Реферат: Виктор дизендорф гомо антиполитикус или записки „шестидесятника“ Опыт малохудожественного повествования об очередном потерянном поколении москва

ВИКТОР ДИЗЕНДОРФ


ГОМО АНТИПОЛИТИКУС

ИЛИ

ЗАПИСКИ „ШЕСТИДЕСЯТНИКА“


Опыт малохудожественного повествования

об очередном потерянном поколении


МОСКВА

2007


Памяти киселевского журналиста

Валерия Таранова (1951–2006),

моего школьного друга


ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ


Перед тобой, читатель, книга о 1960-х годах. Так, по крайней мере, она задумана, и замысел этот возник у меня давно. Я поделился им с Валерой Тарановым в Киселевске, городе нашего детства и юности, еще летом 2000 г., когда мы встретились, как оказалось, в последний раз.

С тех пор мне все никак не удавалось выкроить время, чтобы взяться за перо или, точнее, засесть за компьютер. Но после безвременной кончины своего давнего друга я отчетливо понял: пора, тянуть дальше некуда. Пора уже потому, что мои ровесники стали стремительно уходить из жизни, так и не успев ее толком осмыслить, а тем более поделиться своими размышлениями о нашем поколении и о том времени, в котором нам довелось жить.

Думаю, Валера, талантливый журналист и большой любитель истории, сделал бы это лучше меня. Увы, ему, сотруднику газеты „Киселевские вести“, приходилось писать в основном „на злобу дня“. А теперь Валеры больше нет, и мне придется вспоминать и размышлять не только за себя, но и за него, за многих наших уже ушедших сверстников.

Говоря о сверстниках, я имею в виду людей первого послевоенного поколения, появившихся на свет в СССР с середины 40-х до середины 50-х. Все мы росли и взрослели в 60-е годы, и это время оставило в нас ничем не изгладимый след. Я бы даже сказал, что мы были и навсегда остались „шестидесятниками“, – пусть это слово давно закрепилось за людьми совсем иного поколения.

Их принято называть также „детьми ХХ съезда“, чего никак не скажешь о нас. Я, например, по существу не помню этот „исторический съезд“, хотя читать газеты – за недостатком более подходящего чтива – начал очень рано. Позже мне однажды попала в руки старая „Правда“, датированная как раз днем открытия ХХ съезда (моя мать завернула в нее пух от нашей козы), однако никаких определенных ассоциаций содержание этой газеты у меня не вызвало.

Кстати сказать, в 60-е годы, вопреки распространенному представлению, у нас в стране о ХХ съезде КПСС вспоминали редко. О нем предпочитали помалкивать верхи, отнюдь не заинтересованные – даже во времена Хрущева – в серьезном обсуждении темы „культа личности Сталина“, впервые прозвучавшей на этом съезде. О „культе“ мало говорили и низы – по крайней мере, в нашем захолустном шахтерском городе. Здесь было очень немного людей, выпущенных из ГУЛАГа благодаря антисталинскому ХХ съезду (если таковые и имелись, то они на этот счет не распространялись, навсегда усвоив в сталинских лагерях, что „молчание – золото“), и вовсе отсутствовала столичная интеллигенция, которой ХХ съезд, якобы, впервые открыл глаза на то, что творилось вокруг.

Как известно, в доме повешенного не принято говорить о веревке. Точно так же и у нас в Кузбассе, где к репрессированным и ссыльным принадлежало едва ли не большинство населения, не могла быть особо популярной „лагерная“ или „сталинская“ тематика.

Говоря обо всем этом, я никак не пытаюсь поставить под сомнение влияние ХХ съезда на дальнейшее развитие событий в СССР и даже за его пределами. Моя книга – не политологический трактат, а рассказ о том, что я видел и пережил вместе со своими ровесниками.

В ощущении некоторых из нас понятие „шестидесятые годы“, как это порой случается в истории, не совпадает со своей календарной датировкой. Мне, к примеру, кажется, что они начались еще в 57-м, вместе с первым искусственным спутником Земли и грандиозным „Всемирным фестивалем молодежи и студентов“ в Москве, о которых с утра до вечера тарахтело радио (о телевидении мы в то время не имели и понятия). Мне было всего 6 лет, но я помню свои тогдашние ощущения: окружающий нас мир будто расширился в одночасье до необозримых пределов. Прямо противоположное чувство я испытал в свои 17 лет, в 68-м. Услышав о вводе советских войск в Чехословакию, мы со сверстниками впервые ясно осознали, что живем не в безграничном мире, а в изолированном лагере строгого режима – „социалистическом лагере“, как было принято тогда говорить. Осталась позади школа, наше детство закончилось, и вместе с ним внезапно оборвались 60-е годы.

Нынешней молодежи, наверное, нелегко представить, почему непрошеное появление наших танков в Праге явилось для некоторых советских юношей тех лет настоящим потрясением. Мы ведь мало что знали о Чехословакии, а тем более о событиях „пражской весны“ 68-го, и не испытывали к этой неведомой стране никаких особых чувств.

Помню, я в первый раз обратил пристальное внимание на события в Чехословакии в апреле 1968 г., находясь в стенах Ленинградского университета (моей будущей „альма-матер“), где оказался в качестве участника 2-й Всесоюзной олимпиады школьников по математике. В коридоре матмеха на Васильевском острове висел стенд с переводами из зарубежных газет – естественно, коммунистических. Там была и заметка из французской „Юманите“ под названием – если мне не изменяет память – „Чехи требуют выдачи генерала-предателя“. Как явствовало из нее, на Запад бежал высокопоставленный чехословацкий генерал Ян Шейна, и власти страны потребовали его немедленной выдачи, намекая на то, что в противном случае этот инцидент может набросить зловещую тень на всю ситуацию в Чехословакии, а значит и на реформаторский курс нового партийного руководства во главе с Александром Дубчеком.

Советская пресса ни о чем подобном не сообщала, и до меня только тут дошло, что в „братской стране“ происходит нечто очень серьезное. У нас на носу были выпускные школьные экзамены, но с этого момента я начал жадно следить за любой информацией о Чехословакии. Очень скоро мне стало ясно: нас изо всех сил стараются держать в неведении, более того – пичкают откровенным пропагандистским враньем.

После 21 августа, дня ввода войск пяти соцстран, ложь обрела просто фантастический характер: дескать, в Чехословакии подняло голову „антисоциалистическое“, чуть ли не профашистское отребье, его подстрекали и готовились активно поддержать в НАТО, США и ФРГ, возникла реальная угроза выхода страны из Варшавского договора и открытия ее границ с Западом, и в этой ситуации „здоровым силам“ в чехословацком руководстве ничего не оставалось, как призвать на помощь „братьев по классу“. В такую дичь было трудно поверить даже провинциальным советским десятиклассникам. А ведь молодежь, как известно, особенно остро реагирует на ложь, тем более публичную и наглую.

Советский режим врал своему народу и до, и после этого, но тогдашнюю чудовищную ложь, звучавшую в сопровождении лязга танковых гусениц по земле мирной соседней страны, многие люди моего поколения не забыли и не простили никогда.

Шестидесятые годы или тот период, который я к ним отношу (1957-68 гг.), трудно охарактеризовать однозначно. На это время пришлись такие мрачные события, как расстрел в Новочеркасске, безумные хрущевские „эксперименты“ в сельском хозяйстве, увенчавшиеся в последние годы его правления глубоким продовольственным кризисом, разнузданная борьба Советского государства с религией, „частнособственническими пережитками“, а затем и с первыми проявлениями „диссидентства“, небывалая гонка ракетно-ядерных вооружений, Тайваньский и Карибский кризисы, Вьетнамская война, в которую был втянут и СССР, резкое ухудшение наших отношений с Китаем.

Тем не менее, для меня и многих моих современников вполне очевидно: именно 60-е оказались лучшим периодом за весь почти 75-летний срок существования СССР. В эти годы у нас не было больших войн, серьезного голода и массовых политических репрессий (редкостное исключение в советской истории), в общем и целом страна развивалась поступательно, и люди смотрели в будущее со сдержанным оптимизмом.

Я сознаю, что эти мои тезисы вызовут неприятие немалого числа сограждан, считающих самым благополучным в истории СССР не хрущевский, а брежневский период. На мой взгляд, в данном утверждении справедливо только то, что мы в это время стали жить получше в материальном плане: в начале 70-х годов советская экономика окончательно „подсела“ на нефтяную и газовую „иглу“. В остальном же приходится констатировать, что при Брежневе были практически пресечены и без того немногие позитивные тенденции, присущие развитию советского общества до него, а негативные, напротив, расцвели махровым цветом.

Во времена Горбачева этот процесс деликатно называли „застоем“. В действительности, как представляется мне, к началу „пятилетки пышных похорон“ (1981-85 гг.) советская система явственно вступила в стадию необратимой деградации и разложения, увенчавшихся чуть позже окончательным распадом. Для меня, профессионального экономиста, это со всей очевидностью вытекало уже из анализа тех скудных данных, которые оставались открытыми в советской официальной статистике.

С годами я стал все чаще размышлять о судьбе своего поколения. Сегодня мои сверстники находятся уже в очень зрелом возрасте, так что можно начать подводить итоги. К сожалению, они явно неутешительны. Среди нас оказалось непомерно мало людей, сумевших уверенно заявить о себе в каких бы то ни было сферах деятельности. Зато неудачников, плохо приспособленных к жизни, так и не нашедших себя, разочаровавшихся во всем и вся, душевно надломленных, спившихся, а то и безвременно ушедших в мир иной (в том числе – по собственной инициативе), хоть пруд пруди. Боюсь обидеть своих ровесников, но мне кажется, что наше поколение отнюдь не блещет как на фоне предыдущего (детей довоенных и военных лет), так и последующего (детей брежневского периода).

Должен сразу же оговориться: это – всего лишь мое субъективное мнение, никаких социологических исследований я на сей счет не проводил. Но данное ощущение возникло не враз и не на пустом месте, оно – плод моих долголетних наблюдений и размышлений, которые и побудили меня написать эту книгу.

Первое, что приходит на ум, когда пытаешься объяснить сей феномен, – это, пожалуй, наследственность. Не будем забывать: мы появились на свет от родителей, только что переживших страшную войну, до предела изнуренных, нередко больных, а то и пожилых. В первые послевоенные годы у нас в стране наблюдался, как известно, настоящий демографический бум. Наши отцы и матери пытались по-своему восполнить чудовищные человеческие потери военных лет, и в то время заводили детей даже люди, которые в других условиях вряд ли стали бы это делать. Это – правда, но, очевидно, далеко не вся. Ведь то же самое можно сказать и о детях 20-х годов – поколения, совершенно не похожего на наше.

Другое известнейшее явление, сломившее массу моих сверстников, – обвальный крах советской системы в начале 90-х. Многие из нас, еще не успев в полной мере реализовать себя, в одночасье лишились привычной работы и были фактически выброшены на улицу. Сколько подобных человеческих трагедий разыгралось в те годы на наших глазах! Можно, правда, привести и примеры, когда люди находили силы и способности в корне изменить свою жизнь, проявить себя в совершенно новых областях. Но такие сравнительно благополучные судьбы представляли, конечно, скорее исключение, чем правило, – ведь нашим ровесникам было в то время уже под 40 и более лет.

Взглянем, однако, на эту проблему с еще одной, менее очевидной стороны. Выше я уже отмечал, что 60-е годы, времена нашего детства и юности, были лучшим, в сущности – уникальным, периодом советской истории. Они отличались, прежде всего, небывалой для советских условий степенью человеческой свободы, раскрепощенности людей. Попутно замечу, что именно эта особенность позволила так ярко проявить себя людям, которых и принято называть „шестидесятниками“.

Моим сверстникам атмосфера 60-х годов казалась естественной, как воздух; мы, в отличие от старших, не сопоставляли и не могли сопоставлять ее с кошмарным прошлым. „Сталина на вас нет!“ – зачастую восклицали в сердцах недовольные нами взрослые, причем далеко не только ревностные поклонники усопшего тирана (таковых я вообще встречал в 60-х очень мало). Однако все подобные фразы оставались для нас пустым звуком.

Многие мои ровесники утверждали, что впервые услышали правду о сталинском периоде только во времена горбачевской „гласности“. Что касается меня, то я получил достаточно полное представление на сей счет гораздо раньше, в начале 70-х. Катастрофический информационный голод тех лет побудил меня, в то время – студента матфака Новосибирского университета, заняться делом, довольно странным для неисторика (о том, что история в далеком будущем перерастет у меня из хобби в профессию, я тогда не подозревал). Я стал ездить в зал периодики областной библиотеки и страницу за страницей просматривать номера „Правды“, начиная с 1938 г. (подшивок за более ранние годы там, к сожалению, не было).

До сих пор удивляюсь, почему никому не пришло в голову закрыть эти газетные фонды для рядовых читателей, – ведь советские власти так рьяно старались засекретить любые источники нежелательной, с их точки зрения, информации!

Так вот, подшивки центрального партийного органа за последние десятилетия сталинского режима (я просмотрел их все, вплоть до 1953 г. – года смерти Сталина, а затем и до 1958 г., то есть периода, когда начал читать „Правду“ непосредственно по горячим следам) представляют собой, как ни парадоксально, самый убедительный из известных мне документов, развенчивающих сталинизм. По правде говоря, я никогда не читал ничего более мрачного, зловещего и отвратительного. Это в наименьшей степени относится к периоду войны, и в наибольшей – к последним годам правления Сталина (1947-53 гг.).

По контрасту с этим жутким временем особенно очевидно, что мы росли в крайне нетипичных (можно даже сказать – тепличных) для советского режима условиях. Школьное, да и семейное воспитание совершенно не подготовило моих сверстников к тому, что хрущевская „оттепель“ может в любой момент смениться резким похолоданием. В результате для многих из нас, нежных оранжерейных растеньиц 60-х годов, оказалась убийственной (по большей части, слава богу, не в прямом смысле слова) даже умеренная политическая стужа брежневских времен.

Этот вывод может показаться чрезвычайно утрированным, и его, конечно, нужно воспринимать с оговорками. Ясно, что к изменениям политического климата достаточно чувствительны главным образом весьма политизированные люди. Но в том-то и дело, что таковых среди нас было очень немало – видимо, больше, чем в любом другом советском поколении.

От политики (точнее – политической пропаганды) в 60-х годах было в буквальном смысле слова некуда деваться. Она проникала всюду – в газеты и журналы, на радио и в кино, в школы и на улицы, в вузы и на предприятия, даже в парки и на стадионы. Читатели могут заметить, что нечто подобное наблюдалось при советской власти всегда. Это и так, и не так.

При Сталине, как очевидно уже по страницам советских газет его времен, высокая политика была слишком устрашающей, отпугивающей нормального человека. При Брежневе, как хорошо помнят современники, от нее на версту разило цинизмом и ложью. Ни то, ни другое не могло породить достаточно массовой и серьезной тяги к политическим материям. Иное дело в 60-х: тогдашняя политика вызывала не страх, не омерзение, а чаще всего – естественное человеческое любопытство, даже интерес. Она была до известной степени „политикой с человеческим лицом“ – насколько вообще возможно такое явление, тем более в советских условиях.

Этим я вовсе не хочу сказать, что наше поколение слепо верило официальной политической пропаганде. Напротив, среди нас преобладало весьма критическое отношение к ней. В этом смысле мы, вероятно, мало чем отличались от советской молодежи любых времен. Коренная разница была в другом – до поры до времени политическим скептикам и критикам из числа наших сверстников в наименьшей мере угрожали пагубные последствия.

Мы только понаслышке знали о „секретном“ антисталинском докладе Хрущева на ХХ съезде КПСС и о том, насколько он потряс многих современников. Между тем, все содержание этого объемистого документа можно передать единственной фразой, вложенной Александром Галичем в уста лагерного опера: „Оказался наш Отец не отцом, а сукою...“

Хрущева, в отличие от Сталина, никто не считал Отцом народа, но его развенчание было обставлено не менее картинно. В апреле 1964 г. состоялось пышное празднование 70-летия „дорогого Никиты Сергеевича“, нашего лидера превознесли до небес, увешали орденами с ног до головы, и вся страна услышала по радио (а многие увидели по телевизору), как Брежнев удостоил Хрущева смачным поцелуем взасос. Однако всего через несколько месяцев Никита, „задвинутый“, якобы, по личной просьбе, был громогласно объявлен „волюнтаристом“, а любитель публичных поцелуев и его преемник – „верным марксистом-ленинцем“. В общем, как гласила популярная в то время песенка: „А в октябре его немножечко того, тогда узнали мы всю правду про него“.

Жители СССР получили очередной впечатляющий урок политического цинизма, и больше всего это потрясло, конечно, тех, для кого подобный урок оказался первым в жизни. Иначе говоря, нас, не в меру политизированных подростков 60-х годов.

С этого момента цинизм в советской политике только крепчал, и наш юношеский интерес к ней очень скоро сменился все более явным отвращением. В конечном итоге советский режим, сам того не желая, взрастил не виданную доселе породу – целое поколение людей, в значительной своей части не просто аполитичных (каковой является, к примеру, современная молодежь), а сознательно сторонящихся любой политики. Словом, настоящий „гомо антиполитикус“, как я и назвал свою книгу о поколении 60-х годов.

Чтобы проиллюстрировать этот тезис, я окину беглым взглядом нынешний политический „бомонд“, состоящий в основном из людей того самого, нашего поколения. Кто, скажем, возьмется четко сформулировать политическое кредо президента Владимира Путина, почти что моего ровесника и к тому же однокашника по Ленинградскому университету?

К слову говоря, если бы мне в свое время сказали, что на соседнем факультете произрастает будущий глава нашего государства, я бы непременно полюбопытствовал и наведался на юрфак, чтобы хоть одним глазом взглянуть на этот феномен. Увы, об этом никто не говорил, да и сказать не мог, потому что тогда в ЛГУ блистали совсем другие студенты, главным образом спортсмены (почти все они учились почему-то на нашем, экономическом факультете) – чемпион мира по шахматам А. Карпов, олимпийские чемпионы по легкой атлетике Т. Казанкина, Ю. Тармак и т. д.

Насколько я знаю, в многочисленных биографиях Путина ничего не сказано о его раннем пристрастии к политике. Известно совсем другое: простой ленинградский мальчик Вова очень хотел ловить шпионов, сие заветное желание владело им не только в подростковом возрасте, как это обычно бывает, а гораздо дольше, и именно поэтому он вроде бы оказался после юрфака в рядах наших доблестных „органов“. Более того, ниоткуда не следует, что Путин мечтал о карьере публичного политика хотя бы с десяток лет тому назад.

Результат налицо: касаясь острых политических проблем, президент то и дело выдает какие-нибудь „загогулины“ – „мочить в сортире“, „сделать обрезание“, „мертвого осла уши“, „жевать сопли“, „сапоги всмятку“ и т. п., вполне естественные в устах бойкого пацана 1960-х годов, но никак не главы огромной державы начала XXI века.

Говоря о политике Путине, его чаще всего характеризуют просто как „государственника“. К сожалению, этот эпитет ничуть не проясняет, какого рода государство намерен строить (укреплять, развивать, совершенствовать и т. д.) наш президент.

А ведь Путин, по крайней мере, – довольно обучаемый человек (сказывается как-никак школа нашей общей „альма-матер“). Он, совсем еще недавний новичок в „большой политике“, с каждым годом высказывается на политические темы все уверенней, и эти его выступления (естественно, когда он говорит без бумажки) воспринимаются в основном с интересом, а то и с сочувствием. В этом, кстати, и состоит одна из разгадок феноменально высокого политического рейтинга Путина.

Ничего подобного не скажешь об основных соратниках, а также оппонентах нашего президента. Так, Б. Грызлов и С. Миронов, главы обеих палат российского парламента, известны в политике главным образом безграничной преданностью лично Путину, да еще весьма странным для нашей страны пристрастием к политическим символам в виде представителей животного мира (в первом случае – „исконно русского“ медведя, во втором – более экзотичной выхухоли). Профессиональный партаппаратчик Г. Зюганов произносит свои политические спичи с видом раз и навсегда запрограммированного робота. Восприятию этой сильно заезженной пластинки мешает, ко всему прочему, и выражение лица оратора – как правило, угрюмое и брюзгливое, если не брезгливое. Наконец, другой старожил „большой политики“, В. Жириновский, давно уже воспринимается исключительно как политический клоун.

В числе очень немногих политически мыслящих людей, находящихся сегодня на виду, я бы выделил только двух представителей нашего поколения – Григория Явлинского и Валерию Новодворскую (Владимир Рыжков, самый способный, на мой взгляд, из нынешних политиков, принадлежит уже к следующему поколению). Правда, их таланты находятся скорее в области политологии, чем практической политики, и не случайно они оба почти всегда являлись политическими аутсайдерами.

Деятели противоположного лагеря и вовсе не блещут политическими дарованиями. Там в этом отношении привлекает внимание разве что Александр Проханов, более известный в качестве писателя и публициста. Его сочинений я, признаться, не воспринимаю, а вот политические комментарии этого автора, с которыми он в последнее время регулярно выступает на радиостанции „Эхо Москвы“, слушаю с интересом.

В феврале 2007 г., увидев теледуэль между ним и Жириновским, я убедился, что не одинок в своем внимании к Проханову. Против Александра работало всё: далеко не нейтральный ведущий В. Соловьев, явно ангажированные „эксперты“, известное умение соперника подавлять оппонентов, извергая сотни слов в минуту, и т. д. Тем не менее, телезрители в подавляющем своем большинстве отдали голоса Проханову, оценив, как мне кажется, его искренность и убежденность. Я бы проголосовал точно так же, хотя мне абсолютно чужда высокая оценка белорусского „батьки“ Лукашенко, которую представил победитель.

Таким образом, картина вырисовывается в целом довольно печальная. До самого конца ХХ века, когда моим сверстникам было уже, по меньшей мере, под 50, роли первых скрипок в нашей высокой политике играли не они, а гораздо более старшие люди.

Последние, имея весьма смутное представление о реалиях современной жизни, пытались управлять нашим обществом с помощью разного рода анахроничных и, в сущности, тупиковых идей: то „реального“ или „развитого“ социализма (Брежнев), то „наведения элементарного порядка“ (Андропов), то „совершенствования социализма“ советского пошиба (Горбачев), то обвального перехода от этого „социализма“ к „демократии“, а точнее – к дикому капитализму образца, в лучшем случае, ХIХ века (Ельцин).

С тех пор одаренные политики из числа представителей нашего поколения на сцене практически не появлялись и теперь уже, думаю, не появятся. Моим сверстникам все явственней дышат в затылок их более молодые политические конкуренты, что меня, в общем-то, обнадеживает. Эта молодежь лишена многих комплексов своих предшественников; у нее нет, в частности, глубокой инстинктивной неприязни ко всякой политике – качества, которое нанесло столько вреда и моим ровесникам, и всему нашему обществу.

Предоставим же этим молодым людям строить планы политического будущего, а сами обратимся к 50-60-м годам. К тем, которые и выпестовали наше стареющее, не очень удачливое и во многом „потерянное“ поколение.


^ Москва – Серебряно-Прудский р-н Московской обл.,

сентябрь 2006 г.


ЧАСТЬ I.

^ ЖИЗНЕННЫЕ РЕАЛИИ

ПЯТИДЕСЯТЫХ И ШЕСТИДЕСЯТЫХ


СЕМЬЯ И ДЕТСТВО


Надеюсь, мой рассказ о 60-х, а частично и о 50-х годах сможет отразить многие типичные черты того незабываемого времени. В самом деле, я родился и вырос в Кузбассе – почти географическом центре СССР, в обычном советском городе, в семье среднего по тем временам достатка и социального положения.

По части типичности подкачал, пожалуй, только „пятый пункт“ – моими родителями были поволжские немцы Фридрих Адамович Дизендорф и Эмма Карловна, урожденная Глейм, депортированные в сентябре 1941 г. из родных мест в Алтайский край. Последующему перемещению нашей семьи из Алтая в соседний Кузбасс содействовал – ни много, ни мало – лично нарком НКВД СССР Л. Берия.

Дело в том, что поспешная депортация сотен тысяч немцев Поволжья в Сибирь и Казахстан была четко организованной, но плохо продуманной акцией. Многие выселенные семьи оказались заброшены в сельскую глухомань, где для них не нашлось ни работы, ни сколько-нибудь сносного жилья. К таковым принадлежала и семья моей тети Эллы (одной из двух младших сестер матери), возникшая за год до войны и депортированная после ее начала в отдаленный район Новосибирской области.

Между тем, с началом войны предстояло заметно повысить добычу угля в Кузбассе и возвести здесь ряд новых шахт. Для решения этих насущных задач катастрофически недоставало людей. В связи с этим 3 октября 1941 г. председатель Новосибирского облисполкома обратился к Берии с ходатайством об отправке части депортированных поволжских немцев на строительство шахт Кузбасса (последний относился в то время к Новосибирской области). Берия, естественно, дал „добро“, и в том же октябре, всего через полтора месяца после выселения из Поволжья, тетя Элла с мужем Петером Нихельманом (детьми они еще обзавестись не успели) оказались в городе Киселевске, в системе „Кузбассшахтстроя“, на строительстве шахты „Капитальная-1“ (впоследствии – имени Вахрушева).

Их совместная жизнь на новом месте продолжалась лишь полгода. В апреле 1942 г. дядю Петю (как и многие десятки тысяч немецких мужчин, а затем и женщин) мобилизовали в так называемую трудармию, проще говоря – без суда и следствия отправили в сталинский концлагерь, организованный по сугубо национальному признаку.

Дядя Петя был высококвалифицированным токарем, а посему дирекция строительства и его мехцеха, где он трудился, оттягивало отправку до последней возможности. Если бы не их старания, его бы, скорей всего, мобилизовали еще в январе, как это произошло на Алтае с моим отцом и дядей Густавом, единственным братом матери. Однако силы конкурирующих сторон были явно неравны: с одной стороны – гражданское, хотя и важное предприятие, с другой – органы всевластных наркоматов обороны и внутренних дел, ведавшие мобилизацией российских немцев в „трудармию“.

Из трех моих ближайших родственников, оказавшихся в трудармии, уцелел только отец (иначе я бы и не появился на свет). Дядя Петя бесследно сгинул в Ивдельлаге НКВД СССР, на крайнем севере Свердловской области, уже примерно через год после отправки из Киселевска.

Оставшись после исчезновения мужа совсем одна в чужом городе, тетя Элла стала хлопотать о воссоединении с нашей семьей, вместе с которой жили ее старики-родители. В то время все депортированные немцы, не попавшие в трудармию, находились на строжайшем учете как спецпереселенцы и могли сменить место жительства только с особого разрешения органов НКВД. Тетушка, конечно, имела в виду переезд близких к ней, а не наоборот: с шахты ее бы никто не отпустил, да она и сама этого не хотела – в угольном Кузбассе было не так голодно, как на преимущественно аграрном Алтае.

Неизвестно, чем бы закончилось дело, если бы в июле 1945 г. высшие органы власти сами не пошли навстречу подобным просьбам: немцы, мобилизованные в угольную промышленность, были официально „закреплены“ за соответствующими предприятиями, однако взамен новоявленным крепостным разрешили вызывать к себе для постоянного проживания свои семьи.

Невзирая на высочайшее распоряжение, прошло еще почти 10 месяцев, пока 9 мая 1946 г., ровно через год после окончания войны, мои близкие не прибыли, наконец, в Киселевск. В тетушкиной барачной комнате прибавилось сразу пятеро жильцов – дед Карл с бабушкой Марией и моя мать с двумя малолетними дочерьми, Эльвирой и Эрикой.

Мой отец в это время еще находился в трудармии на севере Молотовской (ныне Пермской) области. Его выпустили из Ныроблага/Усольлага МВД СССР год спустя, в конце мая 1947 г., хотя немцы были официально мобилизованы в трудармию лишь „на все время войны“.

Узнав о предстоящем освобождении, отец сообщил об этом матери и добавил, что им после расконвоирования будет разрешено вызвать к себе членов семьи. Мать, не долго думая, выразила намерение тут же выехать к нему вместе с детьми. Отец ответил, чтобы она выбросила это из головы: дескать, таежная глушь – не место для семейной жизни, и он будет добиваться своей отправки в Киселевск.

Сюда он прибыл в июне 1947 г., воссоединившись с близкими после более чем пятилетней разлуки. Отец стал уже седьмым жильцом в комнатке тети Эллы.

Он был очень опытным бухгалтером и еще до войны занимал должность заместителя главбуха на марксштадтском машиностроительном заводе „Коммунист“ (ныне – завод „Дизельаппарат“ в г. Марксе Саратовской области). По своей профессии отец работал и в трудармейском лагере. Это, по всей видимости, спасло ему жизнь – из тех трудармейцев, которых отправили непосредственно на лесоповал и лесосплав (основная сфера деятельности Усольлага и Ныроблага), уцелели очень немногие.

Теперь я знаю об этом достоверно: в 2005 г. Общественная Академия наук российских немцев издала в Москве при моем участии Книгу Памяти немцев-трудармейцев Усольлага НКВД/МВД СССР. В этой связи я съездил в г. Соликамск, где находилось управление Усольлага, чтобы просмотреть документы сохранившегося лагерного архива. Как выяснилось, в одном этом лагере остались навеки более 3500 немцев-трудармейцев, причем в первой трудармейской партии, доставленной в Усольлаг в феврале – марте 1942 г. (именно в ней находились отец с дядей Густавом), смертность в 1942-47 гг. составила 44%. Эту ужасающую статистику подтверждает и судьба моих близких: отец выжил, а дядя умер от голода в декабре 1943 г.

Приехав в Киселевск, отец без проблем нашел себе работу – опытные бухгалтеры требовались и здесь. Он устроился на машиностроительный завод „Углемаш“ (впоследствии „Строймаш“, затем „Гормаш“), эвакуированный в наш город из Подмосковья во время войны. На этом заводе отец проработал более четверти века, в том числе последние полтора десятка лет – главбухом.

Некоторое отношение к „Гормашу“ имел и я. Он шефствовал над школой № 14, где я учился, и в 9-м классе мы один день в неделю вместо учебы занимались на заводе токарным делом. Кроме того, летом 1970 г., во время студенческих каникул, я в течение месяца подрабатывал на „Гормаше“.

Теперь этого известного предприятия, существовавшего в самом центре Киселевска свыше полувека, больше нет (во всяком случае, сведения о нем отсутствуют на киселевском сайте в Интернете). После бандитской „приватизации“ на заводе объявился „хозяин“, который задешево скупил его акции и несколько лет спустя успешно довел предприятие до банкротства, хотя продукция „Гормаша“ всегда пользовалась спросом на шахтах в Кузбассе и даже за его пределами.

Через полгода после устройства на „Углемаш“ отцу как квалифицированному специалисту и семейному человеку выделили квартиру в заводском бараке (смысл необычного словосочетания „квартира в бараке“ я разъясню в следующей главе). А еще через 3 с лишним года здесь появился на свет долгожданный сын, то есть я. Правда, о мальчике в нашей семье страстно мечтал один отец. Остальные мои близкие энтузиазмом по этому поводу не пылали, и задним числом я их вполне понимаю.

Начнем с того, что примерно за год до моего рождения наша семья приютила своих близких знакомых по Марксштадту – мать этого семейства, тетя Аня, была старшей сестрой дяди Пети Нихельмана, погибшего мужа тети Эллы. Они переехали в Киселевск с Урала, где находился в трудармии глава семьи, дядя Саша Вейнерт, и еще не имели собственного жилья.

Между прочим, с тетей Аней связано мое самое первое детское воспоминание. У нее была белая блузка в мелкую синюю клетку, и кусок такой же ткани она подарила мне. Моя мать, прекрасная портниха, сшила из этой тонкой материи красивую детскую рубашечку. Я почему-то хорошо запомнил, как лежал в одной этой короткой рубашонке на каком-то жестком гладком ложе, и как мне было холодно. Видимо, это происходило на приеме в детской поликлинике.

Так вот, вместе с Вейнертами в нашей трехкомнатной квартире оказалось 9 человек – их было трое, а мой дед к тому времени уже умер. Далее, мои сестры-подростки, конечно, мечтали о чем угодно, но только не о роли нянек при новорожденном братике. Бабушке было под 70, и ни она, ни тетя Элла, ни мои родители после жестоких испытаний военных и первых послевоенных лет не отличались крепким здоровьем. А главное – родители находились уже в очень солидном возрасте: моей матери было почти 39, а отцу и вовсе 47. Тем не менее, отец все-таки сумел воплотить свою давнюю мечту, и в квартире № 2 по ул. Чапаева (на моей памяти – дом № 12, ранее – № 8 и № 16) появился 10-й жилец.

Сегодня нас осталось в живых всего четверо – мы с сестрами и дочь наших знакомых, замечательная женщина Эльза Александровна Мишина, урожденная Вейнерт, которую я в последние годы не раз навещал в Тольятти.

Через три дня после моего рождения, 1 мая 1951 г., сестры сходили со школой на праздничную демонстрацию в центр города, а затем, несмотря на проливной дождь, прибежали к роддому, расположенному неподалеку. Мать показала им в окно „конверт“ со мной, и они, говорят, остались довольны увиденным. Однако, когда отец на телеге доставил нас с матерью в барак, сестер ожидало разочарование: я был отечен (что не удивительно, учитывая возраст и состояние здоровья родителей) и выглядел весьма непрезентабельно.

А тут еще, как на грех, в бараке начался капитальный ремонт. Правда, вопреки опасениям, я спокойно перенес этот первый в моей жизни бытовой катаклизм. Меня клали в корзину, ставя ее под кровать и перемещая по мере необходимости вместе с мебелью, и я, будучи ослабленным ребенком, все время спал, просыпаясь только по известным естественным надобностям. Сестер на все лето отправили в пионерский лагерь, и по их возвращении я, оклемавшись, смотрелся уже вполне прилично. Теперь и они, наконец, „признали“ меня.

Я только теперь понимаю, насколько мне повезло с близкими. Наша семья была на редкость дружной. Характерный штрих: мои отец и бабушка просто обожали друг друга – вопреки всем неприличным анекдотам о взаимоотношениях тещи и зятя. В доме царили мир, согласие и, конечно, идеальный порядок, какой и подобает немецкой семье. Такая атмосфера создалась, прежде всего, благодаря тому, что наши родители, в общем-то очень разные люди, были совершенно едины в главном – для них обоих семья представляла собой наивысшую жизненную ценность.

Чужая семья, как и чужая душа, – потемки, и мне трудно судить, насколько наша семейная идиллия была типична для тогдашних немецких, а тем более остальных семей. Могу только сказать, что в семьях, живших в нашем бараке, бывало всякое – случались и „разборки“, затеянные подпитыми главами семейств. Однако особо шумных семейных скандалов, не говоря уже о разводах, я что-то не припомню. С этими явлениями я впервые воочию столкнулся в 60-х годах, когда мы уже не жили в бараке.

Мое счастливое детство омрачали только болезни. За первые 10 лет жизни я переболел воспалением легких, чаще всего двусторонним, целых 15 раз! Наш участковый врач, Ида Генриховна Даммер, учившаяся