Реферат: Мой театральный роман

Илья Войтовецкий

МОЙ

театральный роман

В Мюнхене мы оказались в разгар пивного фестиваля. Пиво пили здесь на каждом углу, между углами, между деревьями, на деревьях…

Я к пиву равнодушен – не в отца.

В Союзе дефицит был законом, формой, а порой и смыслом существования, это относилось ко всему в стране, значит, и к пиву. Пивом торговали толстые тётки с обилием грудей, бёдер, золотых колец и золотых зубов. Чаще всего пиво завозили почему-то в баню. Отец называл его биром, и хотя в своих моральных установках был образцом честности и чести, за кружку бира, тем не менее, думается мне, мог бы продать родину.

В Германии середины восьмидесятых за пиво продавать родину не было необходимости, особенно в сентябре, в дни пивного фестиваля.

К этому событию приурочивались всякие культурные мероприятия.

Мы взяли билеты на гастрольный спектакль мадридского театра. Давали набор одноактных пьес, среди них "Дон Кихот", "Фламенко", ещё какие-то национальные сюжеты – смесь пантомимы, танца, современного балета, цирка. Изобретательность, трюкачество, гипертрофированная чувственность и показная жертвенность – всего было в избытке, однако, вписывалось в принятые условности и законы жанра.

Вышли мы из театра в празднично приподнятом расположении духа. Решили:

– Завтра – оперный театр!

С утра моросило.

– Я вчера брился перед представлением, сегодня тоже побреюсь перед самым спектаклем, – решил я. – Не будем терять времени, идём.

Наскоро позавтракав, мы отправились в город – сделать последние перед отлётом покупки.

Я натянул на себя плащ, Вера облачилась в старую заячью куртку, купленную в самый первый год пребывания в Израиле – на крохи из олимовской стипендии, мех местами потёрся, кое-где разъехались швы.

Мы походили по магазинам, накупили подарков и сувениров, количество бумажных пакетов и полиэтиленовых мешков со всяким тряпьём сомнительной нужности достигло критической величины, рук не хватало.

Нам повезло: на какой-то очень торговой улице в маленьком магазинчике вязаных вещей второй этаж был отведён под изделия сверхстандартных размеров. Вера искала кофту для мамы.

– Sagen Sie, bitte, – спросил я хозяйку гешефта, пока жена отсчитывала марки за покупку, – скажите, пожалуйста, далеко ли от вас до оперного театра?

Дама обрадовалась, оказалось, что она тоже театралка, у них в Мюнхене прекрасная опера, и если она не ошибается, сегодня дают "Женитьбу Фигаро" с неподражаемым японским тенором, она слышала его в "Риголетто", ей даже не помешал его крохотный росточек и азиатские черты лица, потому что его Stimme, o! – Herr обязан услышать этот божественный голос… "я даже готова сделать для госпожи скидку, чтобы посещение нашей оперы не стало для вас столь обременительным", и она скостила целых десять марок.

До театра было рукой подать: от магазина налево, пройти до конца улицы, это не больше двадцати метров, и там господа увидят здание оперного театра, его легко распознать…

Мы подошли к театру, это действительно оказалось совсем близко, спросили, где находятся кассы, обошли здание и вошли в кассовый зал.

Я направился к окошку, за которым сидела пожилая дама и, как мне почудилось, нетерпеливо ожидала моего появления.

– Могу я приобрести у вас билеты на вечерний спектакль? – спросил я.

Дама наклонила голову и выразительно взглянула на меня поверх очков.

– О чём вы… говорите, – выдохнула дама и взглядом завершила недосказанную фразу: "…себе думаете, господин хороший!" – Вот стоят господа, они все надеются приобрести билеты перед началом спектакля. Мне хочется, чтобы им повезло, хотя всё во власти Бога. Становитесь за ними и ждите. Бог милостив.

Вдоль стены молча стояли пожилые немцы и немки, они просто стояли, не толпились у окошка кассы, не передвигались с места на место, не беседовали между собой и не делились новостями и сплетнями – стояли вдоль стены и ждали.

Я доложил жене обстановку. Вера приуныла.

Мы стояли посреди кассового зала, одинокие, чужие, убогие пилигримы с узлами и пакетами в руках, и переживали. К нам подошёл пожилой сухощавый мужчина в униформе.

– Не расстраивайтесь, – сочувственно сказал он и ободряюще улыбнулся. – Не всё потеряно.

Я молча смотрел на него, надеясь на продолжение разговора.

– Перед началом спектакля в кассе обязательно будут входные билеты. По ним можно будет войти в театр и подняться наверх. Оттуда ничего не видно, но всё прекрасно слышно. Входные билеты стоят совсем недорого.

По нашему внешнему виду, по одежде, по небритости щёк и тяжёлому русскому акценту служитель муз принял нас за нищих туристов из какой-нибудь славянской страны Восточного блока, для которых бедность не порок, а любовь к искусству превыше всего.

Я перевёл Вере обнадёживающий монолог человека в униформе.

– Что значит – "недорого"? – спросила моя расчётливая жена.

– Was heißt "billig"? – дословно перевёл я Верин вопрос.

Ответ внёс сумятицу в дальнейшее развитие событий.

Немец был уверен, что назвал мне цену "одиннадцать марок" – это, по всей видимости, соответствовало действительности. Я же, услышав немецкое "ELF", что и означает в переводе с немецкого "одиннадцать", воспринял его как израильтянин, ведь я уже полтора десятка лет разговаривал, а порою и думал на иврите, на котором слово "ÉLEF" означает "тысяча". Так я и перевёл ответ доброжелательного немца:

– Тысяча марок.

– И это называется "недорого"? – с ужасом в осевшем голосе спросила потрясённая Вера, и я синхронно перевёл её вопрос, повторив в собственном голосе ужас оригинала:

– Und das heißt "billig"?

В это самое время – я невольно наблюдал боковым зрением за обстановкой, – в кассовый зал вошёл высокий молодой человек и направился к окошку кассы. Он протянул седой даме два билета и спросил, может ли она принять их у него, так как нынешним вечером он занят, и посещение театра его семьёй отменяется.

Кассирша указала молодому человеку на нас, сказав негромко:

– Попробуйте предложить ваши билеты вот этим русским туристам.

Молодой человек, когда он входил в кассовый зал, услышал, очевидно, окончание моей беседы с господином в униформе и мой раздирающий душу вопрос-вопль: "Und das heißt "billig"?" – по поводу цены в одиннадцать марок.

"Ну и ну!" – подумал, вероятнее всего, немец, а в окошко кассы ответил:

– Что вы, эти билеты для господ туристов непосильно дороги.

Я напрягся. Мне показалось, что сейчас произойдёт событие, которое подведёт итог, станет завершением целого периода моей жизни.

"Мой Театральный роман" начинался в 1947 году.

Во время зимних каникул (я учился в четвёртом классе) мама повезла меня из заштатного Троицка почти в столицу – в областной центр Южного Урала Челябинск, чтобы показать мне большой город, а меня, отличника, играющего на фортепиано (к тому времени я уже выступил на школьном утреннике и двумя руками сыграл песенку герцога из оперы Джузеппе Верди "Риголетто" в тональности "до мажор" – "Сердце красавицы / Склонно к измене…") и сочиняющего прекрасные стихи (моё стихотворение "Отличник" было напечатано в городской газете "Вперёд"!), продемонстрировать родственникам.

Не знаю, произвело ли сообщение о публикации в газете большое впечатление на нашу челябинскую родню, а рояля у них не нашлось, не было в их коммунальной неблагоустроенной десятиметровой комнатке с печным отоплением рояля, и поэтому ария "Сердце красавицы" в тональности до мажор осталась на этот раз неисполненной. Но что всё-таки случилось в тот мой приезд в столицу Южного Урала, так это – в мою жизнь вошёл театр, вошёл Театр, ТЕАТР.

В челябинском областном драматическом театре имени Цвиллинга в дни зимних каникул давали "Приключения кота в сапогах". По сцене в сапогах на высоких каблуках вышагивал на задних лапах настоящий пушистый кот с усами, ушами и хвостом, он разговаривал человеческим голосом и творил всякие добрые дела, от которых жизнь всех, и на сцене, и в зрительном зале, становилось радостнее. Я, притихший, сидел рядом с мамой и, затаив дыхание, участвовал вместе с героями волшебного действа, происходившего на сцене в нескольких шагах от меня, в невероятных приключениях.

Я долго бредил этим спектаклем, представлял себя добрым котом, подражал его походке, речи, мне казалось, что у меня вырос хвост и торчат уши. Когда в школе возобновились занятия, мы писали классное сочинение на тему "Как я провёл зимние каникулы". Мне представилась неповторимая возможность поделиться с моей учительницей Александрой Михайловной радостью, которую я испытал, сидя в зрительном зале. За сорок пять минут чувства, переполнявшие меня, выплеснулись на листы школьной тетради, и когда прозвенел звонок, я пожалел, что урок уже закончился, ведь я мог ещё много-много рассказать о проведённых в сказке двух с половиной часах.

Я не только получил пятёрку, но и удостоился особой похвалы, моё сочинение Александра Михайловна прочитала вслух всему классу, а потом его читали в других классах, а потом отправили в ГОРОНО и оттуда пересылали в другие школы Троицка, и там учителя тоже читали моё сочинение своим ученикам.

В 1949 году мы переехали в Копейск, и там я начал учиться в пятом классе. Близость к областному Челябинску подымала город на ступень выше провинциального Троицка. В Копейск приезжали на гастроли театры Кургана, Магнитогорска, Шадринска, каких-то сибирских не очень больших городов и привозили спектакли, к посещению которых жители готовились подолгу и всерьёз. Мои родители не пропускали ни одной постановки, иногда покупали билеты, что при нашем скудном семейном бюджете было накладно, а порой им выпадало счастье: кто-нибудь из влиятельных приятелей устраивал для моих родителей контрамарки.

Мне очень хотелось тоже попасть в театр, я бредил театром, представлял себе себя, сидящего в зале, внимающего каждому слову, доносящемуся со сцены, аплодирующего вместе с остальными зрителями выходящим на поклоны артистам. Я во все глаза наблюдал, как мои родители разглаживают утюгом сорочки, брюки и платья, мама подкрашивает губы, отец бреется до синевы на щеках и причёсывается перед зеркалом, чистит и себе, и маме обувь и наводит блеск – сперва мягкой обувной щёткой, потом лоскутом фланели. Как я им завидовал, моим счастливым родителям!

И как-то раз…

И как-то раз после возвращения родителей со спектакля я взял со стола их использованную надорванную контрамарку "на двоих", брошенную отцом, и, забравшись ночью в его бухгалтерию, отпечатал на пишущей машинке, заменив только дату, точно такую же контрамарку, а внизу поставил росчерк, похожий на роспись директора театра. Не хватало самой мелочи – круглой гербовой печати.

Из меня мог бы получиться неплохой, да что – неплохой, нет, из меня мог бы получиться хороший, очень хороший, замечательный фальшивомонетчик! Я сам додумался до того, как подделать круглую гербовую печать шадринского государственного драматического театра.

Насадив рейсфедер из моей готовальни на циркуль и залив в него фиолетовые чернила, я на использованной отцовской контрамарке обвёл внешнюю и внутренние окружности печати. Потом обыкновенным пером проделал то же самое с расположенным по окружности текстом. Внутри печати я аккуратно обновил свежими чернилами изображение герба Союза Советских Социалистических Республик.

Подождав, когда моя работа подсохнет, я положил на рисунок клочок газеты, на котором отсутствовал текст, то есть нижние довольно широкие поля, прижал один лист к другому и аккуратно намочил верхний, газетный, клочок необильной слюной. Выждав некоторое время, пока слюна подсохнет, я перенёс газетный клочок на приготовленную мной фальшивую контрамарку, опять тем же способом слегка намочил его и прижал ладонью. Подержав несколько секунд рукотворную гербовую печать прижатой к самодельному документу, я осторожно оголил его поверхность и с замиранием сердца придирчиво оглядел результат моего преступного труда. Контрамарка ничем не отличалась от настоящей.

Вечером я был в театре. До третьего звонка я скрывался за колонной и наблюдал за родителями, переходя по окружности так, чтобы колонна скрывала меня от родительского взора. Потом я проскользнул в зал и сел на свободное место.

Давали "Овода". Синьор Реварес прихрамывал, заикался, щека его, перечёркнутая кровавым рубцом, нервно подёргивалась, особенно когда пламенный революционер волновался в присутствии синьоры Боллы – всё в спектакле соответствовало книге писательницы Этель Лилиан Войнич.

Потом расстрельщики долго не могли исполнить приговор, и Реваресу пришлось взять на себя командование казнью, он подбадривал жалостливых карабинеров, даже произнёс фразу, повторённую впоследствии, во время Великой Отечественной войны, товарищем Сталиным:

– Наше дело правое, победа будет за нами!

Зрители сорвались с мест и зааплодировали, а я не сдержался и закричал "Браво!" И в этот самый момент встретился взглядом с обернувшимся на мой голос отцом.

Дома я во всём сознался и даже продемонстрировал отцу изобретённый мною способ изготовления фальшивых контрамарок.

Расправа не заставила себя ждать: отец меня выпорол. Мою контрамарку он конфисковал, сопроводив акт изъятия обещанием передать её в милицию в качестве улики.

Я долго ждал задержания, обыска, ареста… мнил себя революционером, выступившим против произвола родителей, заготовил пламенную речь, в которой должна была прозвучать другая цитата из высказываний Вождя: "Будет и на нашей улице праздник!" Так случилось, что цитата осталась неиспользованной…

С тех пор прошло пятьдесят восемь лет. Нет уже ни отца, ни мамы, думаю, что и тогдашние сотрудники копейской милиции перешли в мир иной, и артисты шадринского государственного драматического театра сильно состарились, а я всё ещё жду. Думаю, что напрасно.

С пятьдесят четвёртого года я жил в Свердловске. В этом миллионном городе (миллионном – теперь, но и тогда число жителей постепенно приближалось к этому показателю) работало четыре постоянных театра: драматический, оперы и балета, музыкальной комедии и ТЮЗ.

Летом приезжали гастролёры. В шестидесятом году ленинградский БДТ привёз "Лису и виноград" с Полицеймако, "Шестой этаж" с созвездием ветеранов и молодыми Стржельчиком, Копеляном и! – студентом третьего курса Серёжей Юрским, для которого в спектакле и роли-то не было, но Товстоногов вывел его в коридор коммунальной квартиры, и там, у двери общественного туалета, начинающий классик сыграл – без единого слова! – искромётную пантомиму. Зрители оказались щедрыми на рукоплескания.

А потом был "Идиот" с только-только появившимся Иннокентием Смоктуновским.

Незадолго до того прошёл фильм Ивана Пырьева с Юрием Яковлевым в роли князя Мышкина. Герой Достоевского-Пырьева-Яковалева был блаженным, не от мира сего, но психом он явно не был, психами были все вокруг, но только не он.

Смоктуновский психом был. Может быть, не клиническим сумасшедшим, но в нём присутствовали надлом, болезненная задумчивость, импульсивность – наряду с чистотой и жертвенностью. После удачи Юрия Яковлева нужно было обладать незаурядным дарованием, чтобы убедить зрителей в своей правоте. Смоктуновскому зал аплодировал стоя, долго, самозабвенно.

Приезжали в Свердловск, пожалуй, все столичные театры. Помню "Моссовета", "Сатиры", "Советской Армии", имени Ермоловой, Вахтангова, из Ленинграда театр Акимова вдруг привёз "Опаснее врага", говорили, что из пьесы цензура вымарала три четверти текста, но и того, что осталось, оказалось достаточно, чтобы реплики героев разошлись цитатами.

"Мой театральный роман" пополнялся свежими эпизодами. У меня не каждый день отыскивался рубль, чтобы пообедать, на завтрак я съедал несколько кусков хлеба с убийственной по жестокости горчицей – и хлеб, и горчица были в столовой бесплатными, а за стакан сладкого чая нужно было заплатить десять копеек (несладкий чай стоил одну копейку), однако, на два билета в театр деньги у меня находились всегда.

В 1963 году я впервые оказался в Москве в командировке.

– Непре-пре-пременно попади… попадите на "Д-д-двое н-на ка-качелях", – посоветовал Коган. – Это в Со-современнике. Н-не пожа-жа-леете.

Я не пожалел.

"Москва! Как много в этом звуке…"

Стояла золотая осень. Она и на Урале золотая, но не в таком большом и дымном городе, как Свердловск. В Москве, в её аллеях и скверах, осень шептала сокровенные слова, звучала грустной музыкой, напоминала светлые полотна задумчивых художников… а, может быть, это только казалось, ведь мне было неполных двадцать семь лет; только теперь, перевалив за семьдесят, я понимаю, какое это счастье – двадцать семь!

Командировали меня в институт Пилюгина.

Кто-то из сотрудников-театралов мне объяснил, что в театр – почти любой, а в "Современник" особенно – попасть трудно, число билетов ограничено, продают их два раза в месяц, вернее – один раз записывают, второй раз продают, люди дежурят в очередях ночами, и всё равно – шансы почти нулевые.

– Попытай счастья перед спектаклем, с рук, может быть, повезёт.

Я приехал на площадь Маяковского часов в десять утра. Подошёл к театру, почитал афишу, у входа топтались какие-то люди, я тоже потоптался, послушал, о чём говорят, поспрашивал: у вас случайно нет лишнего билета? На меня стали поглядывать с опаской: карманник или полоумный.

Спустился в метро. На ступеньках стояли и сидели какие-то молодые люди, кого-то поджидали, дожидались, уходили, возвращались.

– Тут бывают лишние билеты в "Современник"? – спросил я парня с фиксой.

– Чево? – не понял парень.

– Билеты в "Современник", спрашиваю, тут бывают?

– В Греции всё бывает, – ответил парень. – Ты на этом участке не шнырь, попишут. Понял?

Слово "попишут" было мне знакомо с детства, так троицкая шпана называла росчерки бритвой по лицу.

– Ага, – продемонстрировал я свою понятливость и отошёл в сторону.

– Вы спрашиваете лишний билетик? – обратилась ко мне девчушка с двумя косичками-хвостиками. – Я слышала, вы интересовались…

– Ага, – покосился я на неё, тайком оглядел её руку: не таится ли между указательным и средним пальцами правой руки лезвие бритвы, чтобы "пописать" меня?

– Давайте заключим соглашение, – предложила девчушка. – Если вам предложат два билета, вы возьмёте второй для меня. А если мне предложат, я возьму для вас. Идёт?

– Идёт, – согласился я.

– Вы москвич? – не отставала она от меня. – Или приезжий?

– Я в командировке. Первый раз.

– А я поступала в театральный. Провалилась… Надо домой ехать, а стыдно.

– Чего стыдного! Конкурс-то, наверно, ой-ё-ёй!

– Ой, что вы, ещё больше!

– Милиция, – негромко проговорил парень с фиксой. Он стоял в отдалении, но его все услышали, и тут же многие исчезли.

– Вы чего тут толчётесь, в проходе? – недружелюбно спросил рыжий курносый лейтенант.

– Мы не толчёмся, – попытался возмутиться я.

– Да что вы, что вы, я вот односельчанина встретила, радость-то какая, – быстро-быстро затараторила моя собеседница. – Он у нас лучший скотовод!

– Скотовод! – проворчал лейтенант. – С каких это пор евреи стали заниматься скотоводством? Брысь отсюдова!

Мы поднялись по ступеням.

– Я всегда прихожу на площадь Маяковского, – объясняла мне "односельчанка". – Тут хорошо: Моссовет, Сатира, Образцов, "Современник", зал Чайковского. Красота! Высокая вероятность. Но мне всё равно не везёт… Надо быть активнее, а я не умею. У вас есть лишний в "Современник"? – обратилась она к мужчине, вышедшему из метро.

– Да, – ответил мужчина, – пожалуйста. – И протянул девочке билет.

– Смотрите, повезло, – растерянно проговорила она. – Первый раз. У вас один?

– Два, разумеется. Один для меня, второй… как видите, оказался для вас.

– Простите, – сказала девчушка и виновато мне улыбнулась. – На этот раз не судьба. Ещё встретимся.

Я вернулся в метро. Мимо меня шёл людской поток.

– У вас есть лишний в "Современник"?

Прохожие шарахались.

Опять подошёл тот же лейтенант.

– Ты, скотовод, тут не крутись, не приставай к людям. Недолго и загреметь. Потом доказывай, что ты скотовод.

– Я хочу попасть в театр.

– Ну, и попадай. Чего здесь-то крутишься? Не театр тут, поди. Метро тут, станция метро "Маяковская". Вход стоит пять копеек. Заплатил, зашёл, сел – и катись. А торчать тут не место. Понял? Иди отсюдова, иди. Скотово-од…

Я опять вышел наружу, пересёк площадь, подошёл к театру, почитал афишу. Сегодня у них "Двое на качелях", завтра "Голый король".

– У вас не будет лишнего билетика? – спросил я, без всякой надежды, молодую полную еврейку.

– Думаю, что не будет, – насмешливо ответила она.

– Простите, – почему-то смутился я. – Очень хочется.

– Если очень хочется, значит, попадёте. Вы уж мне поверьте.

– Спасибо, – растроганно поблагодарил я.

– Будьте смелее, – посоветовала женщина. – Смелость города берёт, а вам нужен всего-навсего билет в театр.

Я опять вернулся в метро. "Теперь буду настырнее", – решил я и направился к эскалатору. По правой ленте пассажиры спускались в преисподнюю, по левой из преисподней подымались. Я встал против левой ленты, перегородил выход и стал громко спрашивать:

– У кого есть лишний билет в "Современник"? У кого есть лишний билет в "Современник"?

Мне нравилось произносить это звучное слово – "Современник".

Вдруг я почувствовал чью-то руку на моём плече.

– Идём, скотовод. Пусть с тобой в участке побеседуют. Может, охоту к театру отобьют.

– Зачем отобьют? Зачем в участок?

– Идём, кому сказано! – Он сильно сжал моё плечо. – Пойдёшь или будешь оказывать сопротивление?

В отделении было грязно, накурено, пахло спиртным и блевотиной.

– Вот, Куперман, я тебе земляка твоего привёл, поговори с ним по-вашему. Часа три пристаёт к прохожим, говорит, скотовод, в театр попасть хочет. Выясни.

Ждать беседы с Куперманом пришлось долго. Он пререкался с каким-то алкашом, составил протокол, потом написал ещё протокол – крашеная доскоподобная гражданка жаловалась на карманную кражу и описывала внешность вора.

– Один момент, гражданочка, – попросил Куперман, вышел в боковую дверь и вернулся с пацаном, у пацана под глазом светился фингал. – Этот?

– Ах ты, гад! – закричала потерпевшая. – Отдай кошелёк! Красный, обшитый бисером! Отдай, гад!

– Один момент, гражданочка, – повторил Куперман. – Кошелёк, говорите, обшитый бисером? – Он выдвинул ящик стола. – Этот?

– Этот, этот, – обрадовалась гражданочка. – Этот, с деньгами. Сто двадцать рублей и ещё мелочь.

– Пересчитайте, – подал Куперман кошелёк владелице. – Потом допишем протокол. А вы с чем пожаловали? – обратился он ко мне.

– Приставал в метро к прохожим.

– Так-так-так. Приставал, говорите. А зачем приставал, можно поинтересоваться?

– Можно. Хочу попасть в "Современник" на "Двое на качелях".

– Документами вашими можно поинтересоваться?

– Можно. Вот мой паспорт, – протянул я первый документ Куперману, – вот моё командировочное удостоверение, – подал я второй документ. – Справки из вендиспансера у меня нет.

– Плохо, – засмеялся лейтенант. – В нынешней ситуации она бы не повредила. – Он вернул мне оба документа со словами: – Французский в школе изучал? Тогда гэй авэк.* Понял?

– Понял, – обрадовался я.

– Только постарайся этому шмоку больше на глаза не попадаться. Зай гезунд!**

* гэй авэк (идиш) – уходи.

** зай гезунд (идиш) – будь здоров.

Этому шмоку я попался на глаза сразу, как только вышел из отделения милиции и спустился в метро.

Было многолюдно: шёл пятый час, закончился рабочий день, и москвичи спешили – кто домой, кто по магазинам – давно накатанные маршруты.

На ходу, почти не разжевывая, я в три откуса заглотил холодный беляш, купленный на углу, и, раздвигая локтями пассажиров, врезался в многоголовую толпу, завихрявшуюся у эскалатора.

Тут я заметил глаза, ресницы и брови, направлявшиеся ко мне сквозь вязкую людскую массу, и, словно за соломинку, ухватился за обе руки подвернувшегося мне гражданина.

– У вас есть лишний билет в "Современник"! – закричал я ему.

– Да, пожалуйста, – он спокойно полез в карман.

Лейтенант был на расстоянии вытянутой руки от меня. Я сгрёб владельца лишнего билета в охапку и понёс на руках к выходу из метро.

– Эй, скотовод, я всё равно до тебя доберусь! – кричал мне вслед блюститель порядка.

Только в театре я разглядел моего благодетеля. Он был высокого роста, прямые белые волосы гладко зачёсаны назад, небольшие прямоугольные стёкла очков без оправы, и за ними насмешливые серые глаза.

Наши места были рядом.

С первого появления на сцене персонажей представление захватило меня. Их было двое, безработный адвокат и девочка-шляпница, разносившая выполненные заказы по домам клиентов. Они познакомились на пирушке, воистину – встретились два одиночества. Нервный элегантный Михаил Козаков, блеснувший в роммовском "Убийстве на улице Данте" в команде со Штраухом и Козыревой, и ранимая, женственная, страдающая от кровотечений в желудке героиня Татьяны Лавровой, – двое неприкаянных на жизненных качелях, которые, по Вознесенскому, амплитуда: то падаешь, то летишь.

Козаков ревнив, он следит за своей новой подругой. А она зашла к клиенту и почему-то долго не выходила, время затянулось намного дольше, чем требуется, чтобы примерить новую шляпу. Герой энергично выговаривает Лавровой, он негодует, он клокочет от недоверия, а она устало сидит на краю койки и выслушивает монолог своего героя-любовника до конца. И только после учинённого своей новой пассией выговора она почти безразличным тоном сообщает разгневанному Мише, что там, в квартире клиентки, у неё открылось кровотечение, измотавшее её до изнеможения, и ей хочется отдохнуть.

Потрясённый Козаков вдруг осознаёт всю безнравственность своего поведения, из него словно выпускают воздух, он откидывается, чуть не ложится на дверной косяк и разражается очередным монологом, и это – гимн женщине, которую он любит.

– Вам нравится? – слышу тихий вопрос моего соседа слева.

– Очень… А вам – нет?

Сосед машет головой: нет.

– Миша совсем не умеет играть, он никудышный актёр. Он прекрасно копирует, передразнивает, подражает, но только не играет. Олег показал ему: тут надо стоять, тут навалиться на косяк и опустить плечи, вот так-то произнести фразу, а после приподнять плечи, блеснуть глазами, взмахнуть рукой – и Миша точно воспроизводит.

– Вы не любите этот театр?

– Нет, не люблю.

– Зачем же вы сюда приходите?

– Профессия обязывает. Я театральный критик.

На нас зашикали: тише, не разговаривайте.

В антракте сосед спросил:

– Вы не москвич? Вы приезжий?

– Да, из Свердловска. Я в командировке.

– В "Современнике" впервые? Тогда идите за мной, я вас познакомлю с Галиной Борисовной.

Я не понял, с кем меня ведут знакомиться, но покорно поплёлся за поводырём.

Галину Борисовну я узнал сразу. "Смелость города берёт, а вам нужен всего-навсего билет в театр".

– Здравствуйте, – обрадовалась Галина Борисовна. – Достали билет?

– Вы знакомы? – удивился театральный критик. – А я хотел тебе представить поклонника вашего театра из провинции. Вот, молодому человеку нравится спектакль.

– У молодого человека есть вкус, – засмеялась Галина Борисовна. – Это чувство врождённое, оно – если есть, так есть, а если нет… – она развела руками. – Я должна бежать.

– Галя, помоги товарищу попасть… ну, скажем, завтра на "Голого короля".

Я благодарно посмотрел на него, а Галина Борисовна, убегая, бросила:

– Приходите завтра за… четверть часа до начала, спросите в кассе, вам дадут, я предупрежу.

– Кто она? – спросил я моего благодетеля, когда мы возвратились на места.

– Галя Волчек, режиссёр. Не упускайте случая, приходите завтра, она человек обязательный.

Назавтра я сидел в партере на приставном стуле. Давали "Голого короля". В главной роли был великий Евгений Евстигнеев. Правда, о том, что он великий, мир узнал позднее.

В тот приезд я посмотрел весь репертуар "Современника"…

Поблагодарить Галину Борисовну Волчек мне довелось через… почти через сорок лет.

Чрезвычайный и полномочный посол Российской Федерации Александр Бовин заканчивал свою работу в Израиле и устраивал на временно "своей" вилле в Савионе "отвальную". "Отвальная" состояла из серии вечеров, на которые он приглашал своих израильских друзей, приятелей и знакомых, группы друзей, группы приятелей и группы знакомых, коллективы друзей, приятелей и знакомых – таких у Александра Евгеньевича за пять лет пребывания на Святой Земле появилось множество.

В это время у нас в стране гастролировал "Современник" – не та молодая, начала шестидесятых годов, только заявившая о себе задиристая студия, а маститое, обросшее матёрыми заслуженными и народными артистами учреждение, которое возглавляла (возглавляет и, надо надеяться, ещё долго будет возглавлять) народная Галина Борисовна Волчек. Посол пригласил к себе на прощальный ужин весь коллектив театра, а также меня и писателя Ицхака Мераса с женой.

Мы с Мерасами одновременно подъехали к посольскому особняку. Припарковались, вышли из машин, охрана на проходной перед домом весело приветствовала нас. Мы прошли в дом. Я слышал, как Мерас негромко разговаривает с женой – по-литовски.

Только мы вошли, как раздался шум, гам, словно набежала озорная группа детсадской шантрапы. Замелькали знакомые лица: тоненькая Лена Яковлева, стеснительно улыбающийся Игорь Кваша – он вёл за руку немолодую женщину (странно! – Кваша не воспринимался немолодым, он оставался – в памяти, в восприятии – всё тем же мальчишкой из шестьдесят третьего года), с непременной косыночкой вокруг шеи шла главреж.

Мы расселись, неудобства не чувствовалось, Бовин и Лена Петровна умели создать непринуждённую обстановку.

Яковлева рассказывала о первом своём появлении в Москве – с непреодолимым харьковским говором, вызывавшим смех у окружающих.

– А сейчас вы по-харьковски можете? – спросил я.

Она тут же перешла на украинизированную тарабарщину с характерным "г" и южной напевностью.

– У Бернарда Шоу в "Пигмалионе", пока я простая цветочница, я так по-харьковски и разговариваю, и зрители мне верят. Потом становлюсь Галатеей, леди, и перехожу на хорошее московское произношение. Зрители опять верят.

– Леночка, – хрипловато засмеялась Галина Борисовна, – у тебя мания величия, дорогая. С каких пор ты овладела хорошим московским произношением? Для этого нужно приобрести деда с бабкой, чтобы они были коренными москвичами, папу с мамой – то же самое, и самой родиться и вырасти в Москве.

Леночка хихикнула – так узнаваемо!

Вот тут я и напомнил Галине Борисовне о себе: о спектакле "Двое на качелях" в далёком шестьдесят третьем и о "поклоннике вашего театра из провинции".

– Да? – спросила Галина Борисовна. – Правда? Я вам оставляла контрамарки? Не верится, что я была когда-то добрым человеком…

Вот с той осени 1963 года Москва стала для меня центром притяжения. "В Москву, в Москву!" Должен признаться: нередко, когда многие технические вопросы можно было без особых затруднений решить в Свердловске, а зачастую и вопросов-то не было, я изобретал животрепещущие проблемы, а их решение находилось только в каком-нибудь столичном институте, не иначе. Созванивался со специалистами, списывался, назначалось техническое совещание, мне присылали приглашение, я придумывал обоснование для своего начальства, кряхтел: "У меня здесь так много дел, вздохнуть некогда, но ничего не поделаешь, надо…" – и, жертвуя собой, срочно вылетал в Москву.

– Слушаю вас, – задумчиво произносил московский высоколобый руководитель проекта или начальник лаборатории. – Чем я могу вам помочь?

Я описывал суть поисков и мучений, вставляя меж строк: "Мне кажется, что решение заключается в…" "Да-да, я с вами вполне согласен. Пожалуй, именно так и выглядит решение", – сразу принимал мои доводы столичный эксперт, мы сочиняли проект протокола технического совещания, "вы его напечатайте и подпишите, пожалуйста, – просил я, – у меня ещё есть дела в Москве, закончу и заскочу к вам за протоколом". По истечении двух-трёх недель, а то и месяца, я заезжал за протоколом, отмечал командировочное удостоверение и отбывал восвояси.

Как я проводил время! Дня два-три-четыре я коротал в музее Пушкина, особенно в его "французских" залах, часами простаивал перед Ренуаром и утопал в глубине глаз его сочных задумчивых женщин, уходил в поле с Ван-Гогом, оглаживал темнокожих подруг Поля Гогена, подсматривал за переодеванием танцовщиц Дега. Ближе к вечеру я устремлялся к одному из полутора десятков театров – в соответствии со списком, составленным мною сразу по прибытии, ещё в аэропорту. Мне следовало непременно выполнить "план" – в будние дни по одному спектаклю, а в субботу и воскресенье я попадал ещё и на дневные представления.

Возвратясь в Свердловск, я вручал моим домочадцам подарки, начальство получало от меня протоколы, в которые оно никогда не заглядывало, но выражало полное удовлетворение от привезённых мною революционных научно-технических идей, и немедленно начинал готовиться к следующему вояжу.

За все восемь активных театральных лет, с 1963 до отъездного 1971-го, я помню лишь один случай, когда, бросаясь от одного автобуса к другому, от одного прохожего к другому, я так билет и не "подстрелил". Рядом со мной кому-то это удавалось, кто-то с радостным воплем мчался ко входу в театр, чтобы успеть, чтобы не опоздать, а я завидовал счастливчикам, охотничий азарт грыз моё самолюбие, но к началу спектакля оказалось, что билета у меня всё ещё нет (позор на мою тогда ещё не лысую и даже не седую голову!).

В тот вечер в театре имени Е.Б.Вахтангова шла "Варшавская мелодия" с Михаилом Ульяновым и Юлией Борисовой. Я посмотрел уже спектакль в нашем Свердловском драматическом и поэтому имел с чем сравнивать, а сравнить хотелось, я вообще люблю это занятие – ставить рядом и сталкивать разные версии, различные обработки и исполнения одних и тех же музыкальных и драматических произведений; в "Идиоте", к примеру, я видел Юрия Яковлева – в фильме, а на сцене – Иннокентия Смоктуновского в Ленинградском БДТ и Николая Гриценко в Вахтанговском (я называю самых известных, а были ещё прекрасные запомнившиеся Мышкины из "глубинки", и их было много, и почти все – неповторимые, потому что яркие и разные).

У входа в театр враз обезлюдело, вот уже закрыты и даже заперты двери, отошёл швейцар, сквозь стекло я смотрю на последних зрителей, хватающих номерки и убегающих от гардероба… приглушили свет… безбилетники-неудачники постояли-постояли, некоторые грустно побрели домой… только я да ещё две-три женщины печально прильнули к дверному стеклу, и провожаем мы обездоленными взглядами счастливцев, спешащих из туалета в зрительный зал на свои оплаченные, обилеченные и потому законные места.

Но вот из глубины фойе к нам приближается пожилой швейцар, отпирает ключом дверь, приоткрывает её на ширину среднестатистического, укутанного в зимние одежды человеческого тела…

– Быстрее, заходите, сдайте пальто в гардероб и бегите в правительственную ложу, там сегодня пусто…

Я сую дедуле загодя приготовленную на счастливый случай рублёвку, он, как от раскалённого предмета, шарахается, машет руками, быстро-быстро шепчет:

– Что вы, что вы, мне нельзя, меня за это уволят, заберите сейчас же…

Итак, "Варшавскую мелодию" я смотрел из правительственной ложи!

Ну, что сказать о спектакле?

Теперь, прочитав воспоминания мудрого Леонида Зорина – из