение крестьян было прямым следствием реформы 19 февраля 1861 года: после отмены крепостного права крестьяне обязывались нести некоторые повинности в пользу своих бывших владельцев и считались «временнообязанными» до момента полного выкупа ими земли (после чего переходили в разряд «крестьян-собственников»). Эта «реформенная» терминология держалась на Руси недолго, следственно действие поэмы происходит не позднее середины 1860-х годов. И «угадать» место действия не так уж трудно: судя по стилизованным названиям губернии, уезда, волости и «смежных деревень», действие происходит в европейской Великороссии… ^ Семь русских мужиков, сошедшись, заспорили по отвлеченной мировоззренческой проблеме:
Кому живется весело,

Вольготно на Руси? (5,5)

Проблема кажется простой, предельно ясной и применимой к любому месту и времени. Исследователь-некрасовед А.И.Груздев даже писал: «Взволновавшая мужиков проблема крестьянского и человеческого счастья – это не только проблема пореформенной России, она выходила далеко за пределы одной страны и одного народа»2. Кажется так – да не так… Я что-то не могу представить себе каких-нибудь семь шведских «мужиков», которые до хрипоты и до драки в течение суток спорили бы, кто в Швеции лучше живет: священник, помещик, купец, король и т.д.

Все дело в том, что сама «заглавная» постановка вопроса – типично российская и глубоко русская, связанная и с социальным строем России, и с психологией русского человека.

Русь искони была – и, по существу, осталась сословным государством, в котором интересы и возможности бытия «тягловых», «податных» сословий (крестьянства, казачества, мещанства, «цеховых» ремесленников) коренным образом отличались от бытия «привилегированных» сословий (дворянство, почетное гражданство, духовенство, купечество). Сословные права разных общественных групп на Руси, приобретаемые по рождению, могли изменяться и зависели от полученного образования, прохождения службы, результата торгово-промышленной деятельности и т.п., - но всё же они изначально были настолько различны, что составляли как будто непроходимую стену между отдельными слоями общего российского населения. И в некрасовской поэме семь мужиков, представителей «непривилегированного», «тяглового» сословия, спорят о том, представителю какого из «привилегированных» сословий лучше живется – как в современной Руси, так и с установкой на традицию:

Роман сказал: помещику,

Демьян сказал: чиновнику,

Лука сказал: попу.

Купчине толстопузому! –

Сказали братья Губины,

Иван и Митродор.

Старик Пахом потужился

И молвил, в землю глядючи:

Вельможному боярину,

Министру государеву.

А Пров сказал: царю… (5,5).

Чисто «русская» ситуация спора изначально логически парадоксальна: люди спорят о чужом счастье и достатке, о том счастье, которое им самим, что называется, «не светит»… Еще грибоедовская старуха Хлёстова гордилась своим интересом к чужому добру («Уж чужих имений мне не знать!») – здесь подобное «словесное» проникновение в чужую жизнь оказывается не просто чертой личности одной вздорной старухи, а чертой национального бытия. И не то, чтобы мужикам «завидно» – им просто интересно. Интерес хоть и праздный, - а затягивает, заставляет забыть про дневные домашние дела («За спором не заметили, / Как село солнце красное…»). А спор рождает азарт; а когда ещё разогреешься водочкой, то полемический задор оборачивается конфликтом: «Роман тузит Пахомушку./ Демьян тузит Луку…»…

Проснулось эхо гулкое,

Пошло гулять-погуливать,

Пошло кричать-покрикивать,

Как будто подзадоривать

Упрямых мужиков.

Царю! – направо слышится,

Налево отзывается:

Попу! попу! попу!

Весь лес переполошился,

С летающими птицами,

Зверями быстроногими

И гадами ползущими, -

И стон, и рев, и гул! (5, 8)

Первоначальное развитие спора идет по законам сказки: в ней «на равных» сосуществуют и люди, и животные:

Сама лисица хитрая,

По любопытству бабьему,

Подкралась к мужикам,

Послушала, послушала

И прочь пошла, подумавши:

«И черт их не поймет!» (5, 10)

«Сказочная» основа лежит, кажется, и в самой «мировоззренческой» проблеме, вынесенной в заглавие – и это провоцирует исследовательские аналогии с былиной о Птицах или со сказкой о Правде и Кривде3. Сказка о Правде и Кривде, вошедшая в сборник А.Н.Афанасьева «Народные русские сказки», особенно примечательна здесь, так как прямо находилась в поле внимания поэта. Сюжет этой сказки, на связь которой с некрасовской поэмой указал еще в 1878 году О.Ф.Миллер4, прямо сопоставляется с ситуацией «Пролога». «Раскалякались промеж себя» два бедных мужика и заспорили, чем лучше жить, правдой или кривдой. Для разрешения спора они опрашивают встречных – крестьянина, купца и приказчика. В конце концов выясняется, что кривдой жить легче и именно Кривда (Неправда) господствует на земле… «В сказке ставится нравственная проблема: чем лучше жить, правдой или кривдой? У Некрасова на первом плане социальная проблема: кто живет правдой, т.е. собственным трудом, а кто кривдой, т.е. за счет других, захребетником. Некрасов берет из сказки мотив правдоискательства, столь характерный для фольклора…»5.

Кажется, что необходимость решения этого «условного» вопроса заставляет мужиков пуститься в странствие по России (а сказочная атмосфера повествования позволяет автору придумать «материальное обеспечение» этого путешествия в виде самобранной скатерти). Но и здесь Некрасов нагружает по видимости «сказочное» повествование как будто «ненужными» бытовыми деталями.

Вот мужики обещаются

В домишки не ворочаться,

Не видеться ни с женами,

Ни с малыми ребятами,

Ни с стариками старыми,

Покуда делу спорному

Решенья не найдут… (5, 15)

Но ведь еще несколько часов назад эти же самые мужики были врасплох захвачены своим мировоззренческим спором в разгаре очень важных житейских дел:
^ По делу всяк по своему
До полдня вышел из дому:

Тот путь держал до кузницы,

Тот шел в село Иваньково

Позвать отца Прокофия

Ребенка окрестить.

Пахом соты медовые

Нес на базар в Великое,

А два братана Губины

Так просто с недоуздочком

Ловить коня упрямого

В свое же стадо шли (5, 6).

Что же сталось с этими «несделанными» делами? Окрестили ли ребёнка? Поймали ли «коня упрямого»? Далеко ли еще старик Пахом нес свои «соты медовые»?.. Народная сказка, как правило, не интересуется подобными деталями: ее герои решают мировоззренческие проблемы без какой-либо связи с вопросами бытовыми. И Некрасов, упомянув о бытовых проблемах своих странников, тут же как будто забывает про них. Но зачем же тогда он так подробно их расписывал?…

Неожиданно и незаметно, «за спором», семь мужиков, отойдя «верст тридцать» от своих «домишек», буквально ни с того ни с сего, становятся «бродягами», которым предназначено обойти «всё царство» Руси. Они становятся как бы романтическими персонажами, в важный жизненный момент отошедшими от обыденных дел и посвятившими себя делу «общему» и «спорному», по видимости непрактичному, но жизненно важному с духовной точки зрения. Сами мужики оценивают его как своего рода духовный обет, как наложенное свыше послушание, как зарок и «заботу», вовсе не доставляющую житейской радости. Уже в начале своего путешествия, при встрече с попом, они характеризуют ее так:

Идем по делу важному:

У нас забота есть,

Такая ли заботушка,

Что из домов повыжила,

С работой раздружила нас,

Отбила от еды (5, 17).

Спорившие о чужом счастье и сами не рады, что отряжены свыше на «верное решение» этой извечной российской проблемы… Как романтические персонажи они могли бы почесться исключением из массы, - но ведь мужиков-то не один, а семь. И все они разные: рассудительный «старик Пахом», «угрюмый Пров», «Лука - мужик присадистый с широкой бородищею, упрям, речист и глуп» (5, 17), молодечески-дурашливые «два братана Губины» и т.п. Они различны и по характеру, и по достатку: тот, который пешком идет за священником, явно безлошадный, а «братья Губины», как мы знаем, идут «в свое же стадо» и вряд ли в материальном отношении живут хуже, чем деревенский поп… Но все они – представители одного сословия и не чувствуют, что этому сословию в целом живется «вольготно, весело». И поэтому предпочитают искать идеал «хорошей» жизни среди других социальных слоев. При этом жители «смежных деревень» ощущают себя обитателями всего «русского царства», имеющими неотъемлемое право на «генеральный смотр» этому царству.

Это право «генерального смотра» – тоже от сказки: действительных «временнообязанных» крестьян до этого «смотра» не допустили бы без «легализующего» их путешествие документа – паспорта (именно мотив отсутствия «пашпорта» становится определяющим, например, в поэме И.С.Аксакова «Бродяга»). Согласно той же сказочной логике, искатели «счастливого» в глазах окружающих вовсе не выглядят ни «бродягами», ни «бездельниками». Большинство встречающихся с ними людей считает их дело «провальным» и не очень обдуманным, - но никто не сомневается, что поиски «счастливого» – это дело, ничуть не менее важное и достойное, чем сенокос или жатва…

Некрасов в своем повествовании как бы балансирует на грани между сказкой и не-сказкой. И это позволяет ему строить свободную поэму, не ограниченную локальным замыслом и имеющую в запасе серию самых многозначных «возможностей», очень вариативных с собственно литературной точки зрения.

Представьте себе: если бы случилось так, что о содержании глав неоконченной поэмы будущие некрасоведы могли бы судить только по «Прологу»? Реконструируя содержание поэмы, самые тонкие исследователи не могли бы и предположить всего того, что воспоследовало далее. «Пролог» (напечатанный в 1866 году, тремя годами раньше остальных главок «Части первой») открывал совсем иную поэму – и читатели могли угадывать, что дальше возникнет некое локальное иронико-сатирическое повествование с четко определенным сюжетом: странники по очереди обращаются к шестерым «намеченным» в «Прологе» кандидатам, задавая им «исходный» вопрос:

Скажи ты нам по-божески,

Сладка ли жизнь помещичья? (поповская? и т.п.)

Ты как – вольготно, весело,

Живешь…..?

Безусловно, что все опрошенные «кандидаты» должны были бы отвечать на этот вопрос отрицательно. Ни одному живому человеку не дано самоощущения «вольготной, веселой» жизни. Каждому сословию, будь оно «тягловым» или «привилегированным», со времен Петра Великого было предписано исполнять определенный «круг» государственных обязанностей, отнюдь не всегда сопряженных с «вольготной» службой или «веселой» жизнью. Как отметил Б.Я.Бухштаб, речь у Некрасова идет не об «отдельных лицах, которым повезло в жизни», а именно об определенных российских сословиях, сосуществующих в пореформенной России6.

Соответственно, итог реконструируемой поэмы был бы следующим: «вольготной, веселой» жизни пореформенная русская действительность не обеспечила никому. Этот вывод вполне соответствовал бы исторической истине при характеристике того периода российских реформ, когда «всё переворотилось и еще только укладывается», а сама поэма получала бы не столько философско-поэтический, сколько пропагандистский интерес. И стала бы, между прочим, гораздо более «революционно-демократической»…

Эта – первоначальная – возможность развертывания замысла была Некрасовым отвергнута уже в «Главе 1», - но сам «Пролог» поэт сохранил даже тогда, когда стало ясно, что поэма пошла по совсем иному руслу. Сохранил именно потому, что «Пролог» с его противоречивым соединением «быта» и «сказки» давал очень яркую литературную возможность в любой момент «вернуться» к исходному, если широкое эпическое повествование (которое, в целом, не противоречило этому «Прологу») зайдет в тупик.

Между тем, уже в конце «Пролога» заглавный вопрос, явившийся предметом спора мужиков и ставший причиной их путешествия, чуть-чуть меняется. Странники дают «зарок» продолжать свое путешествие по Руси до тех пор,

Покуда не доведают

Как ни на есть – доподлинно,

Кому живется счастливо,

Вольготно на Руси? (5, 15)

На различении понятий «веселая жизнь» и «счастливая жизнь» Пушкин построил характеристику своего героя в 1-й главе «Евгения Онегина». Петербургский «повеса» ведет, без сомнения, веселую и праздную жизнь, ни в чем себе не отказывая. В подробностях обрисовав эту жизнь, автор тут же задает важный вопрос:

Но был ли счастлив мой Евгений,

Свободный, в цвете лучших лет,

Среди блистательных побед,

Среди вседневных наслаждений?..

И отвечает отрицательно: «Нет…». Как только вопрос о «хорошей» жизни осложняется вопросом о «счастье», так изначальная «сказочная» проблема переходит совсем в иную плоскость.

Теряет она свою «сказочность» и у Некрасова. В следующей главке автор повествует, как после разговора с попом искатели «счастливого» накинулись «с отборной крепкой руганью на бедного Луку», утверждавшего, что поп – наилучший «кандидат» в число тех, кому живется «вольготно, весело»… Тут же, задним числом, приводятся аргументы Луки:
^ Дворяне колокольные –
Попы живут по-княжески.

Идут под небо самое

Поповы терема,

Гудит попова вотчина –

Колокола горластые –

На целый Божий мир.

Три года я, робятушки,

Жил у попа в работниках,

Малина – не житье!

Попова каша – с маслицем,

Попов пирог – с начинкою,

Поповы щи – с снетком!

Жена попова толстая,

Попова дочка белая,

Попова лошадь жирная,

Пчела попова сытая,

Как колокол гудёт!.. (5, 25-26)

Надобно признать, что аргументы, приводимые простодушным Лукой, очень весомы. С точки зрения изначально поставленной проблемы («Кому вольготно, весело…») поп – наиболее удачный из названных в «Прологе» кандидатов. Его работа, несмотря на специфические трудности, по тяжести своей не сравнится с работой крестьянина. Его профессиональные заботы, в сравнении с заботами чиновника, купца, «министра государева» и, тем более, царя – несравнимо меньшие. Финансовое и сословное положение попа относительно устойчиво: он гораздо легче, чем тот же помещик, переживает «эпоху реформ»… Именно стабильность и устойчивость положения попа привлекает Луку – и с исторической точки зрения он более прав, чем все остальные спорщики.

Но почему-то именно это несоответствие «ожиданий» более всего разъярило остальных мужиков: они чуть не «наклали в бока» Луке, - но потом, в окончательной редакции поэмы, узнав о «несчастьях» помещика, отнюдь не разъярились Романа, предлагавшего его кандидатуру (в одном из вариантов – они его таки «приколотили» - 5, 257). В данном же случае возникла неожиданная «разъяренность» – почему?

Начинается «Глава 1» по правилам, определенным в «Прологе»: мужики идут исполнять поставленный «зарок» и, как водится, не интересуются «людьми малыми» (крестьянин, мастеровой, солдат, ямщик – «свой брат»!) – с ними вопрос абсолютно ясен. Потом останавливают попа и задают ему исходный вопрос в несколько уточненном виде:

Ты как – вольготно, счастливо

Живешь, честной отец?.. (5, 18)

Заданный таким образом, вопрос как бы «двоится» психологически. На вопрос, вольготно ли?, - большинство людей ответит отрицательно, по типу: «Будь у меня то-то и то-то, тогда бы жил вольготно». На вопрос, счастливо ли?, большинство людей (в особенности те, кто, по стороннему мнению, живут в достатке) ответит положительно, по типу: «Несмотря на то-то и то-то, я счастлив». Это психологическое «раздвоение» усиливается особенной ситуацией. Для мужиков поп – привычный носитель мировоззренческих и нравственных установлений. Поэтому предварительно они берут с попа «слово верное» отвечать на вопрос

Без смеху и без хитрости,

По правде и по разуму… (5, 17).

Высказанная попом «правда-истина» в черновом варианте названа «слово жесткое» (5, 246, 247): она резко меняет самое существо заглавного вопроса поэмы и, соответственно, самую цель предпринятого мужиками «генерального смотра» Руси.

Поп начинает с определения, в чем счастие?, - и предлагает точную и емкую формулу: «Покой, богатство, честь». Эта формула счастья «житейски» очень понятна странникам и безусловно принимается ими («Они сказали: «Так»… - 5, 19). Более того, мысленно соотнеся с этой формулой внешние атрибуты поповской жизни, подмеченные Лукой, они готовы почесть собеседника вполне счастливым…

Но поп, исходя из той же формулы, демонстрирует собственное – абсолютное и объективно неисправимое – не-счастье. Основой этого «не-счастья» оказываются не внешние, житейские, а внутренние, нравственные показатели. Нужно быть бесчувственным или аморальным человеком, чтобы, сталкиваясь «по должности» с «предсмертным хрипением» и «сиротской печалью», не испытывать душевного сострадания («переболит душа!»); чтобы спокойно относиться к общественной «хуле» и «песням непристойным» в адрес своего сословия; чтобы бестрепетно принимать последние, потом и кровью заработанные «медные пятаки» – «за требу воздаяние»… Последнее оборачивается неразрешимым столкновением житейского и нравственного начал: «Не брать – так нечем жить…» (5, 25). Подобные нравственные переживания приводят попа к общему неутешительному выводу:

Всё в мире переменчиво,

Прейдет и самый мир… (5, 23)

Поп – тот самый, которому «малина – не житьё!» – чрезвычайно усложняет и переориентирует «зарок» семи мужиков. Они уже смутно ощутили, что проблема «вольготного, веселого» житья связана с проблемой счастья – и что здесь всё очень непросто. Счастье действительно может быть определено тремя сопряженными с ним понятиями покой, богатство, честь. Но сами эти понятия относительны уже с собственно «житейской» точки зрения: для одинокой старухи и урожай репы с грядки – «богатство», а для солдата само сознание того, что он «не убит» в тридцати сражениях – «покой»… Эти понятия имеют смысл не в том, насколько внешне они соответствуют условиям жизни того или иного сословия – ни одно сословие, как и ни один частный человек, не может быть довольно своим положением. Это – предельно общие категории, связанные прежде всего с поисками внутренней нравственной правды жизни, которая равновелика и в отношении к «крестьянину-лапотнику», и в отношении к «министру государеву».

В «Прологе» исполнение исходного «зарока» представлялось сравнительно несложным, разве что хлопотливым делом:

Всё царство облетим,

Посмотрим, поразведаем,

Поспросим – и дознаемся,

Кому живется счастливо,

Вольготно на Руси? (5, 11)

Но после беседы с попом сами критерии и границы того, чего следует «дознаваться», оказываются размытыми, а исполнение «зарока» становится неизмеримо труднее. Надобно не просто добиться самопризнания «счастливого» в том, что ему живется «вольготно, весело» (хотя и такое признание получить, по большому счету, очень трудно), - надо соотнести это признание с объективными данностями принятой обществом христианской морали. Поиски житейского счастья оказываются неотделимы от поисков жизненной правды, соотнесенной с совестью. Только в этом сочетании можно ответить на искомый вопрос «как ни на есть, доподлинно», дойти, как и предполагают мужики, до сути. Искатели «счастливого» на этом пути непременно должны превратиться в «правдоискателей».

Семь мужиков никак не ожидали подобного усложнения своей задачи. В разговоре с попом они сначала «потупились», потом – «думу думали» и, наконец, с отчаяния, накинулись «на бедного Луку» и не избили его только потому, что «лицо попово строгое явилось на бугре» (5, 26). А простодушный Лука был виноват только в том, что его настойчивость в отношении попа-«счастливца» привела к осложнению задачи: вряд ли бы какой-либо другой из «кандидатов» сумел бы ее таким образом повернуть.

«Если элиминировать этическую сторону дела и считать счастливыми богатых, знатных, беззаботных бездельников, заглавный вопрос поэмы, - отмечал Б.Я.Бухштаб, - сведется к тавтологии: «Счастливы ли счастливые?», а ответ к парадоксу: «Счастливые несчастливы»7. Парадокс осложняется еще и тем, что семь мужиков ищут воплощение в современной России некоего общего, единого критерия счастья и правды, формально существующего в христианской идеологии. Официально Россия движется по пути «православия» – но где и в чем проявляется идеал этого движения? Странники неожиданно сталкиваются с острейшей историософской проблемой всего XIX столетия (ставшей со второй половины века основой всей русской религиозной философии) – и вынуждены искать ответ на эту проблему не в книгах, а «на столбовой дороженьке»…

Обратим внимание: все дальнейшие действия странников, совершающиеся после разговора с попом, лишены всякой логики. Попав на «сельскую ярмонку» и получив прекрасную возможность расспросить «купчину толстопузого» и «акцизного чиновника», они, как уже отмечалось исследователями8, почему-то вовсе не собираются этого делать. С точки зрения «исходной» задачи это нелогично: ведь купцы-откупщики и акцизные чиновники в 1860-е годы были наиболее «завидной», самой быстро богатеющей частью своих сословий: первые богатели на дороговизне водки, вторые – на взятках… Но именно задача семи мужиков изменилась: они понимают, что купцы и чиновники, богатеющие на спаивании народа, оказываются вне нравственной «правды» и, соответственно, вне представлений о «счастье». В нереализованных замыслах поэмы Некрасов предполагал ввести встречу крестьян с чиновниками, - но с чиновниками другого рода: с ветеринарным врачом и исправником, которые самоотверженно борются с эпидемией сибирской язвы9.

Затем мужики, в противоречие с первоначальной логикой, обращаются к тем, кого раньше игнорировали, - к «людям малым». Показательно, что в этом обращении они уже не используют формулу «вольготно, весело»:

«Эй! нет ли где счастливого?

Явись! Коли окажется,

Что счастливо живешь,

У нас ведро готовое:

Пей даром сколько вздумаешь…» (5, 49)

«Счастливые» являются тут же, и «ведерочку» быстро приходит «конец» (5, 57). Возникает обратный парадокс: «Несчастные счастливы». Ибо те, которым мужики подносят чарочку, искренне считают себя счастливыми (по принципу: «Бедняк гол, как сокол, - поет-веселится…»). Более того, в одном случае сами странники признают «бесспорное» счастье солдата, оставшегося в живых, несмотря на бесчисленные возможности умереть:

«На! выпивай, служивенькой!

С тобой и спорить нечего:

Ты счастлив – слова нет!» (5, 51)

Однако это признание отнюдь не означает, что решение проблемы отыскано. С этической стороной дела в этом случае все обстоит благополучно. Но «счастие мужицкое, дырявое с заплатами, горбатое с мозолями» никак не соотносится с исходным житейским представлением о «вольготной, веселой» жизни. А житейское начало в данном случае оказывается не менее важным, чем этическое: нравственная жизнь в идеале должна быть хорошей жизнью. Поэтому когда представление «счастливых» доходит до nec plus ultra – счастливыми объявляю себя «оборванные нищие» – странники, наконец, осознают, «что даром водку тратили», что без собственно житейского представления об уровне «покоя, богатства, чести» тут тоже не обойтись. Поставленная ими проблема оказывается «порочным кругом».

Не спасает и фигура «заочно» представленного «счастливца» Ермила Гирина, ставшего таковым в общем мнении крестьянского мира. После рассказа о Ермиле странники вовсе не торопятся его отыскивать и расспрашивать. Эта фигура тоже плохо соотносится с представлениями о «вольготной» жизни: искусственное, единичное соединение «житейского» и «нравственного» счастья не спасает от кризисов. Показательны заключительные эпизоды рассказа о Гирине. Вот Ермил становится перед выбором: или отдать в солдаты «меньшого брата Митрия», или пойти на сделку с совестью и поступить «не по правде». Проблема выбора приводит к нравственному потрясению «счастливого» (который едва не повесился), а найденный компромисс имеет слабое, до времени, утешение:
^ Да, говорят, и Митрию
Не тяжело служить… (5, 65)

Наконец, еще раз ставший перед выбором, Ермил («мужик единственный») оказывается «в остроге»… Какое уж тут «счастье»!..

Затем семь странников встречаются с помещиком, другим изначально намеченным «кандидатом». Встреча эта для них явно «необязательна» и предпринимается только разве из-за очень русского по сути ощущения: а вдруг!?.. Ироничные реплики мужиков, сопровождающие тирады Оболт-Оболдуева, демонстрируют то обстоятельство, что сами они воспринимают помещичьи откровения без «применения» к интересующей их «усложнившейся» мировоззренческой проблеме, к тому исходному вопросу, который, в сущности становится абсолютно неразрешимым.

Дальнейшие поиски странников идут уже не целенаправленно, а с единственным упованием на то же а вдруг!? При этом они сообразуются с обстановкой, и руководителю крестьянского мира предъявляют свою проблему в упрощенном и символизированном виде:

«Мы ищем, дядя Влас,

Непоротой губернии,

Непотрошенной волости,

Избыткова села!..» (5, 90)

От безысходности мужики начинают искать «счастливца» между женщинами – опять с установкой на а вдруг!? («Пощупаем-ка баб!» - 5, 119) – и приходят к заранее известному ответу:

- А то, что вы затеяли

Не дело – между бабами

Счастливую искать!.. (5, 185)

В финальном отрывке поэмы «Пир на весь мир» (первоначальное заглавие «Поминки по крепям» - 5, 540) семь мужиков уже не задают никаких вопросов, предпочитая выслушивать песни, рассказы и истории, касающиеся иных проблем (опять же с установкой: а вдруг!?). Впрочем, в черновой редакции Некрасов в виде подзаголовка к «Пиру…» написал вновь измененный вопрос «Кто на Руси всех грешней? Кто всех святей?» (5, 506). Это, собственно, один из «дополнительных» вопросов по отношению к более общему, заглавному, - и тоже касается нравственного аспекта проблемы. Без решения его не разрешить и проблемы «счастливого». А то или иное решение непременно приведет к серии следующих «дополнительных» проблем – и семи странникам придется путешествовать по Руси практически бесконечно…


^ Имена и названия


В одном из ранних вариантов поэмы «Кому на Руси жить хорошо» первая ее строфа выглядела так:

В каком году – рассчитывай,

В какой земле – угадывай,

На столбовой дороженьке

Сошлись семь мужиков.

Сошлися – и заспорили:

Кому жить любо-весело,

Вольготно на Руси?.. (5, 239)

Не было в раннем варианте социально мотивированного «заглавного вопроса». «Почему он возник? – спрашивал Г.В.Краснов, подробно проследивший изменения в поэтике «Пролога». – Какова причина поисков мужиками веселой и вольготной жизни? – на это поэт отвечает новыми, вставленными в первую строфу стихами («Семь временнообязанных Подтянутой губернии…» и т.д.). Ответ дан, мотивирован; действие в поэме завязалось, пошло вперед»10.

Названия губернии, уезда и «смежных деревень» появились уже на последнем этапе работы поэта: они вписаны на полях наборной рукописи. Между тем, именно эти названия в конечном итоге составили основу поэтики всей некрасовской поэмы.

Русский философ Павел Флоренский настаивал на том, что имена и названия, явленные в художественном тексте, не могут рассматриваться как просто условные обозначения героев и мест действия, а непременно несут на себе функции художественного образа. «Художественный тип, - пишет он, - сгущает восприятие и потому правдивее самой жизненной правды и реальнее самой действительности. Раз открытый, художественный тип входит в наше сознание как новая категория мировосприятия и миропонимания. <…> И тут объявление всех литературных имен вообще, - имени как такового, - произвольными и случайными, субъективно придумываемыми и условными знаками типов и художественных образов, было бы вопиющим непониманием художественного творчества». Далее Флоренский пишет о «внутренней необходимости имен» в художественном творчестве:

«Непроявленная духовная сущность – все и ничто, все в себе и ничто для мира. <…> Пространство художественного произведения, этот замкнутый в себя мир, возникает через отношение духовной сущности – к другому. <…> Но на пути к такому пространство-устроению возникает орган этой деятельности. Он – уже в пространстве; его можно сравнить с непротяженною, но координированною с другой точкой. Эта точка – имя. Все пространство произведения служит проявлением духовной сущности и, следовательно, именуя ее, может быть толкуемо как ее имя; но в собственном смысле только имя предельно прилегает к сущности в качестве ее первообнаружения или первоявления, и потому оно преимущественно именует сущность в полноте ее энергий»11.

Прежде чем в поэме появляются имена семи мужиков, Некрасов называет те деревни, откуда они пришли, - и названия местечек становятся как раз теми «моментами первообнаружения», о которых пишет философ:

Семь временнообязанных,

Подтянутой губернии,

Уезда Терпигорева,

Пустопорожней волости,

Из смежных деревень:

^ Заплатова, Дырявина,

Разутова, Знобишина,

Горелова, Неелова –

Неурожайка тож… (5, 5)

Исследователи давно заметили, что некрасовские названия деревень созданы по типу реально существовавших в центральной России. В Ярославской губернии существовали деревни Горелово, Погорелово, Пожарово, Погорелки, Голодухино, Дымоглотово; во Владимирской – Нежитино, Безводное, Голодовка, Горемыкино, Погиблово, Опалихино; в Нижегородской – Заплатино, Дырино, Несытово…12 Обилие деревень с такими названиями, плотно сосредоточенных по Волге, могло подсказать Некрасову эти имена-образы. А еще могли подсказать народные поговорки, зафиксированные в сборнике пословиц В.И.Даля: «Обыватель Голодалкиной волости, села Обнищухина»; или: «Из села Помелова, из деревни Вениковой». От пословиц подобного рода идут выдуманные именования губернии, уезда, волости, отсутствовавших на Руси. Но так ли уж невозможных?.. Вот – в черновой редакции – наследственная вотчина князя Утятина:

А влево перед барами

Их родовая вотчина:

Деревня Побирухино,

Деревня Лыком Шитая,

Деревня Разоренная,

Село Наготино… (5, 371)

Для Некрасова эти выдуманные названия принципиально важны. И он в каждом случае не преминет дать название в подобном духе:

Как бунтовалась вотчина

Помещика Обрубкова,

Испуганной губернии,

Уезда Недыханьева,

Деревня Столбняки… (5, 66)

Или:

Минув деревню бедную

Безграмотной губернии,

Старо-Вахлацкой волости,

^ Большие Вахлаки,

Пришли на Волгу странники… (5, 84)

Такого рода горько-ироническое название несуществующего места Руси для автора «Кому на Руси…» принципиально важно: обозначение названия родственно обозначению имени. И если мы уже соответственным образом настроены на носителя «смешной» фамилии (грибоедовского героя, носящего фамилию Хрюмин или Тугоуховский мы уже из-за одной фамилии не будем воспринимать вполне серьезно), то точно так же мы настроены на «деревню», «губернию» или «уезд». Жители деревни «Несытово» вызывают иное чувство, чем жители «Объедалова». Название самым простым образом дает характеристику самому предмету изображения. Если губерния – «Испуганная» или «Подтянутая», а уезд «Терпигорев» или «Лыком Шитый», то и с их жителей спрос соответствующий. В русских пословицах (зафиксированных тем же Далем) искони были распространены поиски «рифменных» созвучий названиям реальных местностей, соотносимых с жителями этих местностей: «Москва – бьет с носка», «Новоторы – первые воры», «Нижегороды – не уроды», «Кострома – блудливая сторона», «Вятски – ребята хватски» и т.д. Русское ухо и в самом нейтральном названии ищет характерологические отголоски. А Некрасов как бы «выставляет» сразу «вторую», скрытую в названии социальную сущность тех местечек, в которых обитают его персонажи.

И этот второй смысл обнажает начальную социальную и даже историческую направленность. Название – очень объективный показатель. Если деревня именуется «Горелово» или «Пог