Реферат: Лидия Чуковская

Лидия Чуковская Счастливая духовная встреча О Солженицыне Подготовка текста, вступительная заметка, примечания и публикация Е.Ц. Чуковской
(Новый мир. 2008. № 9. С. 70–138)

Лидия Чуковская (1906–1996) всю жизнь вела дневник. Для этой публикации отобраны записи об Александре Солженицыне1.

Знакомство Солженицына с К.И. Чуковским произошло в сентябре 1964 года. Тогда же с ним познакомилась и Лидия Корнеевна. В сентябре 1965 года после конфискации архива Александр Исаевич по приглашению Корнея Ивановича жил некоторое время на его переделкинской даче. А после этого, с середины шестидесятых годов, приезжая на несколько дней из Рязани в Москву, где у него не было своей квартиры, останавливался в квартире Чуковских в городе или на даче в Переделкине. Последнюю зиму 1973/1974 года перед высылкой из СССР Солженицын почти сплошь прожил на переделкинской даче. Записи Лидии Корнеевны и касаются непосредственных впечатлений от этих приездов.

После высылки Солженицына связь с ним не прерывалась, о чем свидетельствует и дневник Лидии Корнеевны, и сохранившаяся переписка. В эти годы Л.К. постоянно пишет о читаемых статьях, рассказах и книгах Солженицына, о спорах, которые ведутся вокруг его имени.

«Счастливая духовная встреча» — так характеризует свои впечатления от пережитого автор дневника.

После возвращения Александра Исаевича в Россию, как видно по записям, эта духовная встреча продолжалась. Они виделись. В дни последней болезни Лидии Корнеевны, в феврале 1996 года, Александр Исаевич прислал ей свою новую книгу «По минуте в день». Надпись на титуле «Моему мужественному другу» датирована 6 февраля.

^ На следующий день, 7-го февраля, Лидии Корнеевны не стало.

…3 августа 2008 года, когда этот номер журнала уже готовился к печати, пришло горькое известие о кончине Александра Солженицына.

 
^ Из дневника
19/ХI [1962]. Всенародное торжество: вышел № 11 «Нового мира» с повестью Солженицына. Я рада, счастлива даже, ибо это в самом деле правда.


^ 22/ХI, Переделкино. Твардовский напечатал Солженицына, и все газеты, понимая, что все это сделано с благословения НСХ [Никиты Сергеевича Хрущева], трубят восторги.

Читаю следующую вещь Солженицына «Не стоит село без праведника». Правдиво, сильно, умно — а чего-то (для меня), чего-то пронзительного — нет. Читаю вяло, с трудом.

Впрочем, ведь я и «Илиаду» Гомера читаю вяло, с трудом.


^ 4/X 63. Наконец меня потряс Солженицын. Я слушала отрывки из романа. Потому ли, что он охотится тут в моих лесах (женщины возле тюрьмы), или потому, что он пишет не о крестьянине, чуждом мне, а об интеллигентных людях и интеллигентным языком — но эта вещь взяла меня.


31/I [1964]. Сегодня милый, милый Л.З. [Копелев] передал мысли Солженицына о «Софье Петровне».

Неинтересно. Кое-что (не существенное) верно; многое — неверно совсем. Например. У меня интеллигентка (плохая) Софья Петровна думает:

«Деда Мороза прикрепила она удивительно эффектно». Ему не нравится слово «эффектно»! Да ведь это она — не я.

Или: «ее кооптировали в местком» — кооптировали. Да ведь она так радуется «вумным» словам!

Верные замечания — мелкие, жизненные; хотя главное жизненное совершенно неправильно: «как же она не понимала?» И не верит в конец.

Вероятно, это потому, что он не нашего поколения. Человек 20 из тех, что пережили 37-й на воле, говорили мне: «Вы это про нашу Веру Ив. — или Юлию Гр. и т.д. написали? Точь-в-точь».

Сколько я таких помню — тупиц! — ведь они-то и заставили меня взяться за перо.


16/VI [1964]. Голос Солженицына. [Магнитофон. — Дописано позже. — Е.Ч.]

Ясный, твердый, молодой, сильный2.

Но — актерский! Модуляции провинциального актера; безвкусные, провинциальные…

Мощная проза. Я не думала, что он такой силач. Краткость и мощь. Губы верблюда! Ужас ослика! Вышки! Кирпичи!

Но — совсем чужой мне.

Любит Есенина — а я нет.

Любит церкви — а я нет.

Думает, что колокольный звон подымает людей, — а я нет.

Ему в деревне не хватает церкви, а мне электричества.

Кроме того, он законченный, решивший, нашедший, а я…


10/IX 64. Солженицын. Дед3 ждал его «на днях», неопределенно; он приехал сегодня утром, когда мы вдвоем пили кофе наверху. Нат. Мих. доложила: «Там вас какой-то спрашивает… Соже… Говорит, ему назначено».

Я сбежала вниз — нету его.

Он стоял на крыльце.

Первое впечатление: молодой, не более 35 лет, белозубый, быстрый, легкий, сильный, очень русский.

Второе — нет, он гораздо старше; и кожа на лице усталая; и лицо чуть одутловатое; и волосы редкие. Болезненный. Но одно остается в силе: очень русский. Светло-голубые глаза, неопределенного цвета волосы. Шофер? Монтер? Никакого южного акцента нет, но х вместо г.

Он пробыл долго, часа 4, гуляли по саду под дождем, обедали. Он внезапно почувствовал, что где-то в груди жмет, — лежал у меня в комнате, я ему дала валидол. Говорит, что сердечный приступ — впервые

Главное ощущение от него: воля, сила. Чувствуется, что у человека этого есть сила жить по-своему.

Рассказал о своем романе, который лежит в сейфе «Нового мира».

Решено до времени сохранить его неоконченным, потому что сейчас не надеются его пробить. Ждут удобного времени.

Твардовский в восторге, Дементьев и Закс в смятении.

Для осуществления всех литературных планов ему нужно, — говорит он, — 10 лет спокойной жизни.

Когда его звали на симпозиум в Ленинград, он попросту ушел из дому.

Сказал, что написал «наверх» о неправильной системе в теперешних лагерях.

С помощью О. Чайковской хлопочет о пересмотре дела какого-то своего друга.

— Но вообще — не могу заниматься всем, о чем мне пишут. Иначе не буду работать.

О школе. Надо переменить всю систему воспитания. До 16 лет человек растет в сознании, что ничто не наказуемо. Вызывают мальчишку на педсовет. «Ты что же это, Зимаков, учительницу матом обложил, на учителя плюнул?» — «А что мне с вами!» — повернулся и пошел. Ни наказать, ни исключить нельзя. Зато исполнится ему 16 — и тут он узнаёт, что все наказуемо, и еще как! Получить 10 лет ничего не стоит.

К.И. рассказал ему, что пишет сейчас о Зощенке. Солженицын сказал, что не любит его («грубый юмор»), а впрочем, почти не читал.

Сам он родом из Ростова, но терпеть не может этот город. Самое мучительное — язык… И лица у людей жестокие. В трамваях, в очередях ругань страшная: чтобы тебя стукнуло головой, чтобы мозги повыскочили и т.д. «Я всю жизнь хотел жить в средней России, в Подмосковье, и вот только после отсидки попал в Рязань. Это мне по вкусу».

Рассказал, что письмо одной американки, брошенное в Ленинграде, шло к нему в Рязань 25 дней.

Карпова4 вернула ему сборник рассказов (три: «Иван Денисович», «Матренин двор», «Случай на станции…») — под тем предлогом, что «“Матренин двор” критиковался в печати», а без него два рассказа — это не книжка.

Ловко.


18/VIII 65. Семичастный (большой специалист по поэзии Пастернака5) назвал Бродского «антисоветским явлением»… Вот и ответ. Никакой Верховный суд, никакой Микоян теперь за него не заступятся…

На том же совещании некто Скоба с Украйны возмущался напечатанием «малограмотной повести Солженицына».

Кто-то взывал: чей журнал «Новый мир»?

Словом, мы снова переживаем весну — весну 1863 г.6

Плоды совещания видны уже в прессе: «Правда» выступила против Семина, «Известия» — против целой серии имен: Битов, Семин, Аксенов, Горышин.


^ 22/IX 65. Переделкино. Сегодня здесь был Солженицын.

Беда: 7/IX он взял из «Нового мира», из сейфа, 3 экземпляра своего романа и отвез друзьям. 11/IX там был обыск… Искали у хозяина какие-то теософские сочинения — всерьез? или для виду? неизвестно — и напоследок спросили: «А что в этом чемодане? белье?» Хозяйка ответила правду.

Они унесли чемодан.

— А роман мой обладает большой убойной силой, — говорит Солженицын. — Теперь они его читают.

Один экземпляр он сейчас же снес в ЦГАЛИ. Не знаю, по правде, зачем… Ведь ЦГАЛИ — это то же министерство.

В Рязани житье ему плохое. Квартира в старом, развалившемся деревянном доме, напротив — база или склад, где бывает 40–50 грузовиков в день. Жить нельзя.

Он хотел перебраться в Обнинск. Жена его прошла там по конкурсу в каком-то институте. Но начальство отклонило ее принятие — всякими ухищрениями: Обнинск, как и Рязань, ненавидит Солженицына. (Разумеется, не население, а начальство.) И ненавидит не по приказу свыше, а из глубины души.

Рассказал, какие о нем распространяются слухи — нарочно, начальством.

Сначала Павлов7 заявил, что он уголовник.

Теперь инструкторы сообщают слушателям, что он был в плену, что он— власовец, что он был полицаем…

Арестованы — уже довольно давно — Синявский (автор предисловия о Пастернаке) и переводчик Даниэль. Их обвиняют в том, что они — Абрам Терц8.

Всюду ищут самиздат.


^ 30/IX 65, Переделкино. Дед 4/Х едет, по приговору врачей, в Барвиху.

У нас живет Солженицын. (В Колиной комнате — Коля в Венгрии.) Дед его внезапно пригласил. Он приехал и живет совершенно невидно и неслышно. Целыми днями сидит у себя в комнате за плотно закрытой дверью. Выходит только в сад и бродит один по участку. С нами видится только за едой. Правда, сегодня в 5.30 он собирался читать нам свои стихи, но Дед позабыл об этом и разрешил приехать Заходеру.


21/X 65. Солженицын по-прежнему у нас на даче.


I/XII 65. А Солженицын, кажется, живет у меня в комнате в городе под Люшиной опекой.


21/VII 66. Третьего дня я не спала ночь из-за набившихся в Пиво-Воды9 насекомых. И именно в этот день приехали ко мне Копелевы, а потом— к Деду — Солженицын с женой… Шум, гам, обед — а я не могла даже выйти к столу и почти не видела Солженицына, который хотел со мной о чем-то посоветоваться. Так жаль, так неловко.

Вчера известие: его «Раковый корпус» из «Нового мира» ему вернули… Ну, это не могло быть иначе.


^ 16/XI 66, Москва. Сегодня в Союзе было обсуждение «Ракового корпуса» Солженицына. Сейчас он у нас.

Победа полная. Все говорят, что Каверин был боговдохновенен. И Карякин хорош. И Борщаговский10.

Из негодяев рискнула выступить только Кедрина11 — и во время ее речи многие поднялись и ушли.

Сегодня же должно было состояться его выступление в фундаментальной библиотеке; отменили в последнюю минуту.


4/III 67. Сегодня утром уехал от нас живший несколько дней Солженицын.

Я вышла в переднюю проводить его.

Ватник, ушанка. Вынес из дверей на площадку тяжелый мешок с хлебом и трудно взвалил его на спину. Угловатый тяжеленный мешок, словно камнями набит.

Таким теперь всегда я буду помнить Солженицына: серый ватник, ушанка, мешок за спиной — войдя в трамвай или выйдя на вокзальную площадь, он сразу утонет в толпе, с нею сольется — неотличимо серый, не то мешочник, не то попросту пригородный обыватель, везущий из Москвы батоны. Только тот, кто попристальнее вглядится в него, заметит, что он не из толпы, что он — отдельный — ловко, стройно движется под своим мешком и что у него глаза полны воли и силы.

Это удивительный человек гигантской воли и силы, строящий свою жизнь, как он хочет, непреклонно, — и этим, разумеется, тяжелый, трудный для всех окружающих. Восхищаешься им, завидуешь ему — но я, старый человек, не могу не заметить, что он, осуществляя свою великую миссию, не глядит на людей, стоящих рядом, не хочет видеть их миссий, их бед, потому что живет по расписанию. Когда все расписано в дне до минуты — откуда же взять мгновение, чтобы взглянуть на соседа.

И из-за его героической фигуры, из-за его прекрасного, мужественного лица глядят на меня другие лица — Туся, Фрида12 — люди, не успевшие осуществить себя ни в искусстве, ни в жизни, потому что всегда, каждую минуту, готовы были расслышать другого, отозваться на его боль. А Солженицын, такой демократический, живущий на столько-то копеек в день, отказывающий себе во всем, чтобы остаться независимым, Солженицын, по рассказу одного очевидца, ответил своей старой тетушке (которую он пестует), на ее восклицание, что вот, мол, достала валенки:

— Не надо… Валенки — это за обедом…

Верно, в эту минуту он обдумывал главу.

Да будет он благословен. Буду служить ему чем могу — он этого стоит, он вообще стоит всего.


6/IV 67. (Информация: преподлейшее интервью с Твардовским в Риме с нападками на Гинзбург13 — которую только что облаял Семичастный, и Синявского, который в тюрьме. В этом же интервью наш друг и гость Солженицын, которого не печатают, которому не дают выступать, на которого клевещет ГБ, — трактуется как лицо благоденствующее и процветающее.)


20/V 67. К нам на несколько дней приехал Солженицын.

Он только что разослал в 300 экз. свое письмо делегатам и не делегатам Съезда14.

И мне дали экземпляр.

Говорят, готовится петиция в поддержку письма. Если ко мне обратятся, я подпишу.

Солженицын весел и возбужден.


24 мая 67. Длится съезд. Письмо Солженицына еще не прорвалось на трибуну, и неизвестно, прорвется ли.

Он много здесь. Когда не торопится — мил, доброжелателен, весел.

Писем индивидуальных на Съезд ему в поддержку штук 10; под общим письмом подписей около 8015.

Мне подписать товарищи не предложили; наоборот, предложили не подписывать.

Я хотела, и мне обидно. Но слушаюсь.

Тревогу вносит еще и радио: кризис на Среднем Востоке.

Мы уже знаем, как все теперь в мире близко. «Это где-то здесь — за углом»16.


30/V 67. Сегодня уехал отсюда Солженицын. Несколько дней он прожил у меня в комнате внизу, проводя дни наверху, на Дедовых балконах. Лежал и читал — у него перерыв в собственной работе, он ждет результатов своего письма к Съезду, а пока читает чужие рукописи — Вс. Иванова, еще кого-то. Мы встречались только за едой. Человек он одной темы, одной страсти — не вширь, а вглубь. Воля колоссальная. Собирается засесть за новую вещь — последнюю, как он говорит, — на которую требуется 7 лет. Собирает для нее материал.

Намерен появиться на юбилее Паустовского завтра: «Чтоб все видели меня веселым, улыбающимся, — сказал он. — Вот, мол, написал письмо, а ничего плохого не случилось».


4/VII. Оказывается, отказались подписать письмо в поддержку Солженицына трое: Лакшин, Бременер17 и Шкловский.

Я давно уже замечала, что Бременер, постоянно выставляющий отметки всем кругом за благородное гражданское поведение, сам изрядно трусоват. О Шкловском и говорить нечего. Он заплакал, отказываясь: «Я собираюсь за границу, а если я подпишусь, меня не пустят».


^ 9/VII 67, Москва. Разговоры и новости. Даниэль опять в БУРе — ленинградские писатели написали письмо (Гранин, Эткинд, Берггольц) после письма его жены. Не думаю, чтоб помогло. А что делать — не знаю. Но судьба этого человека терзает меня. Как и всех.

Исключение из партии Некрича.

Увольнение со службы двоих каких-то молодых людей, намекнувших в статье в «Комсомольской правде», что разрешают и не разрешают спектакли некомпетентные люди. Их выгнали, обвинив в поддержке Солженицына.

(А он сегодня уехал с Эткиндом в экскурсию на машине.)

Разговоры о писательском съезде в Праге ну и, конечно, об ОАР18.


^ 11 октября 67, Москва. Второй день у нас Солженицын. Веселый, ясный, молодой, кипучий, счастливый. Вернулся из Ростова, где собирал материал для новой вещи. Мы ему рассказали все о пленуме. Он не огорчился и не испугался.

(А там читали против него письмо нобелевского лауреата. В самом деле, две России: Шолохов и Солженицын.)

Тревожно. В «Лит. газете» статья «В поисках предателя» — копия тех, которые мы читали в 37 г. и которые я спародировала в «Софье». И абзац о том, что разведки особо интересуются советскими литераторами. Цель все та же: если начнут хватать, то чтоб обыватель понимал почему.

Обыватель-то ведь тот же: ни грана смысла. Можно крутить мельницу сначала.

В народе распускают слухи, будто к праздникам «враги» мобилизуются и подкладывают бомбы.


29/IX. Неожиданная весть: «Новый мир» заключил с Солженицыным договор на «Раковый корпус»! После ливня помоев, опрокинутого на него Секретариатом, после того, как Сурков, назвав его лидером политической оппозиции, попросту примерил ему саван.

Но если вдуматься — это понятно: на Секретариате все пинали Твардовского, крича:

— Что вы у нас спрашиваете! Вы хозяин журнала — вы и решайте.

Вот он и решил.

Разумеется, о печатании говорить рано. Но хоть деньги будут.


16 ноября 67. Сегодня снова приехал Солженицын. Видела его на бегу: приехав, он немедля кидается бегать по делам.

Я подумала сегодня, глядя на его движения, лицо, видя его прямой, решительный взгляд, сжатые губы, что он тоже, как сказал Пастернак о Маяковском, «весь в явлении», а не в намерении, «феноменально определенный», как тот же Пастернак сказал о Шопене.


20/XII 67. Смотрю на этого человека, слушаю, размышляю.

Быстро, точно, летуче, как-то даже элегантно движется. Красота его именно в движениях, в быстрых переменах лица: то сосредоточенность, сжатый рот, глаза сверкнули, шрам на лбу виднее — то вдруг совсем распустил лицо в пленительной, открытой улыбке, глаза исчезли, сощурившись, одни зубы сверкают, молодой хохот.

Туся когда-то сказала о Барто: в ней больше энергии, чем света. Этого Бог создал так, что в нем пополам энергии и света. Столько энергии, чтобы не дать загасить свой свет.

Иногда кажется — и читая его — и глядя на него, — что, может быть, энергии все же чуть больше, чем света (рационализм в его прозе, желание все упорядочить, всем распорядиться — в жизни).

О письме Алигер ко мне сказал: до сердца ей Ваше слово не дошло.

«Я к Вашему делу этому отношусь как к своему»19.

Вчера он целый день провел в Союзе у Воронкова. С Твардовским. Оказывается, это — «левая» Секретариата: Воронков, Сартаков20 и Твардовский. И они «хотят ему помочь». Все-таки все вымогали у него документ против Запада, даже Твардовский. Он опять отказался. И Твардовский хотел от Воронкова получить разрешение печатать «Раковый корпус»… И они с Твардовским прошагали в «Новый мир» и Твардовский велел сдавать в набор 8 глав «Ракового корпуса»!

Солженицын собирается торговаться за 11.


22/XII 67. Не пришлось торговаться за 11 — чудеса в решете! — посылают в набор всё! А первых глав уже была верстка!

И сборник он сдает в «Советский писатель» через Твардовского, который напишет предисловие… Ал. Ис. включил туда и «Правую кисть», и «Крохотки» — воображаю морды Карповой и Лесючевского21!


2/I 68. Под плохими чарами начинается год…

И на главном направлении плохо: в «Новом мире» «Раковый корпус» отложен.


25 января 68 г. И — этак с неделю назад — три дня пробыл классик. Опять это лицо: прямое, со сжатыми губами, сама прямота и правота, а потому и власть. Дела с печатаньем плохи. Федин провел на Секретариате решение НЕ печатать, пока он не опровергнет свое письмо.


15/III 68. Классик вернулся из Ленинграда замученный и гриппозный. Один день жил в Переделкине. Москву он не выносит совсем, т.е. сутолоку, а на даче сразу распрямляется. Но сегодня пробыл день в Москве и опять вечером был больной, свалился в 11 ч. спать.

Так хочется ему здоровья, силы, счастья — сил, сил, сил.


13/IV 68. Тревога.

Накануне отъезда к себе в скворечник Ал. Ис. виделся с Александром Трифоновичем. Пересказывал разговор с ним (как Федин кинулся ему на шею). Уехал — и Твардовский сразу начал его разыскивать по срочнейшему, наиважнейшему делу. Вероника22 дала телеграмму в Рязань. Его там нет. Оттуда приехала, узнавать что и как, Наталья Алексеевна. И пришла к нам.

Круглая головка, круглые плечи, округлые руки, хорошенькое личико, голубенькие глазки. И в противоположность этой круглости — резкие движения, резкий голос, обрывистость речи. Раздевается в передней рывками, уходя — натягивает перчатки угрожающе. Других недослушивает и сама говорит восклицательно и без большой связи. Очень возбуждена.

Разумеется, время тревожное и есть основания для страха за лучшую голову в России.

Но в ее возбуждении и тревоге что-то устойчивое, постоянное, не сегодняшнее.

Она вошла со словами:

— Не скрывайте от меня ничего.

А нам скрывать нечего. Мы сами ничего не знаем, кроме того, что погода плохая.

Она пошла звонить откуда-то Твардовскому и потом позвонила нам:

— Шеф сказал, что никогда еще не было Ал. Ис-чу так необходимо приехать, как теперь. Ничего не объяснил: «Разговор не телефонный».

Значит, изобретено для него что-то самое плохое. Что?


19/IV 68. Был Ал. Ис. В самый разгар моей плохости. Внезапно приехал.

Оказывается, Supplement к Times’у23 напечатал отрывки из «Ракового корпуса».

Но не для этого вызвал его Твардовский.

Он предъявил ему следующую телеграмму:

«Франкфурт-на-Майне. Твардовскому. Новый мир.

Ставим вас в известность, что Комитет госбезопасности через Виктора Луи переслал на Запад еще один экз. Р.К., чтобы этим заблокировать его публикацию в Н.М. Поэтому мы решили это произведение публиковать сразу. Редакция журнала Грани».

Ал. Ис. пришел ко мне в комнату, прочел мне эту телеграмму и тот текст ответа, на котором настаивает Твардовский: послать в «Грани» и в «Лит. газету».

Что вот, мол, узнав о телеграмме из «Граней», он, Солженицын, протестует против печатанья там этого романа.

Меня все это очень ошарашило и смутило.

Разумеется, Солженицын не хочет, чтобы его роман публиковался в «Гранях». Он об этом давно говорил. Но ведь «Лит. газета» не напечатает протеста в обе стороны: против КГБ, переправляющего наши рукописи в НТС (вот комментарий к последнему процессу!), и против «Граней». Останется лишь одна сторона.

Я спросила, что же сделал Твардовский, чтоб выяснить, кто такой Виктор Луи и почему ГБ переслал рукопись на Запад.

Оказывается, ничего. Написал докладную Демичеву24 о телеграмме. И все. И теперь неистово требует от Ал. Ис., чтобы тот «доказал свою “советскость”» и «не подводил “Новый мир”».

И тут я поняла, что надо и чего не надо. Я сказала, что односторонней телеграммы не надо ни в коем случае, двустороннюю не напечатают, а надо требовать прежде всего рассмотрения действий КГБ и Виктора Луи. И подлинности телеграммы.

Я очень сама была смущена своим ответом. И вдруг по его лицу — благодарному, осветившемуся — я поняла, что попала в точку.

— Спасибо вам, — несколько раз говорил он, появляясь и исчезая в течение дня, — я вам так благодарен.

И еще взял у меня для личного письма к Твардовскому заглавие одной дурацкой детской книжки «В какие игры играют тигры».

— Мы-то ведь не тигры, — сказала я, — зачем нам играть в эти подлые игры?


23 апреля 68. Вчера приехал снова Ал. Ис. Опять — торопежка, мелькание, вихрь. Опять новое письмо — которое он сам отнес в «Литературку» и в «Литературу и жизнь» Поздняеву25.

Приехал рано и ждал, когда я встану, чтоб показать. «Здесь ничего нет поэтичного».

Я прочла.

За это время случилось вот что: выяснилось, что в «Times», в «Literary Supplement», отрывки из «Ракового корпуса» напечатаны в переводе с перевода. И второе: в «Monde» известие, что какой-то итальянский издатель выпустил русский текст анонимно и присвоил себе все права и все переводы — что-то уже недоступное нашему пониманию.

По этому поводу А.И. написал письмо в «Лит. газету», «Лит. Россию», «Unita» и «Monde» очень благородное, в котором протестует против самоуправства иностранных издательств, говорит, что они загубили уже «Ивана Денисовича» спешными переводами, загубят теперь «Раковый корпус», и требует, чтобы все переводы и русские экземпляры считались действительными только с его визой; в заключение напоминает, что речь идет не о торговле, а о литературе.

Я вполне разделяю его бешенство; помню бешенство АА [Ахматовой] по поводу издания Струве; собственно — по поводу ошибок в «Поэме», устроенных Амандой…26 и по поводу проделки с заглавием моей повести27. Но я, в отличие от него, не верю в действие письма.

Нашему начальству оно не понравится, потому что там нет протеста против печатания на Западе вообще, а только против качества переводов; а тех спекулянтов разве остановишь?

Он умчался советоваться, переделывать, перепечатывать и пр. Вечером мне сказал:

— Зашел в ЛГ — к счастью, Чаковского28 не встретил. Что бы делать было — я ведь не мог бы подать ему руки.


Сегодня с утра умчался передохнуть в Переделкино — «еду досыпать»— не спал ночь. Сколько еще будет таких ночей!

За ним с утра зашел Можаев. Удивительно привлекательное лицо, глядишь — и сразу веришь. И рядом на них хорошо смотреть, они как-то очень подходят друг к другу — может быть, потому, что у обоих очень русские лица.


Ал. Ис. все беспокоится, не компрометирует ли он К.И. своими наездами в Переделкино. Поручил об этом спросить у Деда. Я Люше говорила, что об этом и спрашивать нечего, что в гостеприимстве Дед тверд и не отречется. Она все-таки спросила. Он ответил:

— Я подлецом еще никогда не был.


24 мая 68. Здесь классик. Он гениален не только в литературе. Добился того, что не он пошел на таможню, а, в назначенное им время, таможенники пришли к нему; и так с ними умело говорил, что все дело обернул против них же! Уленшпигель, да и только!29


6 июля 68. Десять дней, обливаясь потом, теряя листки, писала статью против «Лит. газеты»30.

Со сна не сбивалась, молодец, зато все остальное безумное делала: например, один раз на мелкие клочки разорвала 10 страниц — сослепу, — и пришлось писать заново.


11 июля 1968. Внезапно явился классик. Впрочем, я ждала его или письма. К счастью, я была отпыхтевшаяся.

Восторга нет (я уже избалована), но виза есть и кое-что ему, видно, по душе.

Сказал, что сначала был смущен самой мыслью о моем выступлении («мы связаны»), но потом понял, что моя статья шире, чем он, что это не защита его, а важнее, что это нужно.

(— Ваше свойство: переводить понятия из области мнимой ясности в область настоящей ясности.)

Замечания крохотные.

Ноге лучше; от Мичуринца дошел свободно.

Переделывает главы о Сталине в «Круге». (Я их и так любила.)


30 июля 1968. Тревога растет — в мире, в сердце. Сегодня я уже не спала ночь.

Мелькнул — посидел со мною минут 20 — классик. Нога не болит, но гипертония мучает. Работает по 12 часов. «Движения быстры. Он прекрасен». Завидую ему и любуюсь им. Поговорили про все — разумеется, мы всюду совпадаем, до ниточки, в радостях, болях, горях.

«Будь!»

Прямое, простое, сильное, единственное лицо. Лицо правды.


9 августа 68. Второй день классик.

Я читала переработанные и дополненные главы. Силища31. Но не все хорошо. Не зная, увидимся ли — ведь он всегда на бегу! — я ему написала письмецо со своими соображениями. Он зашел вчера проститься перед отъездом и сказал:

— Как же я у вас дурно живу, что вы мне вынуждены писать письмо в соседнюю комнату.


10 сентября 68. Суд над Литвиновым и др. будет, по-видимому, очень скоро32. Помогай им Бог — да нет, не поможет, их выставят тунеядцами, хулиганами и проходимцами.

Тут классик. У него имел наглость побывать Виктор Луи.


^ 6 октября 68, воскресенье. У меня в руках последний № Time’а с портретом А. Солженицына на обложке и внутри, с большой статьей о нем и не о нем. Писал кто-то несомненно знающий, но все-таки путающий. Кроме того, «Раковый корпус» с чего-то назван самой слабой вещью Солженицына. Кроме того, сообщено, что перевод «Круга» в Америке ужасен… Поминаюсь также я, поминается и Лев Зиновьевич [Копелев].

Прекрасная фотография Павла Литвинова тут же. Вместе с Ларисой33.

Один абзац начинается очень страшно: «На прошлой неделе Солженицын был еще благополучен…»


^ 8 октября, вторник. Приехал классик. Мелькнул. Болел гриппом.

Завтра судят Павла, Ларису и др. Двоих адвокатов вынудили отказаться от защиты; пытались и Каминскую и Калистратову — не удалось.


^ 2 декабря 68, понедельник. Загодя ночами сочиняю телеграмму на 11 декабря34.

Пока так:


«Вашим голосом заговорила сама немота тчк Я не знаю писателя более долгожданного и необходимого чем вы тчк где не погибло слово там спасено будущее тчк ваши горькие книги терзают и лечат душу тчк вы возвратили русской литературе ее громовое могущество тчк Будьте счастливы здоровы молоды

Лидия Чуковская».

Пишу это и думаю вот о чем: в русской литературе советского периода и до Солженицына были великие поэты: Ахматова и Пастернак, замечательные поэты: Мандельштам, Цветаева, замечательные прозаики Житков, Булгаков, Тынянов. С появлением Солженицына они засияли новым блеском. Он придал им всем новое качество: силу. Как будто к великолепным вагонам прицепили мощный паровоз.

Из одиноких гениев и талантов они стали великой русской литературой. Некой общностью. Он их чем-то объединил.

Чем? Великим противостоянием, вероятно.

Все они, каждый по-своему, противостояли. Его появление сделало это явным.


Была передача Би-би-си (мне рассказали; была дня 3 назад; о письме Солженицына съезду), затем были даны письма в поддержку его письма — почему-то Антокольский, — а их были десятки, и сильных; затем письмо Каверина Федину, Твардовского Федину35; затем куски из моего летнего послания в «Лит. газету».

Твардовский, говорят, в отчаянии. Еще бы, он, вельможа, передается по Би-би-си! Да еще в такой компании!


^ 14 декабря 68, суббота. Забыла записать, что от А.И. получила замечательный ответ на свою телеграмму.

Вот он:

«Дорогая Лидия Корнеевна!

Ваша телеграмма высечена на камне или извлечена из архангельских труб.

Прочтя и сравнив уже более 300 телеграмм, мы все уверенно сочли, что Ваша превосходит все.

Спасибо, спасибо!

Обнимаю Вас

Ваш Солженицын.

11.12.68».


28 декабря 68. Вчера вечером прибыл классик из Ленинграда. Легкий грипп. Скоро уедет на всю зиму, очень озабочен опечатками в заграничных изданиях: настоящий литератор, ему не все равно.

…Стоять за слово ты должен насмерть. Но я таких не вижу. Кроме одного.


30 января 69. Радости? И радости есть.

А.И. получил Гонкуровскую премию! Говорят, это преддверие к Нобелевской! Но все равно — даже если нет — как хорошо! И даст ли это ему деньги? И значит ли это, что он поедет в Париж?

Хорошо.


^ 15 марта 69, суббота. Было вот что: классик простился, ушел, весело насвистывая, с рюкзаком за плечами сбегáл по лестнице — а через день (или два?) Л<юша>, чуть я проснулась, вошла ко мне и потихоньку сообщила, что он вернулся, потому что там, куда он ехал, не удалось работать, и он в бешенстве, ярости и едет домой.

Я его не видала. Он уехал в тот же день, не зайдя ко мне.


25 марта 69. Вчера был Лев Зиновьевич…36 сейчас он оживлен и счастлив: поймал и разоблачил мерзавца, который выдавал себя за А.И. Солженицына, кутя в «Славянском базаре» и «Национале» и приставая к девицам. Теперь осталось понять: кто за ним? что за ним? Это будет труднее.

Блатной. Наколка. Когда его окружили трое, заплакал: «Не бейте!» Они, конечно, не били, но потребовали имя и адрес.


^ 11 апреля 69, пятница. Был Питер Норман37. Очень расспрашивал о классике. Я ему рассказала о Лже-Дмитрии.


А утром вчера внезапно явился Сам. Я его видела минут 7. Успел рассказать, что у него тошноты и головная боль — это, конечно, мозговые спазмы от многочасового труда. Работой доволен, но воздуха нехватка… Рассказал о звонке к нему секретаря Рязанского обкома. Тот просил зайти, поговорить. Ал. Ис.:

— Нет, не могу, ни к чему. Позовите других товарищей.

— Ну зачем мы будем устраивать митинг.

— Я в Союзе говорил при 32 человеках и 3 стенографистках, и то мне приписывают то, чего я не говорил. А как же наедине…

— Вы слишком подозрительны…

Он стал жаловаться, что преследуют его гостей и пр. Тот все же настаивал, чтобы он пришел.

— Вы, наверное, не знаете, что такое писатель. Я 33 года собирался писать роман о I империалистической войне и вот теперь пишу — я не могу отрываться…

Потом тот ему сказал что-то с упреком по поводу похвал ему в Ю<найтед> С<тэйтс> и напечатании там соответствующих глав — «вы должны определить свою позицию»… Потом спросил, как он думает откликнуться на юбилей. Этот: «Я работаю по 10 ч. в сутки, если бы я откликался на каждый юбилей, я строки не написал бы». Потом тот ему что-то — «вот вы говорите мне»… Этот: «Я этого не говорил». Спор. Тогда этот: «Вот когда вы будете смотреть магнитофонную пленку нашего разговора, тогда установите, что я этого не говорил».

В общем, я добра не жду. В «Лит. России», оказывается, была о нем какая-то брань. Я не читала.


^ 18 июня 69, среда. Здесь классик.

Ходят дивные слухи, что Никита Сергеевич прочел Солженицына «В круге первом» и ему понравилось все — особенно сталинские главы… Но ведь непонятно, что он говорил бы, если бы остался на своем посту. Нравилось ли бы ему тогда.

Когда-то Твардовский просил Лебедева38 показать Хрущеву сталинские главы. Но тот струсил, не показал. Вдруг бы Н.С. разрешил?

Подумать только: если бы не случилась дурацкая история с архивом, может быть, и «Раковый корпус» вышел бы у нас.


^ 12 августа, вторник, Москва. Думаю вот о чем: почему Россия — та Россия, в которой мы живем, влача свое жалкое существование, — почему Россия в ответ на все происшедшее оказалась в силах создать Солженицына, а эмиграция — всего лишь Набокова?


^ 15 сентября 69, опять Пиво-Воды. Видела классика — разумеется, 3 минуты… Радикулит; нога ноет и отнимается. Предполагает, что в октябре его будут исключать из Союза. Будто бы его родная организация уже ринулась— но ее остановили до октября.

Ну что ж. Я исполню свой долг.


^ 30 декабря 69, вторник. А.И. был на XIV симфонии Шостаковича и произвел там фурор: к нему подбегали в антрактах, и он писал на программах десятки автографов. Шостаковичу написал очень интересное и, пожалуй, злое и очень справедливое, на мой взгляд, письмо.


^ 20 февраля 70, Переделкино. Грибачев39 в «Лит. газете» накатал ответ Вигорелли, протестовавшему от имени Е<вропейского> С<одружества> П<исателей> против исключения Солженицына, объясняя, что Солженицын был исключен по всем правилам демократизма (без собрания писателей!), а вот Е<вропейское> С<одружество> П<исателей> недемократично, и хвастая, что Солженицын жив, здоров и у него есть квартира. (Это — охранная грамота; шум в мире будет теперь заставлять Грибачевых хвастать, что вот, мол, у нас Солженицына не трогают, — и НЕ трогать.)


^ 14 апреля 70, вторник. …Он в восторг пришел — действительно не преувеличиваю — в восторг — от моих мыслей о Твардовском и Лакшине. Что если они общественные деятели, то и должны были обратиться к обществу, устно или письменно, тогда и общество бы откликнулось — а для него главное: быть безупречным перед Воронковым и др., он их прикрывает… Он не сказал через их голову ни слова — как же он смеет требовать, чтобы кто-то «демонстрировал»?40

Классик вставит мои слова.


16/IV 70. Он сегодня специально звонил Люше, чтоб сказать еще раз, как он восхищен моей оценкой поступков Твардовского и Лакшина. Вот!


^ 17 июня, среда, 1970, Пиво-Воды. Сейчас узнала: выпустили Жореса Медведева41.

А вчера вечером по ВВС и «Голосу» уже передавали, что писатель Солженицын протестует, но, к сожалению, не текст письма (гениальный)42, а только пересказ.

Накануне моего переезда сюда я писала ему, что выступить ему надо, но позднее, потому что, пока возможно спасти человека уговорами негодяев, щеголянием званий (академики, лауреаты), надо дать им возможность уговаривать. «Главное, чтобы мальчик был дома»43. Он сначала послушался было (таково было не только мое мнение), но потом в субботу явился с готовым (переделанным к лучшему) текстом и заявил, что «враги человеку домашние его», что он не может ни жить, ни спать, ни работать и будет действовать.

А сегодня выпустили Медведева… Не знаю, будут ли теперь передавать письмо Ал. Ис., нет ли; и полезно это будет (там есть обобщение) или нет; и поможет ли это Наташе Горбаневской, которую судят сейчас, и