Реферат: Представляем ик рапн по публичной политике и управлению

Представляем ИК РАПН по публичной политике и управлению

В мировой политической науке концепт публичной политики прочно занял свое место среди научных школ исследования политической реальности. Будучи сравнительно новым, он впервые утвердился лишь в конце 1970-х годов в политической науке в США, но очень скоро был признан политологическими сообществами практически на всех континентах. Сегодня концепт “Public Policy Analysis” – и тесно связанное с ним понятие “Governance” – все чаще рассматривается как одно из перспективных направлений развития всей политической науки в целом. Отмечается, что в силу своей широты и междисциплинарности это направление может выполнить задачу «увязывания между собой» разных частей политической науки, которые приобретают все большую автономию.

Именно поэтому при создании Исследовательского комитета РАПН по публичной политике и управлению (ИК), мы отразили в его название оба «смысла», а многие наши единомышленники оценили преимущества нового концепта, причем не только в университетах Москвы и Петербурга, но и в ряде региональных вузов, и наш ИК пополнился коллегами из Саратова, Казани, Петрозаводска, Иркутска, Барнаула.

В этот выпуск предлагаются работы практически всех основных «жанров» в рамках анализа публичной политики: концептуальный анализ (Н. Беляева), анализ институтов (Ш. Какабадзе и группа исследователей из проекта «Учитель-Ученики» НИУ ВШЭ), субъектный анализ (А. Сухоруков), анализ конкретных сфер реализации публичной политики (М. Мамонов), а также конкретных «управленческих технологий», используемых при реализации концепта «Governance» (Л. Пиччи). Статья М. Мамонова по просьбе редакции журнала «Полис» будет опубликована в следующем выпуске журнала, посвященном информационным аспектам политической науки.

^ Надеемся, наши публикации продвинут новые объяснительные возможности концепта публичной политики, что поможет расширить инструментарий политических исследований.
^
Н.Ю. Беляева
РАЗВИТИЕ КОНЦЕПТА ПУБЛИЧНОЙ ПОЛИТИКИ:
ВНИМАНИЕ «ДВИЖУЩИМ СИЛАМ» И УПРАВЛЯЮЩИМ СУБЪЕКТАМ

<БЕЛЯЕВА Нина Юрьевна, зав. кафедрой публичной политики НИУ ВШЭ, кандидат юридических наук, профессор. Для связи с автором: politanaliz@gmail.com >


^ Ключевые слова: публичная сфера, публичная политика, публика, манипулирование, governance («взаимное управление»), стратегические акторы, субъекты публичной политики.

^ Публичная сфера и публичная политика: понимая Хабермаса
По «классическому» определению Ю.Хабермаса, публичная сфера – феномен современного буржуазного общества (публика, изначально, – это буржуазные салоны, газеты и журналы) [Habermas 1962; 1973]. Классик сформулировал свое отношение к «публичное сфере» довольно давно, когда и описанное им понятие, и уровень развития социума были совершенно другими. На это обстоятельство редко ссылаются. Часто, впрочем, упуская из виду и то, что предложенные классиками идеи, развиваются затем не только их последователями, исследователями и интерпретаторами, но и самими «отцами-основателями», от чего эти идеи, как правило, только выигрывают. В числе немногих, отметивших это обстоятельство исследований, укажем [Красин 2005: 15-32: Публичное пространство…2008; Публичная политика… 2008].

Последние работы Ю.Хабермаса [Habermas 1997: 105-108; Originally published 1989; Хабермас 2008] цитируются реже, а между тем, в них можно заметить серьезные изменения первоначального видения им термина «публичная сфера», которое развивается с развитием самого социума.

С переходом к постмодерну, информационному обществу массовой культуры, электронных СМИ (особенно телевидения и рекламы) публичная сфера ограничивается. ТВ и массовая информация лишает человека необходимости думать; все мнения готовы, комментаторы рассказывают «как на самом деле», общественное мнение формируется, им манипулируют. Публика теряется как единое целое.

Однако необходимость публичности и публичных дискуссий не исчезает. Она переносится на уровень каждого конкретного государственного органа (шире – политического актора, субъекта политики) и каждой конкретной проблемы. И под эту проблему, либо актора, либо под то и другое, создается своя публика.

Публика – это всегда довольно узкий круг граждан, по сравнению со всем населением. Мы ее можем найти в античном полисе, где граждане – меньшинство, по сравнению с не входящими в их число женщинами, детьми, рабами и метеками. В государствах Нового и Новейшего времени – ответственная буржуазия тоже отнюдь не большинство населения государства. Однако само разделение частной и публичной сферы и появление возможностей проведения широких дискуссий по поводу государственных вопросов через опосредованные инструменты (газеты и журналы), позволяющие охватить большее количество граждан, чем, например, могло бы собраться на городской площади, привело к расширению публики и публичной сферы.

Информационное общество с новыми возможностями формирования и манипулирования общественным мнением в своем развитии и движении к постмодерну имеет и другие тенденции, – к рефеодолизации, к новому «синтезу» частной и публичной сфер, где «новые феодалы», создают публику вокруг своего места, города, либо проблемы (так наз. территориальная и/или проблемная привязка) на основе личностных связей.

Происходит конструирование публичных пространств, которые могут пересекаться, но, тем не менее, их много, что соответствует постмодернистской логике повышенной неоднородности сложных систем, каковой является сегодняшнее государство и общество.

В сегодняшнем обществе тенденции массовизации противостоит тенденция рефеодализации, которая, по мнению Хабермаса, может выполнять и положительную функцию, поскольку способствует повышению качества государственного и политического управления. Если публичные органы заинтересованы в решении тех или иных задач, они должны создавать публику и публичность, конструировать публичные пространства, особенно там, где это востребовано интересами стейкхолдеров, лиц, заинтересованных в решение проблемы. При этом нельзя забывать, что Хабермас прямо указывает [Habermas 1997: 105-108], что имеет дело с современными буржуазными демократиями (без прилагательных – прим. авт.) – и более того, применительно к тем странам, где уже создано и функционирует “welfare state”, т.е. «социальное государство», которое во многом берет на себя заботы о социальных нуждах граждан и способно их в основном обеспечить.

С тезисом о «рефеодализации», по нашему мнению, стоит разобраться подробнее, поскольку этот яркий образ и меткое слово довольно точно обозначают те процессы, которые начались в публичной сфере по мере «захвата» общественного мнения средствами массовой информации и в первую очередь телевидением. Кто эти «новые феодалы» публичной сферы? Каким образом им удается «рефеодализировать» публику, т.е., говоря иначе, приватизировать, «присвоить» ее, закрепив за собою контролируемое публичное пространство? В качестве актуальных примеров можно привести закрытые политические режимы, подобные тем, что сейчас рушатся на арабском востоке. Зависимость, подмеченная Хабермасом, по-видимому, «работает». Эта зависимость обнаруживается и на других примерах. По месту жительства, работы или учебы – практически во всех сферах нашего обитания – существует множество способов не только ограничить доступ к необходимой нам информации, но и наполнить окружающее нас публичной пространство информацией, которая будет оказывать на нас влияние.

Напрашивается вывод, что «феодалы публичного пространства» – это владельцы PR-агентств, размещающих наружную рекламу, или, скорее, их заказчики. Это – и директора предприятий и мэры городов, которые стремятся наполнить это публичное пространство по-своему разумению, оставляя нас, таким образом, в положении «информационных крепостных». Подобное сравнение не покажется преувеличением, если «улицу» заменить на телепередачу, а здание офиса – на популярное интернет-издание. Ведущие таких программ и редактора изданий, формируя информационный контент, к которому мы привязаны, начинают завладевать нашим сознанием, предлагать нам не только информацию о событиях, но и отношение к ним, формируя наши оценки текущих общественных событий, а иногда и глубже, – воздействуя на наши установки и ценности.

Противоположный пример – создание сетей социальной солидарности, когда информация, распространяемая конкретным социальным актором, становится консолидирующей точкой для целого общественного движения (требования справедливого возмездия в отношении виновных в гибели в СИЗО адвоката Сергей Магнитского).

Или когда случается общая беда и необходимы срочные согласованные гражданские действия по ее преодолению, как было прошедшим летом с сильными лесными пожарами, унесшими десятки жизней и оставивших сотни людей без крова. Тогда возникло несколько сетей социального действия, обеспечивших работу волонтеров, которым удалось спасти и людей, и дома, и участки леса. Но главное – такие сети укрепляют дух тех исследователей, которые утверждают наличие в нашем обществе той самой «ответственной и неравнодушной публики», которая может мгновенно и эффективно мобилизоваться на решение конкретной общей проблемы.

При этом, если повнимательнее приглядеться к сегодняшней социальной практике, такие случаи далеко не единичны: это и жители Калининграда, добившиеся отставки губернатора области Бооса, и обманутые вкладчики, заставляющие мэров городов восстанавливать их права на утраченную собственность, и многочисленные примеры групп в защиту жилищных прав (от групп контроля за компаниями, предоставляющими бытовые услуги до групп «быстрого реагирования», возникающих против несогласованных проектов «точечной застройки»).

Надо только мобилизовать ту самую «неравнодушную публику», которая объединяется и начинает действовать, как только обнаруживает реальную возможность повлиять на изменение ситуации.

Возвращаясь к «новым феодалам» Хабермаса, стоит отметить, речь идет не о подчинении ими своему влиянию части необразованной и легко поддающейся влиянию «массы», а скорее о формировании этой публики со всеми необходимыми ей атрибутами – свободным сознанием, грамотностью, компетентностью, заинтересованностью и ответственностью. Хабермас подчеркивает: именно так – и только так в современном информационном обществе, перегруженном ненужной и лживой информацией, можно обеспечить нормальное качественное управление. Хотя бы на «своей территории», на том самом «подконтрольном публичном пространстве», за которое данный «феодал» несет персональную ответственность.

Таким образом, полагает Хабермас, само по себе «дробление» публики на «мелкие кусочки» и условный «распад» ее на «феодальные княжества», контролируемые управляющим актором «самостоятельные публичные пространства», есть процесс объективный, и в этом мы с ним совершенно согласны. Другое дело, что в каждом конкретном случае необходимо разбираться особо, что за «феодал» контролирует это самое пространство и каковы его цели.
^ Современные зарубежные традиции исследования публичной политики
Концептуализация понятия «публичная политика» впервые происходит в США и, несмотря на наличие «динамики смыслов», закладываемых в определение понятия множеством исследователей, общим для «американской традиции» является сведение публичной политики к действиям государства.

Например, классическое определение публичной политики гласит, что это «политика, производимая правительственными чиновниками и органами власти и затрагивающая существенное количество людей» [Андерсон 2008: 11-34], это действия правительства (government), в рамках процесса выработки, принятия и реализации государственного курса.

Исследования в этой области в США развивались в рамках парадигмы policy sciences [см. Lasswell 1930], которая декларировала необходимость поставить методы социальных наук на службу государству. Это было вызвано необходимостью реализации государством возросших социальных обязательств, а также освоением им «дирижисткой» функции поддержания экономического роста и стабильности, актуализировавшейся в связи с политикой «нового курса» Ф.Рузвельта и доминированием «кейнсианской» парадигмы в экономической науке и экономике.

Политика в 1930-50-е годы во многом строилась по «принципу перераспределения», была ориентирована на группы, которые конкурировали между собой за ресурсы, контролируемые и распределяемые государством; победитель получал больший кусок «государственного пирога», проигравшие – меньший.

Неоконсервативная революция во многом способствовала тому, что в политической теории и практике был осуществлен переход от принципа перераспределения (от политики ориентированной на группы) к принципу эффективности (к политике в интересах всех или большинства граждан). «‘Хорошей’ теперь стала считаться не та политика, которая представляла собой продукт межгрупповой борьбы, а тот курс, который разрабатывался на основе рационального политического анализа» [Политическая наука… 1999: 592].

Новая политика обусловила новую парадигму анализа публичной политики (public policy analysis), требовавшую не просто рационального «научного» подхода к перераспределению ресурсов между социальными группами, но методов согласования интересов и достижения эффективного результата, максимизирующего общественную полезность (public good).

Тем не менее, фокус политического анализа, концепт публичной политики в США понимался и понимается, главным образом, через действия государства, государственного аппарата, правительственных чиновников (близко к понятию public administration). Это во многом объясняется демократическими традициями и развитыми работающими демократическими институтами, изначально высоким уровнем децентрализации политической системы США, политического плюрализма и конкуренции.

«Европейское» понимание публичной политики складывалось позже «американского», отталкиваясь от «американских» исследований публичной политики, что привело к более глубокой философской и теоретической проработке концепта. Если в США публичная политика «принимает форму совокупности методик или check lists, предназначенных для лиц, принимающих решения, т.е. решает задачи публичного менеджмента», то западноевропейская традиция отталкивается от «возрастающей неспособности современного государства решать социальные проблемы населения. Государство якобы устраняется от ответственности за решение этих проблем, и перекладывает ее, с одной стороны, на институты ‘гражданского общества’, а с другой – на ‘нейтральную’ инстанцию – экспертов, выступающих от лица науки» [Шматко 2001: 106-112].

Утилитарное и прагматическое понимание публичной политики в США, как «государства в действии» (public administration), в Европе становится более рельефным и интегративным – как процесса согласования интересов при выработке, принятии и реализации политического курса (policy making) различных государственных и негосударственных акторов, а вместе с тем, и как научно-исследовательской программы (policy studies & research) идентификации и анализа политических акторов, их интересов, действий, стратегий.

В целом, публичная политика в европейской традиции – это не только выработка и реализация управленческих решений государством, но и демократическое участие различных групп по интересам, государственных и негосударственных политических акторов в политико-управленческом процессе (public deliberation), достижение комплексного видения социальной проблемы с соблюдением процедур согласования интересов перед непосредственным политическим действием правительства.

В частности, М.Риттер относит понятия публичная сфера и частная сфера к важным научным категориям, с помощью которых ученые стараются объяснить связь политического и экономического развития и социальной интеграции – с одной стороны, и нормативных концепций демократии – с другой. Центральным понятием, помогающим осознать и описать публичную сферу М.Риттер, считает именно «демократию участия» или «партиципаторную» демократию [Риттер 1998: 12].

Итальянская школа публичной политики, важным центром которой является коллектив исследователей в Болонском Университете под руководством Джилиберто Капано, во многом основывается на «американской» традиции политических исследований, но подчеркивает свои значительные отличия от нее. Здесь принято считать, что, к примеру, «американское» деление на «politics» и «policy» достаточно условно, поскольку с принятием политического решения и началом «реализации политического курса», политическая борьба не прекращается, а только приобретает другие формы.

Коллектив европейских авторов под его руководством успешно разрабатывает концепт «драйверов» (drivers) или «движущих сил» в публичной политике, приводящих к ее изменениям. При этом подчеркивается многомерность концепта «публичная политика», которая понимается в нескольких смыслах одновременно: и как арена борьбы политических акторов за реализацию собственных интересов; и как совокупность институтов, формальных правил, процедур и практик взаимодействия политических акторов, их когнитивные схемы и ценности; и как «форумы идей», на которых различные политические альтернативы решения социальных проблем, обсуждаются и взаимодействуют, конфликтуя друг с другом; и как цель постоянных «атак» и «интервенций» со стороны политических акторов и структур, изменяющих политические институты; и как сети зачастую институционализированных отношений между различными политическими акторами и институтами [Capano, Howlett 2009: 2].

Новое понимание публичной политики как системы «совместного управления» (governance) развивается в практике деятельности международных, наднациональных европейских институтов Совета Европы и Европейского союза [Democratic Governance… 2007].

Неудивительно, что именно в исследованиях Евросоюза, посвященных анализу принятия решений и институтов согласования между странами Евросоюза, концепт «публичной политики» и концепт «governance» представлены наиболее рельефно, поскольку в отличие от национального государства здесь принципиально отсутствует «главный управляющий субъект», и входящие в Евросоюз государства полностью равноправны. Таким образом, все члены этого союза в равной мере участвуют в «соуправлении», которое является взаимным управляющим влиянием друг на друга. Разумеется, эта система соуправления потребовала создания дополнительного множества структур и систем согласования интересов, как между странами и правительствами, так и с привлечением других, внешних по отношению к Евросоюзу акторов – представителей национального и международного бизнеса, сетей общественных и муниципальных объединений и т.д. Под решение каждой задачи: перемещения трудовых ресурсов, выработки единой образовательной и миграционное политики, согласования ценовой политики для различных отраслей хозяйства и пр., – создается соответствующая структура. В результате сложившаяся многоуровневая система согласования интересов получила название «комитетская система».

Авторы доклада «Лоббизм российского бизнеса в США и ЕС: эволюция и перспективы» указывают [Перегудов, Уткин, Костяев 2009: 14-15; см. также Wallace, Young 1997: 20; Шохин, Королев 2008], что на различных уровнях публичной политики ЕС помимо основных политических институтов ЕС к концу 1990-х годов выделилось примерно 1400 различных комитетов и рабочих групп, число которых к 2005 г. возросло до 1800, и в них было занято 80 тыс. специалистов. Авторы справедливо подчеркивают, что «сам характер выработки и принятия решений в Союзе (ЕС – прим. авт.) оказывается во многом опосредованным участием не входящих непосредственно в институциональную структуру ЕС групп интересов и групп давления самого различного характера и назначения. Это и организации бизнеса, и отдельные крупные корпорации, и организации гражданского общества, региональные и этнические образования входящих в Союз стран, множество культурных, научных и иных образований» [там же].

Однако и этот европейский подход не поставил точку в формировании концепта публичной политики. На современном этапе все большую популярность и внимание приобретает развитие публичной политики на глобальном уровне, где в контекст такого соуправления и взаимного влияния включаются уже не только страны одного региона – Европы – но страны всего мира, которые имеют претензии на глобальное влияние. Большинство современных работ по публичной политике и governance сегодня посвящены именно глобальным отношениям. Среди них хотелось бы отметить сборник работ под редакцией Патриции Кеннет, в котором на обширном материале анализа практических примеров действия механизмов «глобальных согласований» рассматриваются стратегии и тактики глобальных субъектов со-управления, приводящие к утверждению новых норм и правил взаимодействия в стремительно глобализующемся мире, формированию новых институтов согласования самых разных интересов, будь то в сфере международной торговли, глобального рынка труда, охраны окружающей среды или защиты прав и интересов граждан, объединенных в глобальные социальные сети [Kennet 2008].

Существует несколько подходов к концептуализации понятия governance, понимаемого «как минимум вмешательства государства, как корпоративное управление, как новый государственный менеджмент, как ‘хорошее управление’, как социо-кибернетическая система, как самоорганизующаяся сеть» [Роудс 2008: 51-74]. Однако все многообразие этих подходов оказывается недостаточным для объяснения происходящих в современной политике изменений. Это и процессы глобализации, рост влияния международных и наднациональных институтов, возникновение новых политических пространств за пределами национальных границ. Это и «диффузия политической власти» – от государственных органов к негосударственным политическим акторам. Это и «делегитимация национального государства», кризис «государства всеобщего благоденствия» и старой парадигмы управления, основанной на иерархическом контроле государства, посылающего сигналы «сверху-вниз» [New Models 2006: 178].

Новое понимание governance должно вобрать в себя представление о совместном управлении, меняющее управленческую парадигму и предлагающее новый стиль управления в условиях включения все большего количества политических акторов в процесс выработки и реализации публичной политики. Идет размывание границ между публичным и частным секторами, востребованными оказываются новые механизмы управления, основанные на иных ресурсах, нежели правительственный авторитет и санкции [Governance… 2008: 4]. Политическое управление в стиле этого нового понимания governance («совместное» или «взаимное» управление) предполагает новую роль правительства и государства, выступающих в качестве модераторов политико-управленческого процесса согласования и реализации интересов различных социальных групп и политических акторов, конкурирующих между собой.

Более того, «взаимное» управление основано на включении негосударственных политических акторов и институтов не только в процесс максимально широкого и публичного предварительного обсуждения принимаемых решений, но и в процесс непосредственного «делания политики» (business of policy). Негосударственные акторы включаются в этот процесс и на стадии выработки и принятия политического курса, и при реализации публично-политических решений, – посредством разнообразных институтов, методик и техник (аутсорсинг, делегирование, передача государственных функций).

Что объединяет три существующие традиции публичной политики (американскую, европейскую и глобальную), кроме того, что они последовательно развивались, сохраняя преемственность самого «ядра» концепта, и осмысливая на его основе новые социальные реальности?

Главная общая черта – это сохранение концепта публичного пространства, как арены, где происходит согласование интересов, и публики – как совокупности независимых, грамотных и заинтересованных граждан, способных к участию в выработке и реализации политических решений. При этом важно заметить, что по мере развития от американской и европейской к глобальной традиции, требования к «качеству» публики только возрастают.

Вторая их общая черта – это согласование интересов как цель политики, это управление, понимаемое как коллективное решение общих проблем.

Третья общая черта, объединяющая эти традиции, – это открытость публичного пространства для заинтересованных участников и ставка на согласование как принцип принятия решений вместо давления.

Что же различает эти традиции и почему мы рассматриваем их как самостоятельные?

Самое существенно что их различает – отношение к главному актору в публичной сфере или другими словами «стратегическому управляющему субъекту». В первом случае («американская» традиция) таким субъектом выступает публичная власть – т.е., государство. Во втором случае («европейская» традиция) главного актора нет, и все субъекты публичной политики признаются равными участниками выработки принимаемых решений. В рамках «глобальной» традиции фокус внимания вообще отходит от акторов и сосредоточивается на процедурах, механизмах, способах согласования интересов.

Тем не менее, если на уровне управления согласованные решения все-таки принимаются, то, стало быть, каким-то образом – и какими-то действиями – этот процесс должен быть организован. Очевидно, что с этой задачей могут справиться не любые «рядовые» акторы, действующие в пространстве согласования интересов, а лишь те, кто может выстроить соответствующую стратегию коллективного действия. Отсюда наш следующий шаг – к анализу этих самых «стратегических акторов».
«Стратегические акторы» или полноценные «субъекты публичной политики»?
Внимание к «действующим лицам» (“actors”) публичной политики было «стартовой позицией» для формирования исследовательских подходов коллектива кафедры публичной политики, созданной в Национальном исследовательском университете «Высшая школа экономики» в самом начале 2000-х годов, к разработке концепта «публичная политика». Действительно, если по общему признанию исследователей институты в России слабы и работают плохо, то от кого же тогда зависит политическое развитие? Кто эти «действующие лица», как они возникают, управляются, приобретают ресурсы и влияние?

Поиск ответов на эти вопросы привел к осуществлению целой серии исследований, а затем и к разработке университетских курсов, посвященных конкретным видам таких «действующих лиц», причем, именно «коллективных акторов», имеющих общую социальную природу, общие признаки, похожие типы используемых политических ресурсов и сходные стратегии достижения политического влияния.

В число основных акторов по общему мнению входят государственные органы разных уровней управления, политические партии, федеральная и региональная пресса, крупный бизнес, региональные элиты, общественные организации и движения, местные сообщества. Очевидно, что не только между этими видами, но и внутри каждого из видов, акторы очень сильно отличаются – причем не только «политическим весом», но и по другому критерию, на наш взгляд не менее важному – по степени самостоятельности своего поведения в политическом поле. Именно этот критерий представляется центральным для политического анализа, поскольку обращен к собственным, «внутренним» качествам актора, позволяющим или не позволяющим ему самостоятельно выстраивать стратегию своего политического поведения.

Дальнейший анализ привел нас к «структурированию» всех акторов поля публичной политики по трем основным категориям – в зависимости от степени их «политической самостоятельности».

Первая категория – самая низкая по уровню политической самостоятельности – это политические «агенты», которые не имеют и не реализуют никакой собственной стратегии политического действия, агенты действуют в политике для «чужого интереса» и «за счет чужого ресурса», по существу, выполняют чужую политическую волю, называемую обычно «политическим заказом». Вторая категория – это собственно «политические акторы», у которых может быть «своя» повестка в текущей политике (они обладают коллективным сознанием и волей, способны к целеполаганию), но у них очень мало собственных ресурсов, чтобы оказать заметное влияние на поведения других акторов в политике. Третью категорию акторов – наиболее обеспеченную ресурсами – мы назвали «самостоятельными субъектами» публичной политики, поскольку такие субъекты (а их в политическом пространстве России не так уж много) способны не только самостоятельно формулировать стратегии собственного поведения, но и предлагать (навязывать) такие стратегии другим политическим акторам. У них достаточно ресурсов, чтобы определяющим образом влиять на поведение других политических акторов (как зависимых агентов, так и независимых, но слабых акторов).

Причем, в соответствии с нашими исследованиями, «полноценными субъектами» современной публичной политики в России выступает не только «коллективный Кремль» или лично Президент или Премьер, но и целый ряд общественных субъектов. Например, Общество «Мемориал» или Комитеты Солдатских Матерей, не только предлагающие государству и обществу свою повестку дня в области публичной политики, но и заставляющие власти с этой повесткой считаться.

Очень сходные подходы по поводу различных «ролей» действующих лиц в публичной политике разрабатываются и в рамках институциональной теории, задающейся вопросом: а как вообще появляются новые институты, от чего – и от кого – зависит их формирование. Так, Н.Флингстин, представитель институциональной теоретической школы, отмечает, что акторы не просто следуют общепризнанным в их пространствах смыслам, но «обладают определенным объемом социальных навыков (social skills), позволяющих воспроизводить или опротестовывать системы власти и привилегий» [Флигстин 2001: 45], трансформировать институты. Соглашаясь с основной идеей Флигстина о роли «стратегических акторов» в создании институтов, хотим добавить, что в данном случае налицо взаимное обогащение двух смежных дисциплин – социологии и политологии.

Познавательные и аналитические возможности сочетания субъекто-ориентированного подхода с «новым институционализмом», в различных его версиях, который мы старались использовать, являются весьма продуктивными и позволяют использовать более широкий перечень инструментов для анализа российской политической системы, специфики отдельных ее элементов, акторов и субъектов [см. напр. Беляева 2006: 7-26; Конституционное развитие… 2007; Аналитические… 2010; Аналитические… 2011].

При этом, учитывая очевидное сходство понятий «самостоятельный субъект публичной политики», предложенного нашим коллективом, и понятия «стратегический актор», предложенный Флигстином, нам представляется, что эти близкие понятия все же следует «развести»: «стратегические акторы» – понятие более общее, чем «самостоятельные субъекты публичной политики», но последнее – обязательная часть первого.

«Субъектность» нашего подхода заключается в том, что в «фокус анализа» помещаются именно те участники современной политики, которые оказывают реальное влияние на политическое развитие страны и при этом руководствуются именно собственными целями и следуют собственным стратегиям. В то же время институциональная составляющая рассматриваемого подхода состоит в том, что в своей совокупности субъекты политики могут формировать новые – но при этом достаточно устойчивые – институты, например, «институт регионального лоббирования» или «институт корпоративного представительства». Соединение субъектного подхода с институциональным позволяет комплексно рассмотреть формы влияния, которое данный политический субъект оказывает на политический процесс и изменение социально-политических институтов.

Наше понимание публики, т.е. общества, состоящего из информированных, компетентных граждан, способных к самоорганизации ради достижения общих интересов, опирается на ее «классические» трактовки, восходящие к смыслам термина res-publica. Именно в соответствии с этими смыслами публика является основой гражданского общества, ее активность во взаимодействии с другими политическими акторами приводит к реализации «публичного интереса» и достижению «общего блага», к изменению, в случае необходимости, имеющихся политических институтов.

Способностью к сотрудничеству, оказанию помощи «другими», на основе солидарности и взаимного доверия, обладают именно представители публики или субъекты гражданского участия. Так как публика – это совокупность граждан, обладающие определенными качествами – компетентностью, информированностью, самостоятельностью (о чем подробнее будет сказано ниже) – включение их в активную политическую практику, причем на регулярной основе, закрепляет эту практику в виде института гражданского участия. Таким образом, только сами активные представители публики своими действиями поддерживают публичные институты, либо трансформируют их, или же разрушают старые и создают новые институты.

Применение категории «публичная политика» в России:
причины отставания
Если в США действует публичная власть в лице демократически сформированного правительства, и они посредством этого совершенствуют свое общественное управление, то в Европе «движущей силой» развития выступает – сильная публика и гражданское общество, которое имеет навыки обсуждать свои нужды публично, рассуждать и спорить с правительством. Поэтому совершенствование публичной политики в этих социумах выступает как задача стыковки правительственных действий с информированными позициями публики.

У нас в России, к сожалению, пока нет ни того, ни другого. Выстроить полноценный выверенный политический курс – как последовательную цепочку управленческих действий, направленных на достижение стратегического результата в конкретной сфере управления (т.е. управления в смысле public policy) толком не может ни одно ведомство на уровне как региональной, так и федеральной публичной власти. Но и уровень «контроля публики» за действиями власти также не отличается большой компетентностью. Причем, значительно хуже дела обстоят именно с публикой, – с состоянием ее потребностей и компетентности, что можно назвать «качеством публики». При этом существует прямая зависимость между «качеством публики», состоянием публичной политики и уровнем развития демократии.

Отсутствие необходимых компетенций публики ведет к ущербности и манипулятивности публичной политики и имитационному характеру всего демократического управления. Ситуация становится похожей на «замкнутый круг», когда публичной политики нет потому что нет публики и поэтому не может функционировать демократия, демократическое управление.

Для выхода из «замкнутого круга» ключевым фактором и главной движущей силой всего процесса возвращения от имитации к реальности, представляется именно сам феномен публики.

Нельзя не заметить, что, хотя использование сло