Реферат: Россия страна логоцентричная

Дмитрий Васильевич Шаманский, соиск. канд. филол. н. СПбГУ, редактор издательства «Златоуст»


Образ России в русской художественной литературе


Введение


Россия – страна логоцентричная. Словесность, вбирая в себя все соки жизни, становилась и целью, и средством в самоопределении нашего народа: русская литература всегда была и искусством, и политикой, и философией, и религией. Вера в силу слова в России такова, что чтение для русского человека традиционно не остается только чтением: в книге мы ищем какой-то неслыханной, особенной правды, словом спасаемся, словом живем, в слово верим.

В XIX веке, например, эта вера вызывала в части читающей публики искренний гнев на роман ^ Н.С. Лескова «На ножах» (1871) – за клевету на просвещенную российскую молодежь, на роман «Соборяне» (1872) – за клевету на российское духовенство. Разве уместным аргументом был бы тогда тезис о свободе творчества или о принципиальной нетождественности художественного мира реальному?.. Все та же вера в слово заставляла одного из читателей романа Ф.М. Достоевского «Идиот» (1868) нарочно обходить Павловск в поисках описываемых романистом дач и резюмировать с серьезнейшим упреком, что «эдаких дач нет в Павловске» [1]. (Объясняется ли это вполне ситуацией реализма – царящего тогда в искусстве направления? Вовсе нет: уже в новом веке – не просто календарном, но литературном, культурном – А.П. Чехова обвиняли в том, что нигде в России не могло быть такого вишневого сада, который он изобразил в одноименной пьесе 1903 года.)

С того самого момента, когда Россия начала свое самоопределение через слово – то есть буквально с самого зарождения ее ментального, культурного потенциала, от бескорыстного подвижничества Кирилла и Мефодия, давших нашему народу уникальное слово, которое было «Бог», до «Повести временных лет», – с того самого момента писательство понималось как миссия. Дело даже не в исторически сакральной цене слова, а в том, что писателю была внутренне присуща вера в Богом данные силу и право на особое созидательное участие в жизни нации. Однако в ходе российской истории эта вера претерпевала различные этапы переосмысления как со стороны творцов, так и со стороны читателей.

В XX веке сентенция ^ Е.А. Евтушенко «Поэт в России – больше чем поэт» воспринималась как заведомый трюизм, однако трактовалась уже неверно и к концу века даже иронично: не как руководство к действию, не как традиционный призыв, которым эти слова в действительности были, а почти как национальный приговор. Это явилось результатом характерной не только для России (но для России – в особенности) мутации отношений «писатель – текст – читатель».

При этом даже XX век – с его экспериментами, диссидентством и антикультурой – не изменил отношения к статусу писателя. Может быть, даже усилил понимание непреходящей силы слова. Начало века насквозь пропитано этим сознанием: символизм, например, мыслился как «жизнетворчество» – сакральное действо, выходящее за пределы искусства, и даже только его литературная ипостась представляла собой систему многокомпонентную (этика, эстетика, философия и проч.). Советская эпоха навязала утопию – можно ли винить писателей, подвизавшихся оправдать ее литературой? С другой стороны, возникли бы М.М. Зощенко, А.П. Платонов, Е.И. Замятин и многие другие, не будь этой утопии?.. Писатели-диссиденты противопоставляли себя не нации и ее развитию, а ложной государственности – и выполняли все ту же писательскую миссию.

Идея столь непопулярного ныне «служения народу» традиционно определяла репутацию писателя в России. Конечно, речь идет не о деятельности функционеров, литераторов-госслужащих, выступивших на литературный аванпост в советский период нашей истории, а именно о традиции служения. Е.А. Евтушенко, предвосхищая «Братскую ГЭС» упомянутой сентенцией в «Молитве перед поэмой», не столько выполнял госзаказ, сколько встраивал свое творчество в конкретную российскую литературную традицию.

Понятно, что плоское понимание предназначения (пред-назначения!) писателя только в духе «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан» не только недопустимо, но и прямо губительно для литературы. И если в определенные периоды своей эволюции литература понималась именно так и делом писателя было решение именно таких задач, значит в такой трактовке была объективная, исторически обусловленная необходимость. И в этом – великая отзывчивость литературы.

В новейшей русской литературе почти редуцировалось не только это исконное видение писательской миссии, но и вообще представление о деятельности писателя как о следовании какой-либо миссии. Провозглашенные в постсоветский период свобода творчества, плюрализм художественных методов, отсутствие каких-либо запретов, ограничений и «государственного заказа» в литературе побудили большинство художников слова обратить свои творческие усилия в область «чистого искусства», а в крайних выражениях – за область искусства. В какой-то момент некоторые современные писатели захотели ощутить такую степень свободы от всяких определений и условий, что стали отказываться и от звания писателей. В таких условиях не могла идти речь ни о гражданственности, ни о патриотизме, ни об облике родины – все, что хотя бы отдаленно напоминало стилистку имперского соцреализма, вызывало устойчивое отторжение.

Однако феномен искусства – особенно такого многомерного, как литература, – заключается в том, что даже при отсутствии эксплицированного выражения каких-либо национальных идей, даже при отсутствии какой бы то ни было политической ангажированности и проч., русский писатель остается русским писателем в глазах читающей аудитории – как у себя в стране, так и за ее пределами. Произведение, написанное на русском языке, уже хотя бы через язык оказывается проводником в русскую культуру, тем самым отражая, так или иначе, образ России – ее, как сказали бы классики, «дух», ее психологическое здоровье, ее творческий потенциал и в конечном счете – ее роль в движении мировой истории, ее статус среди других держав.

Именно потому рефлексии образа России в русских художественных произведениях так важны и стоят отдельного исследования, что зачастую в формировании этого образа активно участвуют и те тексты, авторы которых демонстрируют свою непричастность развитию этой темы. Порой в глазах читателя подобная писательская позиция может добавить к образу страны больше, нежели рьяная патриотическая патетика.

Высокая же патетика в патриотической теме мало изменилась со времен первых русских литературных памятников. Например, в тексте «Слова о погибели русской земли», которое ориентировочно датируют первой половиной XIII века, угадываются все основные тематические узлы, которые найдут развитие в дальнейших литературных произведениях, объектом которых так или иначе будет образ России:


О светло светлая и украсно украшена земля Руськая! и многыми красотами удивлена еси: озеры многыми удивлена еси, реками и кладязьми месточестьными, горами крутыми, холми высокыми, дубравоми чистыми, польми дивными, зверьми разлычными, птицами бещислеными, городы великыми, селы дивными, винограды обителными, домы церковьными, и князьми грозными, бояры честными, вельможами многами. Всего еси испольнена земля Руская, о прававерьная вера християньская!

Отселе до угор и до ляхов, до чахов, от чахов до ятвязи, и от ятвязи до литвы, до немець…


Здесь слышится не только «лирический гимн СССР» – «Песня о Родине» И. Дунаевского и В. Лебедева-Кумача:


Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек...


От Москвы до самых до окраин,

С южных гор до северных морей... –


здесь намечены и те «проблемные зоны», которые столетия спустя найдут развитие в литературе в широком смысле диссидентской – особенно по части «грозных князей», «честных бояр» и «многих вельмож». Особой темой является и последующая (до наших дней развивающаяся) литература о России, стержнем которой стала мысль о «православной вере христианской».

Если же говорить о русской художественной словесности, начиная с того периода, в который складывался определенный литературный канон, то логика ее развития естественным образом явится в тесной связи с преобразованиями в России, во-первых, политическими, во-вторых, собственно литературными. В силу характерных особенностей российской истории сегодняшний облик нашей литературы во многих своих чертах становится ясно виден и понятен только в контексте многих десятков и даже сотен лет, с одной стороны, развития традиции, а с другой – энергичного отталкивания от нее.

Каким был образ России в ранней русской литературе? Каким изменениям подвергался впоследствии и почему? Что прежде всего характеризует современную литературу по этой теме? Обращению к этим вопросам посвящен настоящий раздел.

В связи с рассмотрением данной темы также в учебном контексте – преподавания русской литературы в комплексе гуманитарных дисциплин, – в анализе учитывались некоторые существующие на сегодняшний день предметные пособия, учебники и антологии для средней и высшей школы.

Имена авторов и произведения, актуальные для темы исследования, выделены полужирным начертанием.


^ XVIII – нач. XX вв.


Русская художественная литература имеет своим истоком несколько традиционных функциональных потоков: фольклор (устное народное творчество, частью зафиксированное в печатных памятниках: легенды, былины, сказки, песни и проч.), учительная литература (передача знания, фиксация правил, наставлений), историческая (запечатление исторических событий, хроника), духовная (перепись и толкование священных текстов, патристика, агиография), торжественная (патетические, прославляющие произведения, «слова», «хвалы»), юридическая (официальные тексты указов, законов, договоров) и некоторые др. Довольно рано эти потоки начали объединяться в новые жанрово-стилистические образования (причем не только на собственно русской почве, но и при участии иноязычной, переводной литературы). Яркое тому свидетельство – «Слово о полку Игореве», памятник древнерусской литературы конца XII века, в которым причудливо переплелись книжная и фольклорная традиции, христианский канон и языческая лирика. Другой пример – «Повесть временных лет», общерусский летописный свод XII века, объединивший в себе едва ли не все названные функциональные течения.

Однако, несмотря на подобные совмещения и даже смешения, к XVIII веку в литературе сложилось нормативное направление – классицизм, – предполагающее четкую иерархию жанров: «высоких» (трагедия, эпопея, ода, история и т. д.) и «низких» (комедия, сатира, басня и т. д.). В высокой сфере властвовала поэзия – куртуазная, т. е. (в прямом значении) придворная: воспевающая помазанника Божия, монарший род, восхваляющая военную и политическую мощь правителя – а значит, и всего народа, всего государства.

Такова, например, торжественная патетика ^ М.В. Ломоносова:


Российский род, коль ты ужасен

В полях против своих врагов,

Толь дом твой в недрах безопасен.

Ты вне гроза, ты внутрь покров.

Полки сражая, вне воюешь;

Но внутрь без крови торжествуешь.

Ты буря там, здесь тишина. […]


О, сколь монарх благополучен,

Кто знает россами владеть!

Он будет в свете славой звучен

И всех сердца в руке иметь.

Тебя толь счастливу считаем,

Богиня, в коей признаваем

В единой все доброты вдруг,

Щедроты, веру, справедливость

И с постоянством прозорливость

И истинно геройской дух.

(«Ода Екатерине Алексеевне на ея восшествие на престол июня 28 дня 1762 года»)


Важно подчеркнуть: XVIII век (и много позднее, о чем будет сказано ниже) – эпоха, когда поэт обязан был быть активным патриотом, а образ России напрямую зависел от образа монарха. Патриотическая тема в русской художественной литературе (в развитом, уже теоретически обоснованном виде), отсчитываемая от времени царствования первого российского императора Петра I Великого, которому Россия обязана авторитетом великой державы, чей образ и по сей день связывается с образом России, – строилась в соответствии с так называемой «культурой готового слова», т. е. оперировала устойчивыми формами и понятиями, которые не вызывали проблем с адекватным восприятием того или иного произведения искусства.

Образ России был неизменно связан с ее географической обширностью, военной мощью и, как следствие, ее политическим превосходством в мире (Россия вела множество войн, которые в подавляющем большинстве были победоносными для России), что своеобразно совмещалось с самыми трогательными интонациями в отношении ее красоты, гостеприимства и терпимости. Порой доходящее до агрессивной насмешки, патриотическое слово удивительно сочетало в себе «плач» по России невинно страдающей.

Иллюстрацией таких причудливых совмещений, а также устойчивости культуры готового слова (счет на века!) может стать стихотворение Ф.М. Достоевского «На европейские события в 1854 году», которое писатель создал в Семипалатинске после четырехлетней каторги с целью убедить правительство в своей благонадежности (речь в стихотворении идет о конфликте между Россией, с одной стороны, и Англией и Францией – с другой):


С чего взялась всесветная беда?

Кто виноват, кто первый начинает?

Народ вы умный, всякой это знает,

Да славушка пошла об вас худа!

Уж лучше бы в покое дома жить

Да справиться с домашними делами!

Ведь, кажется, нам нечего делить

И места много всем под небесами.

К тому ж и то, коль всё уж поминать:

Смешно французом русского пугать!


Знакома Русь со всякою бедой!

Случалось ей, что не бывало с вами.

Давил ее татарин под пятой,

А очутился он же под ногами.

Но далеко она с тех пор ушла!

Не в мерку ей стать вровень даже с вами;

Заморский рост она переросла,

Тянуться ль вам в одно с богатырями!

Попробуйте на нас теперь взглянуть,

Коль не боитесь голову свихнуть!


Итак, в XVIII веке гражданский долг мог видеться писателю исключительно в служении престолу, следовательно – в превознесении престола, воспевании побед российского оружия и созидания высокого и грозного образа России перед лицом мира.

Разумеется, печатная литература была строго подцензурной, до определенного момента даже не предполагавшей и намека на критическую оценку действий монарха.

Одними из первых на прямую печатную дискуссию с самодержавием пошли просветители: ^ Н.И. Новиков в журналах «Трутень», «Живописец», «Кошелек» позволял себе довольно едкую политическую сатиру и прямое выступление против крепостного права. Некоторое время Екатерина II позволяла журналистике и сатиру, и критику, и даже дискуссию, отвечая в печати под псевдонимом, но ни память о крестьянской войне под предводительством С. Разина (1670–1671), ни назревавший пугачевский бунт (1773–1775) не способствовали мягкому отношению к «оппозиции» даже просвещенной императрицы. В 1792 году масон Новиков был заключен в Шлиссельбургскую крепость.

В 1790 году ^ А.Н. Радищев пишет «Путешествие из Петербурга в Москву», где, рисуя широкую картину российской жизни, сочувственно описывая быт крестьян, подвергает критике самодержавие и крепостничество. Радищев был сослан в Сибирь, книга была конфискована, но долгое время распространялась в списках и имела сильнейшее влияние на писателей и мыслителей еще многие годы.

Русское Просвещение по-новому представляло себе задачи литературы. Образ Российской империи был для просветителей по-прежнему величав и грозен, однако ими была открыта неслыханная прежде возможность критического высказывания в отношении российской действительности в широкой печати.

Как в XVIII веке особую высоту облику Российской империи придавали ее военные победы, так и в новом – XIX – веке именно война примирила на время многие социальные и политические противоречия внутри империи, начинающие давать о себе знать все громче, все чаще.

Необычайный подъем патриотического чувства сопровождал победу России в Отечественной войне 1812 года. В истории литературы осталось множество произведений о вторжении наполеоновской армии и победы над нею – как непосредственных участников этих событий, так и тех, для кого эти события стали уже легендарными. Александр I становится царем-освободителем, о котором молится великий, несломленный, народ-победитель.


России царь благочестивый,

Герой в душе миролюбивый!

Он долго брани не хотел;

Спасал от бурь свою державу:

Отец чад-подданных жалел

И ненавидел крови славу;

Когда ж меч правды обнажил,

Рек: с нами Бог! и победил.

(^ Н.М. Карамзин. Освобождение Европы и слава Александра I. 1814)


Как видно по этому карамзинскому тексту, готовые формулы, заданные традицией, продолжали жить еще долго, однако постепенно (и не в последнюю очередь – в связи с памятью о войне) в литературу, периодику и нелегальные органы информации проникало совсем иное изображение внутреннего устройства России – со всей ее социальной, классовой драматургией. Уже с 1816 года начинает деятельность «Союз спасения», огромная часть золотой аристократии оказывается в оппозиции царственному режиму. Уже в 1818 году А.С. Пушкин пишет знаменитое «К Чаадаеву»:


Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!


И уже 14 декабря 1825 года, в междуцарствие после смерти Александра I, вчерашние герои-офицеры, ветераны Отечественной войны 1812 года, участники заграничных походов русской армии 1813–1815, а ныне – революционеры подняли обреченное на провал восстание против самодержавия и крепостничества.

Монолитный образ державы начинал разрушаться, нуждался в историческом пересмотре, глубоком философском переосмыслении, требовавшем погружения в историю государства.

А.С. Пушкин пишет трагедию «Борис Годунов» (1824–1825, опубликована в 1831) – о событиях рубежа XVI–XVII веков, поэму «Полтава» (1828) – память о Северной войне 1700–1721 гг., поэму «Медный всадник» (1833, опубликована в 1837) – об имперской воле Петра I, роман «Капитанская дочка» (1836) – о сути народной войны; работает над историей пугачевского бунта, говорит о народных брожениях и бездне, отделяющей самодержавие и дворянство от народа.

Поэзия начала сдавать позиции, на авансцену литературного процесса вышла проза.

^ П.Я. Чаадаев в «Философических письмах» высказывает мысли об отлученности России от всемирной истории, о духовном застое и национальном самодовольстве, препятствующих осознанию и исполнению Россией предначертанной ей свыше исторической миссии. За публикацию первого из писем (1836) журнал «Телескоп» был закрыт, а Чаадаев высочайшим повелением объявлен сумасшедшим.

В условиях реализма, с 1830-х годов укрепившегося в литературе в качестве основного течения, пусть все еще и под жесткой цензурной опекой, литература разрабатывала новые средства изображения действительности. Россия превратилась в бурлящий котел идей, требующих воплощения. Огромное значение в это время приобрела журналистика, публицистика. Действовали и противостояли друг другу журналы разной политической направленности: социал-демократические «Современник» и «Отечественные записки» и полемизирующая с В.Г. Белинским консервативная «Библиотека для чтения», почвеннические «Время» и «Эпоха» и влиятельный, хоть и издававшийся в Лондоне и Женеве, революционный «Колокол» А.И. Герцена, имевший множество корреспондентов в России, и многие другие.

Настоящим прорывом стали произведения сложившейся в 1840-е годы «натуральной школы», передовым жанром которой стал очерк. Вышедший в 1846 году «Петербургский сборник» обозначил принципиально новые пути развития литературы и новые грани того образа России, который составился к тому времени в художественной литературе. Описание нравов, быта жителей города, документализм, неисчерпаемость объектов рассмотрения и объективное, доскональное изучение этих объектов – все это открывало перспективы для нового качества литературы о России.

Во многом опираясь на очерковый опыт, в литературе начали активно творить те писатели, которые составляют нынешний «золотой фонд» русской классики, те писатели, в произведениях которых отражение и созидание образа России стали едва ли не основным направлением творческих усилий. Их вклад поистине огромен, хотя неоднороден и полон парадоксов – социальных, политических, философских, даже собственно художественных, – причем не только в сравнении друг с другом, но и в рамках одного творческого и биографического пути:

Отошедший от деятельности в редакции «Современника» и занимающийся провинциальной административной деятельностью, с гротескной сатирой российской косности выступает М.Е. Салтыков-Щедрин: «Губернские очерки» (1856–1857), «Помпадуры и помпадурши» (1863–1874), «Историю одного города» (1869–1870), «Пошехонская старина» (1887–1889), «Сказки» (преимущественно 1882–1886).

Дворянин и убежденный западник ^ И.С. Тургенев с гордостью описывает высокую духовность крестьян («Записки охотника» (1847–1852)) и с горечью и иронией – уходящую эпоху дворянства («Дворянское гнездо» (1859), «Отцы и дети» (1862)).

Барин-демократ ^ Н.А. Некрасов поднял целое направление гражданской поэзии, мечтая о всеобщем народом счастье в «нищей России», над которой стоит стон крестьянина, угнетаемого барином.

В дальнейшем опростившийся граф ^ Л.Н. Толстой пишет обширнейшую панораму России – роман-эпопею «Война и мир» (1863–1869), где констатирует желанное единение всех сословий огромной страны в критическое, переломное время национальной беды.

В прошлом социалист-утопист, а затем «мистический реалист» ^ Ф.М. Достоевский в романе «Бесы» (1871–1872) описывает «новых людей» России, которые, словно евангельские бесы, вселившиеся в свиней, влекут Россию в бездну. И видит спасение России в вере Христовой (эта тема особо развита им в знаменитой «Пушкинской речи» (1880))…

Однако дело не в творческих и биографических метаморфозах: эти и многие другие вместе с ними (и вслед за ними) писатели уже вполне видели в образе России не статичную риторическую функцию (как было еще в эпоху романтизма и тем более классицизма), а живой организм – изменяющийся, далеко не всегда и не во всем привлекательный, вовсе не идеальный, но все-таки горячо любимый.

Такое видение образа родины развивалось и в литературе начала XX века. Читаем у ^ С.А. Есенина:


Потонула деревня в ухабинах,

Заслонили избенки леса.

Только видно, на кочках и впадинах,

Как синеют кругом небеса.

[...]

Но люблю тебя, родина кроткая!

А за что –­­ разгадать не могу...

(«Русь», 1914)


О Русь ­– малиновое поле

И синь, упавшая в реку, –

Люблю до радости и боли

Твою озерную тоску.


Холодной скорби не измерить,

Ты на туманном берегу.

Но не любить тебя, не верить –

Я научиться не могу.

(«Запели тесаные дроги…», 1916)


В цикле «Родина» (1907–1916) нашли разрешение все главные темы поэзии ^ А.А. Блока: женский образ России-матери, России-Прекрасной Дамы, России-Жены вместил в себя и ранний блоковский любовный мистицизм, и религиозные прозрения, и брутальные краски «страшного мира», и переживание «оглушившей» поэта катастрофы 1905 года.


Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые, –

Как слезы первые любви!..


Тебя жалеть я не умею

И крест свой бережно несу…

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу!

(«Россия», 1908)


После октябрьского переворота 1917 года А. Блок в одно время написал два самых цитируемых впоследствии произведения: стихотворение «Скифы» и поэму «Двенадцать» (1918). И если в «Скифах» слышны интонации, памятные еще с эпохи «культуры готового слова»:


Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы.

Попробуйте, сразитесь с нами!

Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы,

С раскосыми и жадными очами!


Для вас – века, для нас – единый час.

Мы, как послушные холопы,

Держали щит меж двух враждебных рас

Монголов и Европы!


– то в поэме «Двенадцать» «готовых слов» уже нет. Пьяная народная частушка соседствует здесь с высоким религиозным чувством и сопровождается почти абсурдной образностью:


...Так идут державным шагом,

Позади – голодный пес,

Впереди – с кровавым флагом,

И за вьюгой невидим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз –

Впереди – Исус Христос.


В революционное время образ России раскололся на части: отныне стала существовать «Россия новая» и «Россия старая». Раскололась надвое нация. И трагизм этого раскола заключался в том, что и для одних, и для других их Россия была дорога, и те, и другие готовы были своей России служить. Началась Гражданская война.

Каждый без исключения должен был сделать выбор – с какой Россией ему быть. И многие искренне уверовали в будущее новой России, и беззаветно отдавали все свои силы этой вере. Одним из титанов, «архангелов-тяжелоступов» (по определению М.И. Цветаевой) революции стал В.В. Маяковский.

Сменив пафос отрицания враждебной человеку действительности, гротескный сарказм в ее изображении – на мажорное приветствие начавшихся в стране перемен, Маяковский попытался поднять свою поэзию на предельную патетическую высоту. Характерно, что – пусть и в качестве художественного приема, как литературный жест – он прибегает к ораторскому опыту высокой поэзии XVIII века и пишет «Оду революции» (1918):


Тебе,

освистанная,

осмеянная батареями,

тебе,

изъязвленная злословием штыков,

восторженно возношу

над руганью реемой

оды торжественное

«О»!

[...]

Тебе обывательское

– о, будь ты проклята трижды! –

и мое,

поэтово

– о, четырежды славься, благословенная!


В 1924 году появилась и «слава» вождю – поэма «Владимир Ильич Ленин» с посвящением Российской коммунистической партии:


Армия пролетариев,

встань стройна!

Да здравствует революция,

радостная и скорая!

Это –

единственная

великая война

из всех,

какие знала история.


Послереволюционный период в истории русской литературы требует особого рассмотрения. Некоторые теоретики литературы подчеркивают, что социалистический переворот в октябре 1917 года как таковой не сделал переворота в литературе, т. к. все собственно литературные перемены давно подготавливались и проходили независимо от политических событий в стране и в мире. Тем не менее, не что иное как октябрьская революция и установление нового политического режима определили судьбы слишком многих представителей творческой и научной интеллигенции, да и просто не пришедшихся ко двору новой власти людей, что не могло не отразиться на ходе российской истории и самым прямым образом обусловило дальнейшее развитие русской литературы.

Советский период в жизни России – протяженный, сложный и очень значимый исторический отрезок, в пределах которого образ страны в литературе претерпевал такие изменения, о которых нельзя не сказать отдельно.


XX век: 1910–1970-е гг.


Едва ли не самым значимым итогом крутого поворота истории нашей страны после февраля – октября 1917 года стало неслыханное истощение в России интеллектуального, творческого ресурса. Можно придерживаться каких угодно политических убеждений и как угодно толковать историю, но нельзя отрицать колоссальных человеческих потерь, которые понесла Россия с начала XX века в связи с революционными событиями и военными действиями.

Речь идет не только о военных потерях в ту же Гражданскую (в которой погибло, по различным данным, от 8 до 13 млн. человек). Речь идет еще и о добровольной и принудительной эмиграции – явлении беспрецедентном в мировой истории.

Первая волна русской эмиграции, «великий исход», продолжавшийся 1918–1940 годы, насчитывал 3–4 млн. человек. Все началось после ноября 1917 года, с политической цензуры печати, закрытия оппозиционных и небольшевистских газет и журналов, экспроприации частных издательств, набирающего обороты «красного террора». С окончанием Гражданской войны, в 1922 году, была предпринята акция Советского государства по «высылке мысли»: тысячи человек изгонялись из страны, возвращение каралось репрессиями вплоть до расстрела.

Цитата, которую невозможно сократить:

«В эмиграции оказались представители всех эстетических конвенций и жанров Серебряного века русской литературы: символизма (К.Д. Бальмонт, Д.С. Мережковский, З.Н. Гиппиус, Н.М. Минский, Вяч.И. Иванов, Эллис); футуризма (кубофутурист Д.Д. Бурлюк, эгофутурист Игорь-Северянин); русского реализма начала XX в. (И.А. Бунин, Б.К. Зайцев, А.И. Куприн, М.А. Осоргин, И.С. Шмелев, И.Д. Сургучев, И.С. Соколов-Микитов); натурализма (Е.Н. Чириков, И.Ф. Наживин, М.П. Арцыбашев); акмеизма (Г.В. Адамович, Г.В. Иванов, Н.А. Оцуп); писатели вне литературных направлений (Е.И. Замятин, А.М. Ремизов, В.Ф. Ходасевич, М.И. Цветаева); юмористики и сатиры (А.Т. Аверченко, Дон Аминандо, П.П. Потемкин, Тэффи, Саша Черный); массовой литературы (Е.А. Нагродская)» [2].

Эту цитату можно только бесконечно дополнять: в те годы страну покинули писатели и философы А.Н. Толстой, Д.Н. Философов, Л.И. Шестов, Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, И.А. Ильин, Н.О. Лосский… Кроме того, в эмиграции оказались литературоведы и критики: Ю.И. Айхенвальд, А.Л. Бем, П.М. Бицилли, В.В. Вейдле, З.А. Венгерова, К.В. Мочульский, М.Л. Слоним, Р.О. Якобсон; композиторы С.В. Рахманинов, С.С. Прокофьев, И.Ф. Стравинский; танцовщики А.П. Павлова, М.Ф. Кшесинская, Т.П. Карсавина, В.Ф. Нижинский; художники Ю.П. Анненков, Л.С. Бакст, А.Н. Бенуа, И.Я. Билибин, М.В. Добужинский, В.В. Кандинский, К.А. Коровин, Ф.А. Малявин, М.З. Шагал – и многие, многие, многие другие…

Со временем за пределами страны образовались целые культурные центры русской диаспоры, «России в миниатюре» (З.Н. Гиппиус): русский Константинополь, русский Берлин, русский Париж, русская Прага, русский Харбин… К концу 1920-х годов население Русского Парижа превышало 300 тысяч человек!

Основывались русские организации, объединения, издательства, даже театры. ^ З.Н. Гиппиус и Д.С. Мережковский собрали в 1927 году в эмигрантском Париже объединение «Зеленая лампа», цель которого формулировалась так: «Искать противоядий, искать слов, которые слили бы воедино Россию и Свободу» [3].

Нужно ли говорить, какою видели советскую Россию эмигранты?.. Униженной, обманутой, несвободной, проклятой… В «Окаянных днях» (1918, опубликована в 1925) И.А. Бунин оценивает Октябрьскую революцию и последующие события как трагедию апокалипсического масштаба. По свидетельству Н.Н. Берберовой, эмигрировавшей в 1922 году и спустя десятилетия опубликовавшей автобиографическую книгу «Курсив мой» (на английском языке – 1969, на русском языке – 1972), в эмиграции, говоря о происходящих в оставленной родине событиях, обсуждая газетные хроники из советской России, избегали даже слова «русские» по отношению к людям, живущим там. Говорили примерно так: «Что еще придумали советские?..»

Большинство писателей-эмигрантов люто противопоставили себя новой власти. В новой же России продолжали действовать литераторы, старавшиеся предложить объективную, многомерную картину произошедших в стране исторических перемен. Такими, например, были М.А. Булгаков с романом «Белая гвардия» (1925–1927) или, позднее, М.А. Шолохов с эпопеей «Тихий Дон» (1928–1940). Для них, как и для многих других «советских», как и для эмигрантов, события 1910–1920-х годов также были трагическими, но в них не было ни правых, ни виноватых: Россия стояла между двух правд, за которые равно страдали люди по разные стороны баррикад.

Заканчивая разговор об эмиграции (ее первой волны), нельзя не упомянуть об одном из самых ярких и симптоматичных произведений, крайне важных для темы отражения образа России в русской литературе, – романе Е.И. Замятина «Мы» (1919–1920 гг., опубликован за рубежом в 1924 году на английском языке, в России – в 1988). В 1946 году Дж. Оруэлл писал о романе: «…Замятин вовсе и не думал избрать советский режим главной мишенью своей сатиры. Он писал еще при жизни Ленина и не мог иметь в виду сталинскую диктатуру». «Но уже к концу двадцатых годов в зеркале "Мы" все больше начинает отражаться советская тоталитарная реальность: всеобщее присутствие Вождя-Благодетеля, строительство Стены на границе с Западом […], институт государственных поэтов, дни единогласия и выборы без выбора, публичные казни при всеобщем одобрении, идея последней и окончательной революции» [4].

Роман-антиутопия Замятина стал поистине пророческим. Коммунистическая утопия, возводимая в «стране победившего социализма», как идея предполагала братское счастье народов, строительство свободного и справедливого общества, и писатели, подхватившие эту идею, искренне верили в нее. Однако постепенно становилось ясно, какою ценой строится это «счастье» и насколько ужасающие формы обретает эта «свобода». Избранная (разумеется, «единственно верная») литературная доктрина – социалистический реализм – постепенно оборачивалась против литературы, которая, наконец, совершенно потеряла творческое начало, превратившись в средство политической агитации.

Партию и правительство не смущало несоответствие действительности картин, изображаемых советской художественной литературой: соцреализм активно творил новую – советскую – мифологию, перенося в воображаемое настоящее черты желаемой мечты. Позднее этот метод назвали «лакировкой действительности».

Классическим примером мифологии соцреализма является книга ^ Н.А. Островского «Как закалялась сталь» (1932–1934), в которой выработан тип нового положительного героя – Павел Корчагин: «русский богатырь, вооруженный социалистической идеологией, победит при любых условиях» [5].

В 1930-е годы нормативная эстетика соцреализма сложилась окончательно. «Задача искусства и литературы виделась в иллюстрировании идеологических установок партии, доведении их до читателя в "охудожествленной" и предельно упрощенной форме. Всякий, кто не удовлетворял этим требованиям, подвергался проработкам, мог быть сослан или уничтожен» [6]. За спинами писателей стояло Главное управление исправительно-трудовых лагерей – ГУЛАГ, и 1930-е годы стали годами самых жестоких, самых кровавых, самых страшных репрессий, не сравнимых даже с гонениями революционных годов.

По сути дела, русская литература зашла в тупик, вновь вернувшись к «культуре готового слова»: стала оперировать заданными формами и понятиями, выйти за рамки которых не позволял канон. В условиях 1930-х годов уже не шло речи о патриотизме – речь шла о жизни или смерти.

И вновь, как это уже не раз бывало в отечественной истории, в действительном, неподдельном патриотическом порыве людей объединила война. Начавшаяся в 1939 году Вторая мировая, стала в 1941 – Великой Отечественной.

«Хотя идеологические стереотипы и принципы тоталитарной пропаганды в годы войны остались без изменений и контроль над средствами информации, культурой и искусством не был ослаблен, людей, сплотившихся ради спасения Отечества, охватило, как писал Б. Пастернак, "вольное и радостное" "чувство общности со всеми"» [7].

Образ Родины-матери, «огромной страны», с «яростью благородной» встающей на смертный бой с «проклятою ордой», был обращен к древним глубинам сознания, вызывал самые настоящие, истинные чувства, вел на страшную «священную войну» миллионы людей. По различным данным, СССР потерял в Великую Отечественную около 27 млн. человек, в том числе 11,5 млн. – на фронте!..

Литераторы уходили в армию, писали во фронтовые газеты, поэты слагали стихи и песни, которые знала наизусть вся страна. И конечно, создавали героический эпос, ставший памятником бе