Реферат: Гектор-Нери – Кастанеда. Художественный вымысел и действительность: их фундаментальные связи

Гектор-Нери – Кастанеда. Художественный вымысел и действительность: их фундаментальные связи

Очерк онтологии совокупного опыта

В исследовании решаются, среди прочих, следующие вопросы. Какова природа сущностей в мире художественного вымысла? В чем заключаются особенности категоризации сущностей сферы художественного вымысла? Можно ли рассматривать художественные индивидные объекты как состоящие из тех же самых базовых элементов, что и реальные объекты и лица? Как можно описывать единство совокупного опыта, включающего, наряду с действительностью, опыт художественного творчества, а часто представляющего собой смешение того и другого (как в исторических романах, жанре политической сатиры и т. п.)? Как можно объяснить качественную однородность всех форм сознания?

Развиваемый здесь взгляд, называемый “объединенной теорией консубстанционного, консоциативного и конфляционного стилей” (the G-CCC theory) трактует различие между утверждениями о мире чистого вымысла и утверждениями о действительности как различие в характере предикации, а не предикатов и не обязательно индивидов. Предикация, связанная с вымыслом, представляет собой консоциацию, а предикация, связанная с действительностью, — консубстанциацию. Еще один тезис утверждает, что обычные индивиды суть консубстантивные системы базовых атомических индивидов (приблизительно фрегевские смыслы определенных дескрипций), называемых индивидуальными обличьями, и другой тезис — что художественные персонажи, образуют консоциативные системы обличий из того же общего фонда. Формулируются некоторые законы о различных формах предикации или об обличьях.

Главная причина философских недомоганий — однообразная диета:

люди питают свое мышление только одним видом примеров.

Людвиг Витгенштейн.^ Философские исследованиV. Основные онтологические теории истинных утверждений о мире художественного вымысла

Следуя по предложенному выше пути, связанному с понятием амбивалентности, мы должны будем сделать выбор между следующими принципиально возможными решениями: (Т1) Предложение “Памела снова сняла старый загородный дом на улице Дубовая 123” амбивалентно в отношении признака фиктивности/реальности в силу соответствующей амбивалентности предиката.

(Т2) Предложение амбивалентно в силу амбивалентности субъектных термов.

(Т3) Предложение амбивалентно в силу амбивалентности связки.

Разумеется, подход, связанный с понятием амбивалентности в отношении фиктивности/реальности, может быть отвергнут. Тогда тот факт, что предложение “Памела снова сняла старый загородный дом на улице Дубовая 123” выражает одно утверждение в романе Краута и другое — в газетном репортаже МакДжона, должен объясняться как-то иначе. Прежде чем продвигаться дальше, стоит обратить внимание на одну возможную интерпретацию, которая выглядит весьма малообещающей, а именно: (Т0) Все предложение “Памела снова сняла старый загородный дом на улице Дубовая 123” является амбивалентным; в одном случае оно выражает значение, относящееся к миру художественного вымысла, т. е. значение, которое имел в виду Краут, в другом — значение, относящееся к реальному миру, т. е. стандартное значение, в котором рассматриваемое предложение употребляется МакДжоном; существенно, что амбивалентность характеризует предложение как целостную единицу и не связана с амбивалентностью каких-либо компонентов предложения.

Этот холистический тезис не представляется плодотворным. Нет сомнения в том, что некоторые предложения, не содержащие амбивалентные компоненты, оказываются тем не менее амбивалентности, если их рассматривать как целостную единицу. Например, (5) Джон не должен идти амбивалентно, т. е. выражает различные значения в зависимости от сферы действия отрицания. Предложение (5) может рассматриваться как выражающее значение “Не имеет места следующее: Джон должен идти”, или же как выражающее значение “Джон должен сделать следующее: не ходить”. Если различие в сфере действия не связано с изменением семантики отрицания, в предложении (5) нет амбивалентных компонентов. Существуют и более увлекательные примеры, вдохновившие Хомского на создание великих лингвистических концепций, а именно примеры типа “They are flying airplans” [1. “Это (букв.: они суть) летающие аэропланы” и 2. “Они летают на аэропланах”]. Здесь, понятно, мы имеем дело с промежуточным случаем, связанным с различной референцией термина “they”.

Но никакие синтаксические особенности предложения “Памела снова сняла старый загородный дом на улице Дубовая 123” не могут служить основанием для того, чтобы говорить о его синтаксической амбивалентности. Даже если бы мы могли усмотреть в этом предложении какую-то синтаксическую амбивалентность, существенно то, что мы все равно не можем соотнести амбивалентность, касающуюся принадлежности предложения к миру вымысла/реальности, с какой-либо систематической синтаксической амбивалентностью, связанной с различием в сфере действия.

Существуют и другие холистические концепции, отличные от (Т0). Одна из таких часто защищаемых концепций звучит следующим образом: (Т4) Предложение “Памела снова сняла старый загородный дом на улице Дубовая 123” выражает одно и то же значение независимо от того, употребляется ли оно в художественном произведении, как у Краута, или же при рассказе о реальном лице, как у МакДжона. Отличие утверждения, сделанного Краутом, от утверждения, сделанного МакДжоном, заключается в том, что высказывание Краута находится внутри сферы действия оператора, эксплицитно сформулированного в названии его романа, а также в его замечании, указывающем на то, что все персонажи романа вымышлены и не имеют под собой никаких реальных оснований. Этот оператор может быть представлен предваряющим выражением “В [романе] Будущее есть Ганса Краута...” В соответствии с (Т4) контраст между утверждением Краута в (N*) и утверждением МакДжона в (R*) может быть сформулирован в более явной форме следующим образом: (1.К) В [романе] “Будущее есть”: “Памела снова сняла старый загородный дом на улице Дубовая 123”.

(1.MJ) Памела снова сняла старый загородный дом на улице Дубовая 123.

Разумеется, как (1К), так и (1.MJ) являются истинными, но ни одно из этих утверждений не имплицирует другого. Именно это отсутствие импликации является, в соответствии с (Т4) объяснением автономности вымысла и действительности. Эту автономность удачно отражает нарративный оператор. Каждый рассказ соответствует одному нарративному оператору, который отделяет данный рассказ от всех других рассказов, а также от действительного мира.

В соответствии с еще одной теорией (Т5) следует различать два смысла слова “истина” (истинное утверждение). Эту теорию следует отличать от утверждения, несомненно справедливого, согласно которому есть различные критерии истинности. Я не поклонник этой теории, поскольку стремлюсь к однозначности терминов моего метаязыка.

Рассмотрим подробнее упомянутые выше теории. Я не имею в виду заниматься детальным опровержением взглядов, которых я не придерживаюсь — во-первых, по соображениям места. Более важная причина — то, что отвергнуть правдоподобную теорию не так просто. Теория является правдоподобной до тех пор, пока она удовлетворяет необходимому требованию [desiderata] совместимости с представительным собранием релевантных фактов. Таким образом, опровержение правдоподобной теории требует ее развития до соответствующего критического момента. Вообще лучшая стратегия состоит в том, чтобы исследовать комплекс фактов, стремясь к тому, чтобы факты сами предложили простейшую теорию.

^ VI. Теория (Т1): амбивалентность предиката

Иногда придерживаются теории (Т1). Она может приобрести мощность путем включения в более общую теорию, которая признает систематическую амбивалентность предикатов, зависящую от того, применяются ли они к реальным сущностям, подчиняющимся физическим законам, или же — к не-физическим сущностям. Я имею в виду концепции, подобные концепции Селларса, которая исходит, в частности, из того, что предикаты, приписывающие свойства чувственным впечатлениям, никогда не означают точно то же, что они означают, когда употребляются для приписывания соответствующих свойств физическим объектам. Коротко говоря, концепция, связывающая противопоставление “вымысел/действительность” с амбивалентностью предиката, имеет объяснительную силу, если она объединяется в более общую теорию предикатной амбивалентности (см. Приложение).

Поскольку правда вымысла полностью отделена от истинности утверждений, касающихся объективной реальности, представляется уместным считать, что, скажем, расцветка вымышленных объектов — не совсем то же, что расцветка физических объектов. Цвет физических объектов, а также визуальных иллюзий физической или нефизической природы является видимым. Цвет полностью вымышленных объектов невидим. Даже если речь идет о чувственном восприятии вымышленных объектов, например, если мы “видим” при галлюцинации Дон Кихота, сражающегося с местной телевизионной башней, ясно, что Дон Кихот галлюцинации отличается от сервантесовского Дон Кихота примерно так же, как Памела МакДжона отличается от Краутовской Памелы. Таким образом, наш совокупный опыт включает: (а) лежащий в основе реальный мир; (b) разнообразные полумиры вымысла; (c) разнообразные фрагменты миров галлюцинации; и (d) другие миры, которые здесь не рассматриваются.

Отделение вымысла от действительности способно придать правдоподобие тезису, согласно которому каждый из этих миров имеет дело с различными типами предикатов и свойств. Это отделение также проясняет основную мысль предшествующего абзаца, а именно мысль о том, что концепция амбивалентности предиката по линии “вымысел/реальность” становится еще более правдоподобной, будучи частью аналогичной более общей теории. Отделение галлюцинаций и иллюзий от действительности, трактуемое в терминах предикативной амбивалентности по линии “галлюцинация/реальность” вполне параллельно концепции амбивалентности предиката по линии “вымысел/реальность”. Таким образом, в результате как будто получается унифицированная концепция совокупного опыта и всей совокупности явлений нашего языка.

Однако нетрудно найти тривиальные и естественные возражения против концепции амбивалентности предиката. Можно, в частности, указать на то, что опытно воспринимаемые свойства, такие как цвет, форма, запах и звучание, фигурируют как в мире вымысла, так и в действительном мире. Речь не идет об усвоении одного ряда предикатов, а затем — другого ряда. (Я не буду опускаться до глупого аргумента, что словари не выделяют различных смыслов цветообозначений — для мира вымысла и для реальности). В самом деле, сам факт, что мы употребляем в обоих случаях одни и те же слова, свидетельствует о том, что мы имеем дело с одними и теми же свойствами.

Я полагаю, что есть серьезные основания для того, чтобы не принимать концепцию (Т1). Но эти основания не являются доказательством ошибочности (Т1) и правильности (Т2) и (Т3). Я хочу подчеркнуть здесь общий принцип, который мы все хорошо знаем теоретически, но нередко забываем на практике, а именно: ни одна теория не является дедуктивным выводом из соответствующих данных. Отношение между теорией и данными диалектично. Теория проливает свет на факты, организуя их интересным (и удовлетворительным) образом, а также давая им единообразное плодотворное и экономное описание. Не существует четко очерченного критерия интересности и удовлетворительности: здесь остается место для личного выбора. Но плодотворность — это нечто иное. Если теория призвана объяснить лишь предварительно собранную совокупность фактов, она всегда остается ad hoc. Для того, чтобы быть плодотворной, теория должна объяснять дополнительные факты — либо автоматически, либо после незначительной модификации. Количество и качество таких модификаций должны принимать в расчет соображения интересной экономности описания и большую или меньшую степень [интуитивной] удовлетворительности. Но я хочу также подчеркнуть специальный момент, иллюстрирующий этот общий принцип. То обстоятельство, что мы используем одни и те же предикаты в художественном творчестве и в описаниях реального мира, указывает на очень тесную связь свойств, выражаемых этими предикатами в обоих типах дискурса. Насколько тесной оказывается эта связь, зависит от теории. Теория амбивалентности предиката (Т1) не является экономной, но она может объяснять тесный характер связи между двумя рядами предикатов. Теория (Т1) должны быть дополнена системой принципов, соотносящих свойство вымышленного мира, выражаемое предикатом Р, со свойством действительного мира, выраженного тем же предикатом. Следует так развить теорию, чтобы она была способна объяснить, каким образом усвоение того, что Р выражает определенное реальное свойство. F происходит одновременно [сопровождается] с усвоением или приобретением механизма усвоения путем самообучения или на основе некоторого незначительного дополнительного опыта, быть может, литературного, того, что Р может использоваться также для выражения вымышленного свойства *f i, соответствующего свойству f.

Нет, теорию (Т1) не так легко опровергнуть. Но мне не нравится ее сложность. Я предпочитаю считать, что как в утверждениях, относящихся к миру вымысла, так и в утверждениях о реальности речь идет об одних и тех же свойствах. Таким образом, нет необходимости задаваться вопросом, какого рода функцию представляет астериск в символизации *f i, и нет необходимости вводить многоярусное представление усвоения концептов.

Более того, впечатляющее единство и однородность сознания в нашем совокупном опыте, относится ли он к вымыслу, галлюцинациям или реальным событиям, может быть лучше осмыслено, если мы будем исходить из допущения, что и в галлюцинации, и адекватное чувственное восприятие действительности, и мира художественного вымысла — все имеют дело с одними и теми же свойствами. Поскольку содержание сознания составляют качества и свойства, ничто не может объяснить упомянутое единство и гомогенность лучше, чем тезис, согласно которому содержанием сознания являются в точности одни и те же качества и свойства, независимо от типа соответствующего опыта. Таким образом, тезис (Т1) диаметрально противоположен защищаемой мною лейбницианско-кантианской концепции единства опыта, не говоря уже об однородности сознания.

^ VII. Теория (Т2): амбивалентность субъекта

Как уже отмечалось в разделе IV, в соответствии с той точкой зрения на роль собственных имен, которую я считаю наиболее адекватной, в сфере реальной действительности предложение “Памела снова сняла старый загородный дом на улице Дубовая 123” является референциально амбивалентным. Но нас здесь не интересует данный тип амбивалентности. Можно, однако, утверждать, что именно референциальная неоднозначность составляет суть противопоставления между констатациями Краута и МакДжона. Можно, по-видимому, сказать, что эти две констатации отличаются друг от друга так же, как два утверждения, сделанные при помощи данного предложения, отличаются друг от друга в том случае, когда один говорящий имеет в виду свою соседку Памелу Смит, а другой говорящий — свою подругу Памелу Джîнс. Эта референциальная двусмысленность субъектных выражений должна привести в конечном счете к взгляду, в соответствии с которым онтологически область вымышленных сущностей полностью отлична от области реальных сущностей. Назовем этот взгляд (Т2.R).

Точка зрения (Т2.R) очень привлекательна. Она позволяет считать, что все предикаты, связки и другие абстрактные выражения имеют в точности одно и то же значение как в мире вымысла, так и в действительном мире, как в истинных, так и в ложных высказываниях. Это соответствует принимаемой мною лейбницианской концепции в сильном смысле, утверждающей качественное единство опыта.

Основная трудность для теории (Т2.R) связана с характеристикой вымышленных сущностей и с объяснением того, каким образом оказывается возможным сочинять истории и басни о некоторых сущностях, с одной стороны, и, с другой стороны, рассказывать об истинных происшествиях, касающихся тех же самых сущностей. Таким образом, структурное единство художественного вымысла и действительности, позволяющее, например, реальному Вашингтону быть героем апокрифической истории о вишневом дереве его отца, представляет серьезную проблему. Впрочем, это не должно давать повода для недоразумений. Мы уже отмечали, что некоторые сущности — такие, как Пегас, краутовская Памела и Дон Кихот, являются полностью вымышленными. Из этого следует, что мы не можем решить нашу проблему, путем помещения некоторых избранных объектов в тот или иной мир художественного вымысла. Скорее мы приблизимся к решению проблемы, если позволим некоторым вымышленным сущностям, собственно говоря — большинству из них оставаться в сфере чистого вымысла, независимо от степени их сходства с реальными сущностями, и, в то же время, если мы допустим, чтобы некоторые реальные сущности появлялись в сфере художественного вымысла как во всей их реальной идентичности, так и в сильно видоизмененном виде, являющемся плодом чистого вымысла. Данной проблеме придает особую остроту то отмеченное в разделе III обстоятельство, что вымышленным сущностям по необходимости присуща неполнота, тогда как реальные сущности характеризуются полнотой в указанном выше сильном смысле концепции Канта.

Опять же, как и в случае с теорией (Т1), речь идет не об опровержении теории (Т2.R). Существуют проблемы, с которыми должна столкнуться теория (Т2.R), как и любая другая правдоподобная теория. В частности, одной из серьезных проблем такого рода является проблема индивидуализации вымышленных сущностей; в то же время, она нередко обсуждается в достаточно легкомысленном духе. Неполнота вымышленных сущностей разъясняет, как следует понимать утверждение о том, что они не являются полностью индивидуализированными в том смысле, в каком реальные объекты являются таковыми. Эта проблема существует для всех теорий. В мои задачи не входит развивать здесь концепцию (Т2.R). Однако она должна быть детально разработана. По моему разумению, учет упомянутых в разделе III критериев (С1)—(С13), вытекающих их корпуса данных, собранных в разделе II, настоятельно требует признания наибольшей объяснительной силы за теорией (Т3).

Очевидно, что буквально толкуемая теория (Т2), приписывающая различные значения субъектным выражениям независимо от того, являются ли они собственными именами или нет, весьма уязвима. Во-первых, приписывание различных значений определенным дескрипциям предполагает поддержку теории (Т1): это равносильно тому, чтобы считать, что предикаты той или иной определенной дескрипции, фигурирующей в художественном произведении, выражают свойства, отличные от свойств, которые она выражает, когда фигурирует в подлинно историческом повествовании. Более того. Приходится также признать, что вымышленные сущности принадлежат к области, отличной от той области, к которой принадлежат реальные сущности. Мы по-прежнему остаемся перед лицом проблем, связанных с индивидуализацией и неполнотой вымышленных сущностей.

^ VIII. Теория (Т4): нарративные операторы

Предварим наше изложение теории (Т3) несколькими комментариями по поводу (Т4). Эта последняя содержит абсолютно справедливый тезис: существуют нарративные операторы. Нельзя отрицать, что всем предложениям типичного романа или повести предшествует заглавие, так что все они находятся в сфере действия оператора вида “В... (такого-то автора)” или просто “В...” или даже более сложных операторов вида “В..., такого-то автора, опубликованном таким-то, в таком-то месте, в таком-то году” и т. д. Речь не идет о самом существовании таких операторов. Вопрос заключается в том, должны ли предложения, подобные тому, которое приведено в пассаже (N*) из романа Краута “Будущее есть”, пониматься только как включенное в конструкцию, предваряемую тем или другим оператором из соответствующего ряда нарративных операторов. Иными словами, следует решить, насколько корректно выделять предложения о вымышленном мире и, не отрицая их принадлежность к этому миру, в то же время рассматривать их как находящиеся вне сферы действия какого-либо нарративного оператора.

Можно ли считать сколько-нибудь законным подход к обсуждаемым предложениям как к находящимся вне сферы действия какого бы то ни было нарративного оператора? На мой взгляд, такой подход является законным. Я готов настаивать, что эта законность носит градуальный характер. Она частично зависит от того, насколько распространено знание релевантных художественных произведений, а частично — от того, насколько прочно те или иные предложения связаны в памяти говорящих на данном языке с релевантными нарративными операторами. Существует, как мне представляется, культурализация художественного творчества — существеннейший факт, который следует принимать во внимание. Многие из нас знают, что Санта Клаус является вымышленным персонажем. Но у нас нет четкого представления о том, как возник соответствующий вымысел, и мы не знаем, каким именно нарративным операторам следует подчинять предложения о Санте Клаусе. Санта Клаус — это часть нашего общего достояния. Он принадлежит нашей культуре и не нуждается в нарративных операторах. Мы упоминаем о нем так же между прочим, как о наших соседях или коллегах — однако мы знаем, что все, что мы говорим или думаем о нем, относится к области вымысла. Тем не менее мы приписываем ему те же самые свойства, которые мы приписываем нашим соседям и коллегам, например, что он носит одежду, что у него есть борода, два глаза, что он стар, путешествует по Югу, любит детей и северных оленей. Он выделен в качестве вымышленного лица, но он не подчинен какому-либо нарративному оператору [3].

В течение нескольких столетий дьявол был почти реальным персонажем для многих людей. Художественное творчество, как сказал Анатоль Франс, может оказывать самое значительное влияние. Его герой Путуа — вымышленный персонаж внутри основного вымышленного мира его рассказа. Он был выдуман персонажем (относящимся к вымыслу первого порядка), чтобы отклонить приглашение к скучному обеду: приглашенная должны была, якобы, ждать садовника Путуа. Впоследствии все герои рассказа приобрели привычку сваливать вину за те события, которые они не умели или не хотели объяснить, на Путуа. Сложилась такая ситуация, что Путуа стал невидимом членом общества, даже более реальным, чем его другие члены. В то же время некоторые знали, что он представляет собой фикцию. В опыте этих людей Путуа, несмотря на свою фиктивность, играл очень существенную роль. Было решительно невозможно подчинить предложения о нем какому бы то ни было нарративному оператору.

Мы, несомненно, всегда можем изобрести какой-либо нарративный оператор для тех вымышленных персонажей, которые составляют существенную часть нашей жизни. Так, например, существует нейтральное “Говорят, что”. Не исключено, что можно и должно выделить бесконечно множество специальных операторов, относящихся к той же семье, что è “Говорят, что”, — по одному для каждого персонажа, место обитания которого нам уже неизвестно. Заметим еще раз, как трудно опровергнуть правдоподобную гипотезу. Предлагаемое выше умножение нейтральных операторов может показаться излишним усложнением; тем не менее оно не вызывает принципиальных возражений. Оно, несомненно, является средством отделения вымысла от действительности. Однако возникает проблема, как объяснить связи между вымыслом и действительностью, связи, которые лежат о основе нашего понимания сатирических, педагогических произведений и т. п.

Смешение реальности и вымысла, составляющее сущность сатир, исторических романов и т. п. — это действительно серьезная проблема. Эта проблема структурно аналогична проблеме связи того, что мы думаем о действительности, с самой действительностью. Теория, обладающая объяснительной силой — это теория, которая трактует обе проблемы как разновидности одной и той же проблемы и решает обе одинаковым образом.

Есть еще одна проблема, связанная со смешением разнородных сущностей. Говоря в разделе III о критерии (С13), мы уже упоминали о миграции вымышленных персонажей, нередко покидающих свою литературную историческую родину и нередко подвергающихся существенной эволюции при переходе в другой литературный мир. Это явление составляет предмет многих исследований сравнительного литературоведения. Великими мастерами литературы становятся именно те писатели, которым удается создать вымышленных героев, обретающих независимую “жизнь” и самостоятельное развитие в произведениях других великих мастеров. Такие великие литературные герои в конце-концов не принадлежат какому бы то ни было конкретному произведению: никакой нарративный оператор не может охватить во всей полноте все “жизненные” атрибуты героя. Такие герои, как Гамлет, Фауст, Дон Жуан, Дон Кихот, Анна Каренина, Нора, Эдип и другие сравнимые с ними по масштабу герои — это часть нашего живого культурного наследия, занимая не менее прочное место и играя не менее важную роль, чем Путуа в своем обществе.

Если воспользоваться терминологией, которую я вообще не одобряю, можно сказать, что при референции к вымышленному персонажу, являющемуся героем различных произведений, мы производим референцию de re. Мне не нравится терминология, противопоставляющая по признаку de re и de dicto выражения, встречающиеся в психологических, модальных или литературных предложениях, поскольку соответствующее противопоставление трактуется по-разному в разных работах и поскольку явление, которое я назвал квази-индексальной референцией нельзя отнести ни к типу de re, ни к типу de dictio в стандартном понимании данного разграничения. Я не могу детально рассматривать здесь этот вопрос, уже обсуждавшийся мною в другом месте [4]. Следующие предложения иллюстрируют рассматриваемое противопоставление: (6.d) Энтони думает следующее: Президент женат.

(6.r) Энтони думает о президенте, что он женат.

(7.d) Колумб думал, что остров Кастро — Китай [5]. (Если Колумбу приписывается мысль, которую он сформулировал бы, произведя референцию к Кастро, сказав, положим, “Остров Кастро — Китай”.) (7.r) Колумб думал, что остров Кастро — Китай. (Здесь выражение “остров Кастро” принадлежит самому говорящему), так что говорится следующее: то и то есть остров Кастро, и Колумб думал следующее: это нечто есть Китай.) Смысл так называемых конструкций de re, подобных примерам (6.r) и (7.r), состоит в том, что референция к сущности, которую имеет в виду выражение, употребленное de re, производится (в простых случаях, подобных приведенным выше) автором всего предложения, а не тем лицом, которое упоминается в качестве того, кто полагает (думает, говорит и т. п.) Ср., например, однородную трактовку Президента и Энтони в (6.r) и однородную трактовку Колумба и острова Кастро (равным образом, и самого Кастро) в (7.r). Напротив, предложение de dictio (6.d) оставляет выражение “Президент” в сфере действия выражения “Энтони думает”, так что сам говорящий не берет на себя ответственность за это наименование, которое, как он утверждает, принадлежит Энтони. Нормальная интерпретация предложения (6.d) предполагает приписывание Энтони веры в то, что Президент существует, тогда как автор (6.d) может не разделять этой веры: уместным продолжением предложения (6.d) могло бы быть: “Но никакого Президента не существует!” То же справедливо в отношении ложного (7.d).

Существенным моментом смешения вымысла и действительности, с одной стороны, и референции к вымышленным сущностям, фигурирующим в различных произведениях, с другой, является то простое обстоятельство, что вымышленные сущности имеют в таких случаях особый статус вне мира произведений, который они населяют — в некотором роде подобно людям, которые имеют с ними дело. Это “в некотором роде” представляет серьезную проблему. Однако теория (Т4) имеет тот недостаток, что она не дает возможности даже поставить этот вопрос.

IX. Теория (Т3): амбивалентность “вымысел/реальность” как амбивалентность связки

Критерии (С8)—(С10), упомянутые выше в разделе III, настоятельно требуют, чтобы амбивалентность по линии “вымысел/реальность”, которую мы обнаруживаем в предложении (1) “Памела снова сняла старый загородный дом по улице Дубовая 123”, как оно употребляется Краутом и МакДжоном, получало структурную, а не холистическую и не содержательную интерпретацию. Если предложение не является целиком амбивалентным, то оно содержит амбивалентный компонент; если оно не является содержательно амбивалентным, то тогда амбивалентность не может быть связана с каким-либо содержательным компонентом — субъектом или предикатом или же с предикатами индивидных термов, которые могут быть их компонентами. Амбивалентность должна в таком случае связываться с тем компонентом предложения, который выражает структуру соответствующего утверждения; этим компонентом может быть только связка. Таким образом, в соответствии с концепцией (Т3), предполагаемой критериями (С8)—(С10), мы должны понимать связку, представленную флективной глагольной формой “has rented” как амбивалентную единицу. Мы имеем, таким образом, согласно данной точке зрения, две интерпретации предложения (1). Мы можем для удобства пометить их символом “А” для указания на связку, относящуюся к реальному миру (actuality copula), и символом F для указания на вымышленный мир (fictional copula): (1.F) Pamela hadF rented again the old bungalow at 123 Oak Street.

(Памела снова снялаF старый загородный дом на улице Дубовая 123) и (1.А) Pamela hadA rented again the old bungalow at 123 Oak Street.

(Памела снова снялаА старый загородный дом на улице Дубовая 123).

Краут сделал утверждение, представленное предложение (1.F), тогда как МакДжон сделал утверждение, представленное предложением (1.А).

Предикатная концепция амбивалентности “вымысел/реальность” воплощается в следующих основных положениях: FC**.1. Всякий реальный объект может присутствовать в художественном произведении.

FC**.2. Всякое свойство независимо от того, экземплифицировано ли оно в действительном мире или нет, может присутствовать в художественном произведении.

FC**.3. Всякое положение дел или пропозиция о действительности может присутствовать в художественном произведении собственной персоной, так сказать, или же заместительно, через посредство соответствующего вымышленного положения дел или же пропозиции, в которой на месте реальной предикации выступает фиктивная предикация.

FC**.4. Никакое вымышленное положение дел не может иметь место в действительности, но некоторые фиктивные свойства и некоторые индивидные персонажи встречаются как в действительности, так и в художественном произведении.

FC**.5. Часть художественного произведения представляет собой упорядоченную пару (S, l), где S — нарративный оператор, а l — класс положений дел или пропозиций, некоторые из которых являются фикцией, поскольку содержат фиктивную предикацию.

FC**.6. Сочинение истории или художественного произведения — это не что иное, как одно из возможных состояний сознания, когда класс l положений дел или пропозиций, некоторые из которых выдуманы, мыслятся как единый класс, и именно это состояние сознания эмпирически подчиняет члены класса l одному или нескольким нарративным оператором.

FC**.7. Поскольку фиктивная пропозиция, или ситуация, является предметом мысли или творчества создателя художественного произведения, она представляет собой общественное достояние, только если последнее опубликовано и может оцениваться другими вне сферы действия нарративных операторов, первоначально неотъемлемых от соответствующей истории в момент ее создания.

Некоторые комментарии к вышеприведенным принципам, вероятно, будут нелишними. Во-первых, требует прояснения вопрос о том, что именно имеется в виду, когда говорится о появлении объекта в художественном произведении, причем это относится как к чисто вымышленным, неполным объектам, так и к реальным объектам. Следует рассмотреть проблему индивидуации, причем в отношении вымышленных объектов эта проблема должна интерпретироваться как частный случай общей проблемы индивидуации. Во-вторых, всеохватывающее единство опыта и общая гомогенность созидания прекрасно описывается принципами FC**.1.— FC**.3. Художественное сознание есть генерализация обычного, связанного с реальностью, сознания, в том смысле, что реальное может быть частью вымышленного, но не наоборот. В-третьих, собственно фиктивные истины, т. е. утверждения, включающие только фиктивную предикацию, максимально отделены от действительности: каждая изолирована сама по себе, благодаря фиктивной предикации. В то же время, в-четвертых, любое истинное утверждение, относящееся к миру художественного вымысла, может совмещаться с любым как истинным, так и ложным — по отношению к действительному миру — утверждением, и это не приводит ни к какой путанице. Это, в частности, хорошо объясняет сильное сходство между отрывками (N*) Краута и (R*) МакДжона, хотя ни один из них не делал утверждения другого. Разумеется, мы все еще стоим перед необходимостью решить вопрос о том, являются ли описываемые ими Памелы одним и тем же лицом или же просто похожими разными лицами. Мы коснемся этой проблемы, когда будем рассматриваться проблему индивидуации.

В-пятых, акт художественного творчества или создания мира — это эмпирическое событие, аналогичное возникновению (или созданию) реальных объектов. Принцип FC**.6. дает теоретическое обоснование этому интуитивному представлению. В то же время, в некотором смысле творец не создает литературное произведение ex nihilo: он организует материал, концептуальный материал, если угодно, по определенным моделям. Именно в этом смысле можно говорить не только, что свойства, приписываемые творцом своим литературным персонажам, суть те же самые свойства, которыми обладает мир в целом, но также и что создаваемые персонажи представляют собой концепции, имеющие априорный статус. Я поясню этот тезис. Обратимся еще раз к роману Краута “Будущее есть”. Краут является творцом персонажа, которого он называет “Памела”. Он использует такие заранее данные свойства, как носить имя “Памела”, жить в загородном доме, снимать загородный дом, жить в доме, расположенном на улице Дубовая 123, задушить кого-то, любить мужчину, питать страсть к мужчине и т. д. Но Краут также использует индивидные термы [с определенным артиклем]: [определенный] дом на улице Дубовая 123, [определенная] женщина по имени “Памела”, [определенный] загородный дом, который снова сняла Памела, [определенный] мужчина, которого задушила Памела и т. д. Соответствующие индивиды были созданы Краутом только в том смысле, что он поставил некоторые из них в определенные отношения друг с другом, с одной стороны, а с другой — приписал им определенные свойства. Хотя упомянутые свойства представлены в нашем списке как существенная характеристика перечисленных выше индивидов, индивиды сами по себе имеют статус, предшествующий творческому акту Краута и независимый от него. Статус, о котором идет речь, это, разумеется, не существование или реальность, или действительность. Это свойство быть возможным предметом мысли, и нет нужды прибегать к его гипостазизу в духе Платона. Мы можем даже принять редукционистский подход и рассматривать этот статус как в конечном счете встроенный в систему наших языковых привычек в том смысле, что от языка, которым мы владеем, зависят возможные определенные дескрипции, которые мы можем, хотя и не обязаны, использовать для языкового воплощения возможных предметов мысли. Впрочем, меня здесь не интересуют эти более глубокие метафизические проблемы, относящиеся к связям между языком, мышлением и тем, что мы мыслим. Наше обсуждение относится, скорее, к феноменологической онтологии. Здесь достаточно отметить, что то, что мы мыслим и выражаем посредством определенных дескрипций, логически и онтологически предшествует художественному творчеству. Одн