Реферат: Призраки юности   В

Призраки юности

 

В одном из каменных домов городка Винчи (а все они какого-то грязновато   желтого оттенка), расположенного в горах Тосканы, 15 апреля 1452 года родился, пожалуй, самый многогранный гений Возрождения (а может и всех времен) – Леонардо. Исследователь загадочных явлений, создатель,   тревожащих воображение улыбок, за которыми кроется, непознаваемая глубина, и рук, указующих в неизвестность, в горные выси, он казал   временникам волшебником. Люди последующих поколений называли его   итальянским Фаустом.

Загадка Леонардо начинается с его рождения. Он был незаконно рожденным сыном женщины, о которой почти ничего не известно. Мы не знаем ни ее фамилии, ни возраста, ни внешности, не знаем, была ли она умна или глупа, училась ли чему или нет. Биографы называют   молодой крестьянкой. Пусть это так и будет. В Винчи существует традиция называть ее хозяйкой таверны. Она знакома нам под именем Катерина.

 

Об отце Леонардо, Пьеро да Винчи, известно гораздо больше, но тоже недостаточно. Он был нотариусом и происходил из семьи, которая обосновалась в Винчи, по крайней, мере в XIII столетии. Четыре поколения его предков также были нотариусами, достаточно бережлив   хитрыми, чтобы стать землевладельцами и войти в число состоятельных горожан, носящих титул «сеньор», который уже по наследству перешел и   к отцу Леонардо.

Господин Пьеро, мессэр Пьеро, которому во время рождения сына было около двадцати пяти лет, обладал впечатляющими мужскими достоинствами: он дожил до семидесяти семи лет, имел четырех жен (трех успел похоронить) и был отцом двенадцати детей, причем последний ребенок появился на свет, когда ему было семьдесят пять. По всей видимости, в нотариальной практике он также добился существенных успехов: когда ему было уже за тридцать, он переехал во Флоренцию и основал там свое дело. Его уважали, особенно в среде аристократии.

В эпоху Возрождения на незаконнорожденных детей смотрели терпимо. Такие дети нередко появлялись у прислуги разных рангов, и часто относились так же, как к детям, рожденным в законном браке.

Известно, что папа Александр VI Борджиа качал на своих святейшых коленях четырех собственных детей. Леонардо сразу же был признан своим отцом и даже крещен в его присутствии, а также в присутствии нескольких членов его семьи. Однако в дом отца он был взят далеко не сразу. Вскоре после рождения он был отправлен вместе с Катериной в деревню Анхиано, расположенную недалеко от Винчи, и оставался там около четырех лет, в течении которых мессэр Пьеро успел жениться на первой из своих жен, шестнадцатилетней девушке, занимавшей на социальной лестнице более высокую ступень, чем мать Леонардо.

Молодая жена оказалась бесплодной. Возможно, по этой причине Леонардо в возрасте приблизительно четырех с половиной лет был взят в городской дом, где сразу же оказался на попечении многочисленной родни: дедушки, бабушки, отца, дяди и приемной матери. В налоговом реестре, относящемся к 1457 году, он назван незаконным сыном Пьеро.

О том, как проходило детство Леонардо в Винчи, нам ничего неизвестно. В более поздние годы он увлекался ботаникой, геологией, наблюдениями за полетом птиц, игрой солнечного света и тени, движением воды. Все это свидетельствует о его любознательности и еще о том, что в молодости он много времени проводил на свежем воздухе, прогуливаясь по окрестностям городка. Эти окрестности, которые мало изменились за последние пятьсот лет, и сейчас чуть ли не самые живописные в Италии. Винчи располагается на склоне горы Монте Альбано, одной стороной спускаясь в долину Aрнo, где лежит Флоренция. Другой стороной городок поднимается вверх, к таинственным скалам, где среди мшистых уступов прячутся многочисленные пещеры и текут холодные стремительные ручьи. На склоне горы, там, где позволяют условия, крестьяне распахивают небольшие поля и разбивают виноградники, которые обрабатывают сами. Старые оливы, чьи кроны сформированы в форме бокалов, чтобы лучше улавливать солнечный свет, стоят одиноко или рядами вдоль дорог. Повсюду можно увидеть множество цветущих миндальных деревьев. Среди них темнеют кипарисы, напоминающие хвосты огромных лисиц. Воздух так чист, что с горы Монте Альбано можно увидеть Средиземное море, которое находится в шестидесяти пяти километрах отсюда.

Среди более семи тысяч страниц рукописей и рисунков Леонардо, сохранившихся до наших дней, нет ни одной, которая касалась бы его юности. У него вообще чрезвычайно мало заметок, имеющих отношение к собственной жизни. Однажды, излагая на бумаге теорию формирования рек, он обронил название деревни, в которой жил в детстве – Анхиано, –  и тут же зачеркнул это слово,

Его образование, очевидно, было таким, как у всякого живущего в маленьком городке мальчика из хорошей семьи: чтение, письмо, начало математики, латынь. Латынь никак ему не давалась, он вынужден был бороться с ней до конца своих дней: большая часть книг, представлявших для него ценность, была написана именно на этом языке, хотя эпоха  Возрождения дала сильнейший толчок к использованию народного итальянского языка в литературе и ко времени его смерти на итальянском было опубликовано множество книг. Леонардо прекрасно сознавал недостатки своего образования, отсутствие в нем системы и глубины и впоследствии чувствовал необходимость защищаться от безымянных критиков, которые говорили, что он «не эрудит».

Его почерк удивителен, Он пишет справа налево, буквы перевернуты так, что текст легче читать с помощью зеркала. Имеется множество версий, почему он писал именно таким образом, Одна из них гласит, что он хотел защитить свои научные идеи от любопытствующих, другая, что он был еретиком и постоянно жил в страхе разоблачения и наказания. Однако на самом деле он был еретиком не больше, чем многие другие люди его времени, к тому же был весьма далек от мысли скрывать свои идеи, даже наоборот, при возможности всячески стремился их публиковать. Наиболее логичное объяснение его почерка: он был левша, и для него было просто удобнее так писать. При необходимости, например, когда он обращался к кому-то с письмом или давал письменные указания, он писал, как все люди.

 

Теория искусства, за одним великим исключением, не имела большой ценности в глазах молодых художников времен Леонардо: они постигали ее не из книг, а из уст своего учителя и наблюдений за его повседневном трудом. Но за пятьдесят лет до Леонардо архитектор Филиппо Брунеллески революционизировал искусство, разработав принципы линейной перспективы, благодаря которым пространство, ограниченное живописным полотном или рельефом, могло иллюзионистически растягиваться до размеров реального. Эффект глубины достигался использованием линий, сходящихся в центральной воображаемой точке. После открытия   Брунеллески, которое быстро переняли Донателло, Мазаччо и Гиберти, живопись не могла оставаться плоскостной и двумерной. Но, насколько нам известно, Брунеллески вовсе не писал трактата; подобный труд - первый в этом роде предпринятый со времен античности и явившийся одним из величайших достижений Возрождении, – выпал на долю ученого и архитектора Леона Баттисты Альберти.

Альберти поднял идеи Брунеллески на уровень научной теории и писал трактаты по живописи, скульптуре и архитектуре, с которыми Леонардо наверняка должен был ознакомиться. Именно Альберти выразил мысль о том, что кроме необходимого технического мастерства современный художник должен обладать также познаниями в геометрии, оптике и перспективе; он должен понимать тайны человеческого тела, потому что   движения тела отражают движения души». Больше всего Альберти занимало соотношение между математикой и искусством. Он чувствовал, что во Вселенной существуют определенные пропорции, которые выражают божественный замысел, не случайно Леонардо был, можно сказать, зачарован математикой, использовал ее в своих живописных работах и долгие годы считал, что именно в ней содержится ключ ко всем знаниям.

В 1460 – 1470-е годы во Флоренции жили выдающиеся ученые, которые оказали влияние на формирующийся ум Леонардо. Одним из них был Бенедетто дель Аббако, занимавшийся коммерцией, механикой и  инженерным делом. Должно быть, именно идеи Бенедетто на всю жизнь пробудили в Леонардо интерес к изобретательству и всяческим механизмам. Как пишет Вазари, Леонардо «был первым (хотя и был   молод), кто выдвинул проект выкопать соединенный с рекой Арно судоходный канал от Пизы до Флоренции. Он также сделал чертежи мукомольных мельниц, подъемных и других механизмов, которые приводятся в движение силой воды».

Среди других людей, оказавших влияние на Леонардо, можно назвать Паоло дель Поццо  Тосканелли, выдающегося ученого-математика, астронома и врача, сделавшего также и некоторые открытия в области   географии, изучая соответствующие книги и карты и анализируя отчеты Путешественников. Тосканелли верил, что до восточных стран возможно добраться, если все время плыть на запад через Атлантику; в 1474 году, за восемнадцать лет до путешествия Колумба, Тосканелли послал ему карту и письмо, в котором убеждал предпринять такую попытку.

Насколько тесно общался Леонардо с этими людьми, сказать трудно, но весьма вероятно, что он специально искал их общества. Он всегда был прямолинеен и неудержим в своем стремлении к знаниям если кто-либо обладал интересующим его знанием, он шел прямо к   цели и спрашивал, что ему было нужно. «Пусть маэстро Лука покажет тебе, как умножать корни», – напоминал он себе в одной записке, а в другой писал: «Пусть монах из монастыря Брера объяснит тебе  De Ponderibus».

В политической жизни Флоренции Леонардо участии не принимал и возможно, не питал к ней никакого интереса. Флоренция считалась республикой, однако практически ею управляло семейство Медичи и круг аристократов и интеллектуалов, группировавшихся вокруг их двора. Главным инструментом власти был банк Медичи, через который протекало все богатство города, основанное на производстве мануфактуры, торговле шелком и шерстью, ювелирном деле и изготовлении предметов роскоши.

Медичи покровительствовали искусству, но к Леонардо это нее относилось. Скорее всего, ему мешала репутация, которую он приобрел еще в ранней молодости, и которая с годами только укреплялась: блестящий и многосторонний, но медлительный и неблагонадежный, склонный бросать работу недоделанный. Со своей стороны. Леонардо не чувствовал себя при дворе Медичи свободно. Герцоги были гуманистами-неоплатоникамн и питали глубокий интерес к классической древности. То же можно было сказать,   и о Леонардо. однако несколько а ином смысле. Они забавлялись тем, что вели себя как древние римляне, часто облачались в тоги и обращались  друг к другу на изысканной латыни, которую Леонардо, не преуспевший в этом языке, считал немного смешной. Как бы то ни было, но правители Флоренции мало что сделали для него.

 

Если исходить из хронологии его творчества, то мы располагаем   мизерным числом точных дат, относящихся к периоду его жизни между двадцатью и тридцатью годами. Один документ, датированный 8 апреля 147б года, когда Леонардо было около двадцати четырех лет, может что-то сказать (а может и не сказать) о его личности, однако он слишком затаскан комментаторами, и к нему очень трудно отнестись объективно. Флорентийские правители в качестве средства поддержания своей власти становили рядом с Палаццо Веккио некий ящик, прозванный барабаном (тамбуро). В этот ящик каждый мог опустить анонимное обвинение, которое расследовалось в том случае, если по нему находились свидетели. В вышеназванный день, в тамбуро, было обнаружено обвинение Леонардо и ещё троих молодых людей в том, что они занимались любовью с семнадцатилетним Джакопо Сантарелли, служившим в мастерской моделью. Обвинение могло быть продиктовано чьей-то злобой; обвинитель так никогда и не был найден, ни один свидетель не появился, и хотя дело пошло в суд во второй раз спустя два месяца, в конечном итоге все это ни к чему не привело. В наши дни существует тенденция игнорировать этот документ. Однако некоторые обстоятельства жизни Леонардо, его замечания о любви, его  отношение к женщинам не позволяют нам сделать это в полной мере.

Через некоторое время после этого события, возможно, между 1476 и 1478 годами, Леонардо открывает собственную мастерскую. Не известно, на какой улице она была и сколько времени просуществовала, но точно установлено, что Леонардо больше не работал у Верроккио. Об этом свидетельствуют два независимых расследования.

Листок бумаги, свидетельствующий о том, что Леонардо в определенный день находился на определенном месте, не является датированным документом. Это небольшой рисунок, хотя он и представляет интерес для исследователей, так как фиксирует стиль и почерк  Леонардо в определенный период его жизни, все же для искусства он не столь важен, как для биографов мастера. Как свидетельствует Вазари, у Леонардо была привычка бродить по улицам в поисках красивых или уродливых лиц, причем уродства, по его мнению, не следовало избегать; он   рассматривал уродство как оборотную медаль красоты. Он был «настолько счастлив, когда замечал какое-нибудь забавное лицо, все равно, бородатое или в ореоле волос, что начинал преследовать человека, столь привлекшего его внимание, и мог заниматься этим весь день, стараясь составить  о нем ясное представление, а когда возвращался домой, то рисовал   голову так хорошо, как будто человек этот сидел перед ним».

Леонардо хранил свои впечатления не только в памяти, он носил с собой книжечку для эскизов, которую советовал иметь при себе и другим   художникам в своем большом «Трактате о живописи»: «Ты сможешь частенько поразвлечь себя, когда выходишь отдохнуть и прогуляться на свежем воздухе, если будешь наблюдать и делать зарисовки людей,   они разговаривают, или спорят друг с другом, или смеются, или бросаются друг на друга с кулаками... все это ты запечатлеешь быстрыми штрихами в маленьком карманном альбомчике, который всегда будешь носить с собой. И пусть в нем будет слегка подцвеченная бумага, чтобы ты не смог стереть нарисованного, а всякий раз должен был перевернуть   страничку. Такие зарисовки нельзя ни в коем случае стирать, их надобно сохранять с крайним прилежанием, потому что существует столько форм и действий, что память неспособна их удержать. Поэтому тебе следует   хранить эти  наброски: они примеры  для тебя и твои учителя». Этот отрывок может очень хорошо объяснить, почему сохранилось относительно большое количество рисунков Леонардо; он очень редко их выбрасывал.

28 декабря 1479 года Леонардо, должно быть, прогуливался по Флоренции со своим альбомчиком. Ему тогда было двадцать восемь лет без нескольких месяцев.  Дата  установлена в связи с неким историческим событием. За год до этого дня произошло кровавое, но неудачное покушение на Медичи, предпринятое членами семейства Пацци; и вот теперь один из конспираторов, который в свое время бежал в Турцию,   возвращен во Флоренцию длинной рукой Медичи и повешен на одном из общественных зданий. Леонардо видел тело, видел сочетание страсти, презрения и ненависти на мертвом лице, – и сделал набросок. На том  же самом листе он пометил: «Маленькая шляпа рыжевато-коричневого цвета, костюм из черного атласа, отороченная черным куртка, голубой камзол, отороченный черным, и белые бархатные нашивки. Бернардо ди Бандино Барончелли, Черные чулки».

Существуют две точки зрения на бесстрастные слова Леонардо. Согласно одной, слова эти свидетельствуют об ужасающем, аномальном отчуждении от всего человеческого: разве не мог он, хотя бы одной короткой фразой, выразить свое отвращение, или сострадание, или любую другую эмоцию? Согласно другой, в этот момент он действовал так, как и должен действовать художник, делая заметки для картины или   детального рисунка, который надеялся создать и в который вложил все свои чувства.

Никто не может с точностью сказать, что же было на самом деле. Его личность тает в тумане времени, как и первые тридцать лет жизни, высвеченные из темноты только книгой Вазари да таким   документальными фрагментами, как только что упомянутый. Гораздо большее значение имеет для нас его искусство. В 1481 году, когда Леонардо было двадцать девять лет, случилось событие, которое должно было, во  всяком  случае, его сильно  задеть, если  не унизить.   Сикст IV, вне всякого сомнения предварительно посоветовавшись с Медичи, пригласил лучших тосканских художников для работы в Ватикане. Среди приглашенных были Боттичелли, Гирландайо, Синьорелли,  Перуджино, Пинтуриккио и Козимо Росселли – но не Леонардо. Он не мог отделаться от чувства, что во Флоренции, находящейся под властью Медичи, у него нет будущего. Он обратил свои взоры на север Италии  и начал искать покровительства у могущественного Лодовико Сфорца, при дворе которого была более здоровая, не столь манерно-изысканная   атмосфера. В 1482 году он уезжает в Милан и начинает новую жизнь вдали от Тосканы. Этот период длился почти двадцать лет, и за это  время он получил признание – именно то, чего был лишен на родине.

^ НАЧАЛО, ОСЕНЁННОЕ АНГЕЛОМ

Несмотря на то что неувядаемая слава Леонардо связывает его достижениями не только в изобразительном искусстве, но и во многих  других областях человеческой деятельности, все же, без сомнения, следует признать поразительным то, что за свои шестьдесят семь лет он создал так мало картин — чуть больше двенадцати. И только во второй половине нашего века — и то благодаря успехам в области научного исследования  картин и скрупулезному историческому анализу — критики оказались в состоянии прийти к некоторому согласию относительно того, какие картины действительно принадлежат Леонардо, а какие нет, несмотря на то что они долгое время ему приписывались. На самом деле эти картины с признать подражательными.



Одна из трудностей идентификации произведений Леонардо связана с его эволюцией как художника: его произведения, знаменующие Высокое Возрождение, столь совершенны, что порой трудно принять то, что его ранние работы написаны той же рукой. Другая трудность сопряжена с сильнейшим влиянием, которое он оказывал не только художнически, но и интеллектуально. Это стало причиной того, что за несколько веков было создано множество подражательных произведений, которыми можно было бы заполнить большую галерею. Третья проблема относится к обычаю того времени работать вместе: сам Леонардо писал фрагменты картинах своего учителя Верроккио, а позже, когда у него появились собственные ученики, то и они также работали над его композициями. В таких коллективных работах часто очень трудно выделить руку Леонардо. Уолтер Патер, в прошлом известный интерпретатор искусства и литературы эпохи Возрождения, менее века тому назад написал одно из самых прекрасных и любимых читателями исследований о Леонардо, но сегодня к его работе следует подходить с большой осторожностью: в этом нет вины Патера, но многие произведения, которые он приписывает Леонардо, тому вовсе не принадлежат.

К счастью, во всей этой неразберихе есть абсолютно достоверное: ранние картины Леонардо вне всяких подозрений. Вазари специально останавливается на этом вопросе в своих «Жизнеописаниях»: «Леонардо как я уже говорил, в детстве был отдан мессэром Пьеро в ученье Андрео дель Верроккио, и случилось так, что его учитель начал рисовать картину, изображающую крещение Христа святым Иоанном. В этой картине Леонардо написал ангела, одетого в плащ; несмотря на то что он был ещё очень молод, его ангел получился гораздо лучше всех остальных фигур, выполненных Андреа. Тот потом больше никогда не притрагивался к краскам и в досаде сетовал на то, что ребенок оказался более сведущ, чем он сам». Следует заметить, что история учителя, превзойденного своим учеником и в раздражении оставившего кисти и краски, — старый избитый анекдот всей истории искусства. Однако рассказ Вазари в действительности может отражать то, что случилось во время написания «Крещения».

Из всего, в чем он преуспел, Верроккио наименьшее удовлетворение получал от  живописи. Он  был опытным  живописцем третьей  четверти итальянского   Кватроченто   (XV  век): художником   крупных, натуралистично написанных фигур и ярких солнечных тонов. Его композиции несколько плоскостными и линейными, а фоны — в манере времени - представляли  собой долины  и  закругленные  холмы  со  стилизованными скалами и деревьями, разбросанными тут и там. Маловероятно, что появление молодого гения в мастерской могло как-то обидеть мастера; наоборот, это должно было усилить мастерскую (которая, в конце концов называлась «Верроккио и товарищи»), возможно, что он мог прекратить рисовать, почувствовав даже облегчение и получив возможность посвятить больше времени своим главным талантам, а именно работе по металлу и трудам скульптора. Также маловероятно, что Леонардо нарисовал ангела, будучи «ребенком» — «Крещение Христа», которое висит сегодня в Галерее Уффици во  Флоренции, датируется  приблизительно  1472 годом, когда Леонардо  было  двадцать  лет. Тем  не  менее  эта его юношеская работа, как  первая  разработка темы  начинающим  композитором, много говорит о его возможностях, которые в будущем  развивались и совершенствовались.

Поза изящной, одетой в голубой плащ фигурки свободна и грациозна. Поворот тела и головы, согнутые колени и руки предполагают, что ангел только что принял эту позу и еще весь в движении. Он глубоко озабочен происходящим действием и сосредоточил все свое внимание на священном обряде; по контрасту с ним соседний ангел, написанный Верроккио, смотрит в пространство, как скучающий статист или прихожанин, ожидающий конца слишком длинной проповеди. В лице ангела Леонардо уже сосредоточились представления художника о человеческой красоте: мягкость некоторая женственность, чуть размытые контуры и знаменитая, едва уловимая улыбка. Вьющиеся волосы говорят о длящемся всю жизнь тяготении Леонардо к извилистым, прихотливым линиям; пробивающаяся сквозь камни трава возле колен ангела напоминает о глубоком восприятии художником природы.

Но главное, что задерживает взгляд на картине, — это, по словам Уолтера Патера, «луч солнечного света на холодном, сверхтщательно выписанном полотне». «Луч света» — так сказано о работе молодого мастера. Будучи учеником, Леонардо «часто лепил плоские фигурки из глины, которые затем покрывал мягким полотном, которое прилипало к мокрой глине, а потом садился и раскрашивал их с величайшим терпением». Подобные упражнения кистью на столь оригинально подготовленном холсте были обычной практикой для учеников флорентийских художественных мастерских. Возможно, это объясняет, почему драпировка ангела несколько тяжела, статична.

Леонардо внес существенный вклад и в написание пейзажа «Крещения». Изображенные на полотне водоемы и туманы, блики солнечного света и игра теней, предвосхищающие волшебный, почти ирреальный пейзаж «Моны Лизы», совершенно не в стиле Верроккио. Пейзаж и ангел выполнены масляными красками — техника, которая только недавно пришла во Флоренцию с севера, — в то время, как Верроккио пользовался  традиционной яичной темперой, которая создает яркую блестящую поверхность, однако требует строгого разграничения цветов. Совершенно в характере молодого Леонардо, наиболее передового и склонного к экспериментированию мастера своего времени, было взяться за масло, время как его учитель продолжал работать по старинке.

Главным преимуществом масляных красок была возможность создания нюансов, и Леонардо немедленно воспользовался этой возможностью при работе над задним планом «Крещения». Здесь он применил воздушную перспективу, которая сильно отличается от математической, линеарной перспективы Брунеллески. Согласно словарям, воздушная перспектива -это создание глубины изображения с помощью градаций цвета и прорисованности деталей; но для Леонардо все это значило гораздо 6ольше. Он много размышлял о воздухе, атмосфере и считал, что это г осязаемая масса частиц между глазом и видимым объектом, прозрачный океан, в который погружены все предметы и которым все они связаны друг с другом. Воздух, наполненный светом и тенью, туманом и в гостью, выполняет связующую функцию, чем достигается взаимосвязанность переднего и заднего планов. Многие годы своей жизни и многие страницы своих рукописей Леонардо посвятил изучению атмосферы и тому, как создать ее иллюзию на картине. Его обращение к масляным фаскам для создания воздушной перспективы не привело к особо впечатляющим результатам на грязноватом, чрезмерно зарисованном «Крещения», но именно здесь, в самом начале жизненного пути он обозначил свои пристрастия.

В МИЛАНЕ

Почему тридцатилетний Леонардо отправился в Милан, объясняют его ранние биографы. Они утверждают, что в 1482 году он поехал играть на лютне при дворе Лодовико Сфорца. Инструмент, который он взял с собой и рисунки которого сохранились, был сделан из конского черепа и отправлен серебром. Столь странная причуда была как раз в духе Леонардо: безобразное его привлекало; однако форма инструмента была выбрана не просто так: полость черепа давала хороший резонанс и усиливала звук. Среди других инструментов, сделанных по рисункам Леонардо, можно назвать колесный барабан, который, когда его толкали, отбивал ритм, автоматические  молоток и колокольчик, издававший в определенные моменты чистый звук, и органную виолу с упругим смычком, используемую нищими так же, как в недавние еще времена использовалась шарманка. Его интерес к музыке, по всей видимости, не пошел дальше этого. В его бумагах сохранился  лишь единственный фрагмент нотной записи, представляющий собой часть канона.



Настоящая же причина, по которой Леонардо покинул Флоренцию, уже называлась нами: он понял, что Лодовико Сфорца будет для него лучшим покровителем, чем Медичи. Чтобы расположить к себе Сфорца он написал ему письмо, в котором ничего не говорилось о музыке, а об искусстве упоминалось лишь вскользь. Предмет изложения был совершенно другим. Среди разнообразных талантов Леонардо, — возможно сравнение их с комплектом китайских шкатулок, когда самая большая скрывает в себе множество других, — и военный: он был военным экспертом и изобретателем оружия.

«У меня есть планы мостов, — писал он, — очень легких и прочных, весьма пригодных к переносу... Я нашел способы, как разрушить любую крепость или какое-либо другое укрепление,  если,  конечно,  оно не построено на скале... У меня есть также чертежи для изготовления  пушек очень удобных и легких в транспортировке,  с помощью которых можно разбрасывать маленькие камни наподобие града... Я знаю, как добраться в определенное  место  через  пещеры  по  секретным  путям  безо  всякого шума,  даже если для  этого придется проходить узкими траншеями или под рекой...  Я могу делать закрытые  колесницы,   безопасные  и непреступные, которые со своей артиллерией врываются во вражеский строй, и ни один человек не сможет им противостоять... Я могу создать такую пушку, мортиру или другое артиллерийское орудие, что оно будет выгодно отличаться от тех, которые обычно используются... Я могу создать катапульту,  баллисту или другую машину удивительной силы».

Продолжая свое перечисление, Леонардо замечает, что он очень искусен в живописи и скульптуре и что может взяться за «коня», то есть за конную статую, план которой Сфорца в то время вынашивал.

Все в этом письме тонко рассчитано. Режим Лодовико был весьма шатким — герцог узурпировал власть в Милане, и Леонардо был уверен, что он будет рад принять создателя оружия. Однако оказалось, что герцог вовсе не заинтересовался военными изобретениями Леонардо. Можно только удивляться, как Леонардо с такими идеями все же выдвинулся при его дворе на первое место.

Во времена Возрождения для художников было совершенно естественно заниматься оружием: человек, способный нарисовать и отлить бронзовую   статую,   с   тем   же   успехом   мог   отлить   и   пушку.   Создание фортификационных сооружений было отраслью архитектуры, поэтому вместо дворцов и часовен архитектор мог с легкостью взяться за строительство  башен и  бастионов.   И Джотто,   и Микеланджело рисовали планы оборонительных  сооружений   Флоренции.   Известно,   что  и  Леонардо в своем  бесконечном стремлении к знанию,  которое составляло и его величие, и трагедию, изучал написанный в то время трактат Роберто Вальтурио «De Re Militari» («О военном деле»). Идеи Леонардо черпал из разных источников, переосмысливая и во многом дополняя чужие проекты. Его «закрытые колесницы, безопасные и неприступные», в примитивном виде появились еще в римские времена. Это были колесные конструкции, несшие тяжелые деревянные щиты и предназначавшиеся для взятия городских стен. Их назначением было прикрывать воинов, которые действовали тараном. Леонардо значительно развил идею, превратив колесницу в прикрытую панцирем вооруженную повозку, а по-современному танк, укомплектованный пушкой и управляемый изнутри восемью воинами, для чего ими использовались рычаги и приводы. Сомнительно, чтобы человеческие мускулы могли передвигать столь тяжелую машину на значительные расстояния, особенно по неровной и скользкой местности. По в атом, как и во многих других своих изобретениях, Леонардо был увлечен скорее идеей, нежели воплощением. Создав эскиз «тапка», он немедленно взялся за разработку других идей, оставив на потом решение вопроса о движущей силе машины.

Из книг он почерпнул также идею колесницы, снабженной косами, и усовершенствовал ее, создав механизм, вращающий лезвия горизонтально.  Он оставил нам леденящий душу рисунок этой колесницы в действии, но сделал пометку, что подобные колесницы принесут больший вред тем, кто их использует, нежели тем, против кого они направлены. Среди его артиллерийских орудий необычного типа следует назвать пушку с тридцатью шестью стволами, собранными в три яруса, по двенадцать в каждом: пока один ярус стреляет, другой охлаждается, а третий заряжается. В этой идее не было ничего невыполнимого. Многоствольная пушка стала предшественницей автоматического ружья и соответствующей ракетной установки. Леонардо сделал также эскиз корпуса снаряда, который взрывается при ударе, рассеивая вокруг куски металла. Если бы такие снаряды стали тогда производить, то имя Леонардо сделалось бы нарицательным. Человек, который извлек из этой идеи существенную пользу, жил в конце XVIII столетия, был британским офицером  и носил имя Генри Шрапнель.

Расхваливая себя герцогу Сфорца в качестве военного эксперта, Леонардо интуитивно действовал с пользой для себя. Лодовико просто не удостоил своим вниманием его военные идеи. Имевший прозвище Моро (согласно одним объяснениям — за смуглый, как у мавра, цвет кожи, согласно другим — за то, что одной из эмблем герцогов Сфорца было тутовое дерево — моро), Сфорца был хитрым и осторожным правителем, предпочитающим войне интригу. Он с подозрением относился ко всему новому, особенно если оно исходило от немиланцев; он всегда был предельно скрытен; он был умен, хотя многие люди не поверили бы этому. Моро нередко прикидывался туповатым — Леонардо довелось испытать это на себе.

Что же касается других качеств Сфорца, то он обладал набором пороков, обычным для деспота тех времен, за исключением разве того, что из своих родственников, по всей вероятности, убил всего лишь одного Этим родственником был племянник Моро Джан Галеаццо Сфорца, обладавший гораздо большими правами на Милан: он был действительным наследником трона. Джан Галеаццо считался правителем Милана в то время, когда туда приехал Леонардо, однако ему было только двенадцать лет, к тому же у него было слабое здоровье. Моро, регент, полностью держал его в своих руках, даже после достижения им совершеннолетия. Джан умер от яда, который, как говорили, поднес ему дядюшка.

Милан славился тогда как сказочно богатый город. Текстиль был одним из источников его процветания, оружейные мастерские — другим. Плодородная равнина Ломбардии кормила город с населением сто тысяч жителей. Герцогский двор считался самым блистательным в Италии. Сфорца тратил огромные суммы на покупку драгоценных камней, устройство пышных зрелищ, содержание целой армии слуг, конюхов, поваров. Здесь пел великолепный хор фламандских певцов, при дворе нашли пристанище многие музыканты из Германии. Сюда стекались маги и астрологи; собственный астролог Лодовико, Амброджо да Росате, был столь знаменит, что к нему за составлением гороскопа обращался даже папа Иннокентий VIII. (Леонардо презирал суеверия, однако питал некоторый интерес к астрологии: в его заметках встречаются упоминания о расходах «на предсказание будущего».) Нравственная атмосфера двора охарактеризована  придворным историком Корио. «Отцы продавали здесь своих дочерей, братья — сестер, мужья — жен», — пишет он.

Рассчитывая на покровительство Лодовико, Леонардо прежде всего имел в виду его интерес к искусству. Но то не был интерес знатока: Сфорца, как и многие выскочки, относился к искусству как к символу своего высокого положения. Миланские художники значительно уступали флорентийским, в здешней архитектуре тоже было мало интересного, за исключением древней, построенной в романском стиле церкви Cвятого Амброджио и готического собора, самого большого в Италии. Лодовико приглашал к своему двору разных художников и архитекторов, — среди них были Леонардо и архитектор Браманте, — однако он не знал, как использовать их знания и уменье, и платил им до смешного мало.

^ Величие и трагизм

Кому-то может показаться, что семнадцать лет, проведенные Леонардо при дворе Сфорца, были растрачены зря, если вспомнить о машинах которые никогда не были построены, об идеях, которые никогда не были воплощены в жизнь, и уж тем более о мимолетности придворных увеселений. Однако именно в этот период Леонардо создал свою «Тайную вечерю», рядом с которой обычная жизнь тысяч людей может показаться растраченной попусту. Картина была написана мастером быстро, перед тем как он покинул Милан. Однако его художественный гений и до того не оставался бездеятельным. Луврский вариант «Мадонны в скалах», судя по всему, также был создан в ранние годы его пребывания в Милане, а в 1483 году, когда он уже прожил здесь около года, он начал воплощать мечту Сфорца — ваять «Коня», который в каком-то смысле был и его собственной мечтой.

В Северной Италии существовала готическая традиция увеличивать конными статуями аристократические погребения. Одна из таких фигур - памятник Бернабо Висконти — стоит в Милане и по сей день. Вполне могло быть, что Лодовико, задумывая «Коня», думал о продолжении этой рыцарской традиции. Однако монументов, созданных для увековечивания славы какого-то выдающегося человека и преследующих чисто художественные цели, то есть таких, которые можно было бы считать предтечами статуи работы Леонардо, было очень мало. Среди них следует прежде всего назвать знаменитую классическую античную статую в Риме. Пережив опустошительные набеги варваров и религиозный фанатизм средневековых христиан, которые уродовали статуи, обычно отбивая им носы, будучи убеждены, что это идолы, конная статуя Марка Аврелия оставалась примером и даже вызовом для современных Леонардо скульпторов. (Марк Аврелий не был покалечен: христиане считали, что это статуя Константина — первого римского императора, принявшего христианство.) Хотя Леонардо, без сомнения, был знаком с описаниями и, возможно, с изображениями этой статуи, все же он никогда не видел ее собственными глазами.

Еще две подобные статуи могли служить Леонардо примером. В Падуе стоял монумент Донателло «Гаттамелата» — в честь известного кондотьера Гаттамелаты, предводителя наемных войск, однако и с этим памятником Леонардо был знаком только по рисункам. В Венеции стоял «Коллеони» — памятник другому предводителю, единственный из трех бронзовых всадников, который Леонардо знал хорошо. Но и эту работу

Леонардо не видел а законченном