Реферат: Л. А. Асланов Культура и власть

Московский государственный университет
им. М.В. Ломоносова


Центр общественных наук

Философско-экономическое ученое собрание

Учебно-научный центр проблем интеграции и системного анализа Европейского союза


Л.А. Асланов

Культура

и

власть


Философские заметки

Книга первая


Москва
2001

ББК 63.3(0)

А 90


Асланов Л.А.

А 90 Культура и власть. Философские заметки. Кн. 1. — М.: Изд-во ИТРК, 2001. — 496.

ISBN



В работе рассматриваются исторические условия формирования и развития североморской культуры в Нидерландах и Англии, которые сопоставляются с процессом формирования культуры Португалии. Североморская культура характеризуется как капиталистическая, а португальская — как земледельческая. В качестве теоретической основы анализа используются культурология, культурно-историческая психология и синергетика. Особое внимание уделяется власти как важному элементу культуры народа.

Для учащихся и работников вузов и всех интересующихся проблемами общественного устройства.


ISBN ББК 63.3(0)

© Асланов Л.А., 2001 г.


^ Вместо предисловия

Мы живем в необычное время, которое лучше всего определяется такими словами, как развал, смута, кризис, а то и попросту — бездна, т. е. мы живем среди безвременья, причем не только в какой-то безысходной неупорядоченности, но и в наполненной суетой пустоте. Кто-то кинулся с головой в омут буржуазного накопления, кто-то незатейливо ворует, кто-то стоически выживает, а кто-то откровенно радуется своему мещански-потребительскому существованию. Есть довольные, есть и недовольные. Есть бодрые и сникшие. Есть и страдающие. Есть и уходящие. Строптивое и безжалостное безвременье, обозначенное наступлением на высокое, на благородное, на доброе. Сколько унижения культуры, мировоззренческого образования, науки.

Но безвременье наше отличается парадоксальным взлетом человеческой мысли, желанием лучших умов разобраться в происходящем, понять представший перед изумленным человеком мир, наконец, сохранить и приумножить знание, поддерживающее и освещающее человека и его жизнь.

Наука теснима, она многое теряет, но не исчезла. Не исчезли и люди науки — в самом простом, но и в самом знаменательном смысле. Наука жива. Более того, она энергично (и самокритично — для гуманитарной, обществоведческой науки) ищет новые подходы и решения. Идет новое осмысление нового мира. Под тяжестью безвременья бьется острая научная мысль, это безвременье преодолевая.

Живой пример — представляемая читателю книга. Книга обществоведческая, гуманитарная, культурологическая, однако сделанная ученым-естественником. Да, она написана не в традиционном для гуманитариев ключе — это действительно работа ученого-естественника, но с каким уважением к гуманитарному знанию она выполнена, не говоря уже о скрупулезности и добросовестности, проявленных автором при исследовании непривычного, но ставшего ему дорогим предмета. Как пришла ученому-химику идея заняться изучением цивилизаций, по-видимому, — тайна, хотя сам автор, конечно же, увлеченно рассказывает о своих наблюдениях за жизнью Нидерландов и Англии, где ему пришлось находиться по своим профессиональным делам, но все-таки само обращение к социальной теме, наверное, зов судьбы.

Л.А. Асланов успешно справился с поставленной перед собой задачей. Я с большим интересом знакомился с рукописью книги, поддерживая автора в его нелегком труде и воздерживаясь благоразумно от всяческих «гуманитарных советов». Работа, на мой взгляд, должна максимально сохранять авторский рисунок — она вполне оригинальна и хороша как раз тем ,что выполнена ученым-естественником.

Я узнал о работе, когда она уже была в основном выполнена. Начальное удивление сменилось конечным удовлетворением. Книга получилась. Но не только книга. Думаю, что любой ученый-обществовед должен с огромным вниманием отнестись к утверждаемой автором версии развития европейских цивилизаций (я не оговорился — именно цивилзаций), как и к обоснованию им зарождения развития экономических (товарообменных, денежных) отношений, на базе которых и из которых в конечном итоге сформировалась современная экономическая цивилизация (термин мой. — Ю.О.). Уверен, что ученым, размышляющим над природой экономики, как и того же капитализма, а вместе с этим и социализма, как и ученым, думающим над возможностью «третьего» пути, есть, что взять из настоящей книги, возможно, сопряженной и с крупным научным открытием. Немало полезного найдет читатель и для компаративного осмысления российской цивилизации, ее исторических путей, актуального состояния, будущих тенденций. В книге, повторяю, много всего интересного и важного, часто просто неожиданного. Такую книгу нужно знать, она воистину просвещает — неназойливо, но верно.

В заключение мне хотелось бы лично поздравить Л.А. Асланова с замечательной книгой. На это у меня есть нетривиальное право: когда-то, в далекие сороковые и пятидесятые годы, мы учились с Леонидом Александровичем в одной московской школе (№588, что у церкви Николая Чудотворца в Хамовниках, ныне в начале Комсомольского проспекта), но не были тогда знакомы (я был в младших классах, а Леонид Александрович — в старших). Познакомились и подружились мы уже в Московском университете. О своей школе (до 1954 г. — мужской) мы сохранили самые добрые воспоминания. Любопытно, что школа за всю свою историю, а была она открыта в 1938 г., знает всего двух директоров, что, безусловно, свидетельствует о ее уровне и стабильности (кстати, это была тогда — в те времена — обыкновенная городская школа, а не какой-нибудь лицей, да еще и платный).

Л.А. Асланов — активный член президиума Философско-экономического собрания, член Научного совета Центра общественных наук при МГУ, член редакционно-издательского совета журнала «Философия хозяйства». Пользуясь случаем, я выражаю Леониду Александровичу искреннюю признательность не только за монографию, но и за участие в нашей общей научной и организационной деятельности.

Директор Центра общественных наук при МГУ Ю.М. Осипов
Оглавление

Введение 11

Литература 13

Часть I
Фрагменты теории 14

Глава 1. Культурология 14

^ Глава 2. Психология 27

2.1. Культура как социально-психическое явление 27

2.2. Культурно-историческая психология 29

Глава 3. Синергетика 36

Заключение 54

Литература 57

Часть II
Нидерланды 59

^ Глава 4. Географическое описание 59

4.1. Строение поверхности 59

4.2. Климат 62

4.3. Поверхностные и грунтовые воды 62

4.4. Грунты. Торфяники 63

^ Глава 5. Предыстория 64

5.1. Заселение лёссов и валов 65

5.2. Заселение песчаных грунтов 67

5.3. Крестьянское хозяйство 69

Глава 6. Заселение маршей 71

6.1. Терпы 72

^ Глава 7. Романский период 73

7.1. Покорение Галлии 75

7.2. Распад империи 76

7.3. Социально-экономическое развитие Нижних стран 77

7.4. Положение в регионе на завершающем этапе римского господства 80

7.5. Романизация германцев 82

^ Глава 8. Германская колонизация Британских островов 83

8.1. Фризы. Восхождение 83

8.2. Англы и саксы 86

8.3. Морское судоходство и торговля 88

Глава 9. Темные века и раннее Средневековье 90

9.1. Франки 91

9.2. Фризы. Расцвет 98

^ Глава 10. Нижние страны в X—XIII вв. 103

10.1. Фризы. Общественное устройство 103

10.2. Голландия 119

Глава 11. Нижние страны в XIV—XVI вв.
Возникновение Нидерландов 131

11.1. Голландия, Зеландия, Брабант 131

11.2. Бургундский период 133

11.3. Реформация церкви и ее предтечи 138

11.4. Смена династии 150

11.5. Противоборство с Карлом V 156

11.6. Конец монархии 161

11.7. Фризы. Упадок 166

Заключение 167

Литература 168

Часть III
Португалия 170

^ Глава 12. Реконкиста 170

12.1. Независимость Португалии 171

12.2. Люди и земли 173

Глава 13. Государственное строительство
после Реконкисты 178

13.1. Феодальные отношения 178

13.2. Торговля и ремесла 179

13.3. Администрация и кортесы 181

13.4. Кризис 183

^ Глава 14. Ависская династия 186

14.1. Начало заморской колонизации и торговли 187

14.2. Всепроникающая королевская власть 192

14.3. Радикальные изменения португальского менталитета 196

14.4. Великие географические открытия и торговля 200

14.5. Инквизиция 206

14.6. Испанский период 210

^ Глава 15. Браганская династия 214

15.1. Правление Помбала 218

15.2. Конец XVIII в. и бразильский период. Революция 1820 г. 224

15.3. От революции к революции 227

^ Глава 16. Республика 232

16.1. «Новое государство» 235

16.2. Революция 1974 г. 246

Заключение 251

Литература 253

Часть IV
Англия 255

Глава 17. Начало 255

17.1. Англосаксы 255

17.2. Нормандия 265

17.3. Завоевание Англии нормандцами 267

^ Глава 18. Анжуйская династия 281

18.1. Власть в XII—XIII вв. 282

18.2. Общественное и экономическое развитие Англии в XII—XIII вв. 289

18.3. XIV век 312

Глава 19. XV век 324

^ Глава 20. XVI век 329

Глава 21. XVII век 345

21.1. Предреволюционный период (до 1640 г.) 345

21.2. Революция. Республика. Протекторат 370

21.3. Реставрация 398

^ Глава 22. XVIII век 407

22.1. Социальные перемены 408

22.2. Виги 410

22.3. Колониальная политика 411

22.4. Промышленность и транспорт 416

22.5. Радикализм 419

22.6. Новые тори 422

22.7. Корреспондентские общества и права человека 424

22.8. Международное положение Англии 427

22.9. Религия и нравственность 428

^ Глава 23. XIX век 430

23.1. Промышленность 430

23.2. Парламентская реформа 432

23.3. Чартизм 438

23.4. Хлебные законы 440

23.5. Экономика в середине века 441

23.6. Эмиграция 450

23.7. Экономическое развитие во второй половине XIX в. 455

23.8. Самоорганизация трудящихся. 457

23.9. Государственное регулирование. Образование 460

23.10. Нравственность как средство борьбы за власть 464

^ Глава 24. ХХ век 466

24.1. Начало века 466

24.2. Между двумя мировыми войнами 470

24.3. Вторая мировая война 474

24.4. Период восстановления 476

24.5. Консерватизм конца века 482

Заключение 507

Литература 515

Научное издание 519

Памяти

Рема Викторовича Хохлова


Введение
Процессы, происходящие в российском обществе с конца 80-х гг., поставили перед десятками миллионов россиян вопросы о внутренних причинах периодических крушений России, о ее перспективах и путях к устойчивому развитию. Появилось множество публикаций, в которых авторы излагают свое видение проблем и способы их решений. Однако в большинстве из них выводы делаются на основе анализа развития России за относительно короткий исторический период, сопоставления с процессами развития других народов мимолетны, и нередко политическая вкусовщина застилает авторам глаза.

Крах России в конце XX в. — не первый в ее истории, и поэтому целесообразно вспомнить, что считала нужным делать в подобной ситуации русская интеллектуальная элита, скажем, в 20-х гг. Вот как обобщил мысли своего поколения высланный в 1922 г. из Советской России философ И.А. Ильин: «Современный русский политик, к какому бы возрасту он ни принадлежал и в какой бы стране он ни находился, должен продумать до конца трагический опыт русского крушения и затем обратиться к истории. Он должен отыскать в истории человечества живые и здоровые основы всякой государственности, основные аксиомы права и государственного здоровья и проследить их развитие и судьбу русской истории. Тогда ему откроется судьба русского государства — источники его силы (чем держалась и крепла Россия?), ход его великодержавия (рост России вопреки всем затруднениям и препятствиям) и причины его периодических крушений... И пусть он всмотрится в современное положение России и пусть попытается представить себе ее грядущие очертания... И тогда — пусть он выскажет публично то, что он увидит» [1, 151].

Но российские политики не вняли этому совету. Реформы 90-х гг. дали образцы слепого копирования опыта других народов, приоритета политики над экономикой, причем такой политики, за которой отчетливо видны корыстные интересы самих политиков. Стало очевидным, что неоправданные ожидания, связываемые с иллюзией неограниченных возможностей управления обществом, порождают в который раз в истории России излишнюю самоуверенность, наносящую обществу огромный вред. «Что же касается самих управляющих, то, когда речь заходит об управлении людьми и о политике в особенности, им вновь представляется практически все возможным вопреки математически строго доказанным утверждениям о том, что заданная цель управления достижима не при любых начальных условиях и существуют принципиальные ограничения на возможности управления» [2, 22].

Выявление основных тенденций общественного развития — процесс сложный в силу многогранности этого явления. Нами выбрана одна из самых важных и острых тем — власть и сопровождающая ее коррупция. На Руси с последней сжились и, зная все ее омерзительные проявления (см. напр.: [3; 4]), считают неизбежным злом.

Коррупция — продажность должностных лиц — это не изолированное от культуры народа явление, поэтому изучение условий формирования культур народов является главной задачей книги. В работе в качестве научно-теоретической основы выбраны культурология, культурно-историческая психология и синергетика (см. ниже), которые взаимно дополняют и уточняют друг друга. Основные положения этих наук в минимально необходимом для понимания текста книги объеме будут рассмотрены в первой части.

Изучение причин коррупции — деликатнейшая тема. Она не может быть решена с наскока, поэтому первая книга и первые части второй посвящены путям формирования культур разных народов, и только потом будут сделаны обобщения, касающиеся власти и коррупции.

Рем Викторович Хохлов в конце 1975 г. поставил перед собой и автором этой книги задачу, связанную с коренным улучшением научных исследований в области обществоведения в Московском университете, и тем самым вовлек автора в круг обществоведческих проблем. 15-летнее общение с ведущими учеными Московского университета дало возможность автору выработать собственный взгляд на проблемы обществоведения, который получил отражение в этой книге.

Книга написана не для узкого круга профессионалов, а для широкого круга читателей. У многих из них могут возникнуть сомнения, нужно ли было в издании, рассчитанном на такую аудиторию, использовать многочисленные исторически обусловленные термины. К сожалению, этого нельзя избежать, так как за каждым из них стоит строго определенное социально-историческое содержание. Поэтому словарь иностранных слов может оказаться полезным при чтении данной книги, несмотря на то, что все термины при первом их употреблении в тексте определены.

Ссылки на литературу в тексте приведены в квадратных скобках. Первое число ссылки означает номер в списке литературы, второе и последующие числа, отделенные от первого запятыми, — страницы в указанном литературном источнике. Число, выделенное жирным шрифтом, означает номер тома. Разные источники внутри одной ссылки разделены точкой с запятой.

Автор приносит благодарность профессорам Московского университета Юрию Михайловичу Осипову за доброжелательное и внимательное отношение к работе над данной книгой и помощь в ее публикации и Леониду Ивановичу Глухареву за дружеское расположение и поддержку, оказавшиеся очень важными для завершения начатой рукописи, португальскому философу и журналисту Динишу Онофре за неоценимую помощь в уточнении третьей части книги, профессору Амстердамского университета Хендрику Схенку за чрезвычайно полезную литературу и интерес к работе.
Литература
Ильин И.А. О грядущей России. Избранные статьи / Под ред. Н.П. Полторацкого. М.: Воениздат, 1993.

Шабров О.Ф. Политическое управление: проблемы стабильности и развития. М.: Интеллект, 1997.

Литовкин В. Генералы растратили миллиарды // Известия. 1996. 3 апр.

Филиппов В. Дорожный обман // Известия. 1997. 11 янв.
^ Часть I
Фрагменты теории ^ Глава 1. Культурология
В 1947 г. произошло знаменательное событие — Индия, великая страна с древней культурой, обрела независимость. Считалось, что, сбросив колониализм, тормозивший экономическое развитие, она начнет быстро наверстывать упущенное время, однако к 10-летнему юбилею страна пришла с относительно скромными достижениями. Изучить этот неожиданный феномен Организация Объединенных Наций поручила своему эксперту, шведскому экономисту, впоследствии лауреату Нобелевской премии по экономике1, Гуннару Мюрдалю, который в своей трехтомной книге «Азиатская драма» пришел, казалось бы, к неожиданному для экономиста выводу: причиной медленного экономического развития независимой Индии является культура народа.

Вот что Гуннар Мюрдаль пишет в самом начале своей книги: «Теоретики-экономисты... в течение длительного периода времени были склонны к тому, чтобы сформулировать общие положения, а затем постулировать их как имеющие силу для любого периода и любой страны. В современной экономической теории существует тенденция точно следовать этому направлению. Для такой самонадеянности при конструировании экономических выводов нет никакого практического оправдания. Но даже отвлекаясь от недавно возникшей тенденции, следует помнить, что мы унаследовали от классической экономической науки теоретические ценности, которые всегда претендовали на придание им более общего значения без достаточного на то основания. Сама идея, использованная при их построении, исходит из всеобщей применимости, которой эти теории фактически не обладают. До тех пор пока использование таких теорий ограничивается западными странами, их претензия на всеобъемлемость не может причинить большого вреда. Но когда теории и идеи, соответствующие конкретным условиям западного мира и, таким образом, содержащие реальные представления лишь об определенной социальной действительности, используются для исследования совершенно иных процессов в слаборазвитых странах Южной Азии, последствия становятся весьма серьезными» [1, 87—88]. И далее: «социальная и экономическая структура стран Южной Азии в своей основе радикально отличается от структуры, существующей в развитых странах Запада. В социологии редко делается упор на создание всеобъемлющей системы теории и концепций. Это, очевидно, можно объяснить тем, что явления, от которых абстрагируются при экономическом анализе, — взгляды, правовые и другие институты, обычаи, жизненный уровень и в широком смысле слова — культура — значительно труднее охватить в систематизированном анализе, чем так называемые экономические факторы. В странах Южной Азии «экономические факторы» нельзя изучать изолированно от окружающей социальной действительности» [1, 93—95].

Книга Мюрдаля — образцовое культурологическое произведение, примечательное во многих отношениях. В частности, ее автор обращает внимание читателя на необходимость деликатного отношения к проблемам культуры, а также осмотрительной их постановки внутри национальной среды. Желательность изменения взглядов и обычаев в странах Южной Азии хотя и признается в самой общей форме, обычно не выставляется на передний план в публичных выступлениях. Публичные дискуссии почти никогда не выливаются в форму требования проводить особые политические мероприятия, направленные непосредственно на изменение взглядов и обычаев. Этот вопрос замалчивается даже при формулировании политики в области образования.

Будучи иностранцем, Мюрдаль обсуждает культуру не отдельного народа, а стран Южной Азии, тем самым избегая упреков в оскорблении национальных чувств индийцев, но в силу неизбежности обращения к индийской культуре он опирается на авторитет национальных лидеров и напоминает, что Дж. Неру писал об Индии: «Мы вынуждены иметь дело с имеющей вековую историю практикой, образом мышления, образом действия. Мы должны отказаться от многих из этих традиционных образов мышления, традиционных методов, традиционных способов производства, традиционных систем распределения и потребления. Мы должны отказаться от всего этого ради того, что можно назвать более современным способом действия. Пробным камнем прогресса страны является то, как далеко мы оказались в использовании современной техники. Современная техника следует за современным мышлением. Вы не можете овладеть новой техникой на базе отсталого мышления. Она не будет работать» [1, 117]. По-видимому, считая одну ссылку недостаточной, Мюрдаль цитирует слова высшего духовного авторитета Индии ХХ в. Махатмы Ганди: «Молодые индийцы должны прийти к рациональному и объективному пониманию материальных достижений. Они должны найти в себе силы и желание разорвать семейные связи; попрать обычаи и традиции; поставить экономическое благосостояние выше преклонения перед коровой, мыслить категориями ферм и производства, а не категориями золотых и серебряных украшений; работать вместе с представителями низшей касты, нежели умирать с голоду в рядах представителей высшей касты; думать о будущем, а не о прошлом; сосредоточиваться на материальных достижениях, а не на предопределении. Это чрезвычайно трудные изменения, которые надо рассматривать в индийской социальной структуре и идеях. Но их, вероятно, нельзя и избежать» [1, 121].

Прежде чем анализировать в деталях особенности культуры народов Южной Азии, Мюрдаль обсуждает ныне общепризнанную цель социальной революции, без которой невозможен подъем экономики —создание «нового», или «современного человека», и приводит краткое и ясно сформулированное (пусть и не совсем полное) описание черт такого человека:

«1) производительность;

трудолюбие;

аккуратность;

точность;

бережливость;

скрупулезная честность (которая в конечном счете окупается и является условием повышения эффективности во всех социальный и экономических отношениях);

рациональность в принятии решений (освобождение от привычки полагаться на неизменные обычаи, от групповых интересов и фаворитизма, от религиозных предрассудков и предубеждений, приближение к рационально рассчитывающему «экономическому человеку» западной либеральной идеологии);

готовность к переменам (для экспериментирования в новых областях и для динамичности в смысле географическом, экономическом и социальном);

способность использовать возможности по мере того, как они возникают в изменяющемся мире;

энергичная предприимчивость;

прямота и уверенность в своих силах;

сотрудничество (не ограничивающее, а по-иному направляющее эгоистические стремления в социально благоприятные каналы; принятие ответственности за благоденствие общины и нации);

готовность к определению перспективы (отказ от мелкой спекуляции; предпочтение капиталовложений спекуляции; производственной деятельности — торговле, финансам и т. д.)» [1, 120—121]. Эта характеристика современного человека нам еще неоднократно понадобится, поэтому она воспроизведена полностью.

Будучи проницательным и эрудированным исследователем, Мюрдаль начинает анализ причин застойности обществ стран Южной Азии с религии, считая ее ритуализованным и стратифицированным комплексом высокоэмоциональных убеждений и оценок, которые санкционируют святость, запреты и неизменность унаследованных общественных институтов и порядков, образ жизни, взгляды и обычаи. Религия действует как огромная сила социальной инерции, считает Мюрдаль [1, 149—150].

Вслед за независимостью в Южной Азии распространились «идеалы модернизации». Они стали «официальным кредо», почти национальной религией и являются одной из самых главных черт «нового национализма» [1, 114]. Для национальной элиты, пытающейся вырвать страну из застоя, укрепление национализма — это средство преодоления сдерживающих факторов прогрессивного развития [1, 161]. Это еще одно наблюдение Мюрдаля, справедливое не только для Южной Азии, но и для Японии, Южной Кореи, Тайваня, Сингапура, Гонконга, Таиланда и ряда других стран, сделавших рывок в развитии во второй половине ХХ в.

Третий вывод Мюрдаля касается государственного планирования, которое было воспринято в Южной Азии как неотложная необходимость. «Этот вывод неизбежен, — пишет Мюрдаль, — так как в Южной Азии ощущается очевидный недостаток частной инициативы как в промышленности, так и в сельском хозяйстве; здесь слаб предпринимательский средний класс, который сыграл такую важную роль в развитии Запада; существует много других социальных и экономических условий, которые являются тормозом развития. Поэтому общепризнано, что страны этого района должны полагаться на государство, уповая на его инициативу, капиталовложения, предприимчивость, руководство и всеобъемлющее планирование. Частный бизнес и правительства Запада, вступая в отношения с правительством Южной Азии, также заинтересованы в наличии всеобъемлющего плана, который включает согласованные проекты, гарантирует их осуществление. В полном противоречии со своей идеологической позицией во внутренней политике все западные правительства и бизнесмены поддерживают государственное планирование в Южной Азии. Международный банк реконструкции и развития (МБРР) проявлял готовность направить своих экспертов для оказания помощи в разработке планов тем странам, которые в ней нуждались, например, на Цейлон, в Бирму и Таиланд. Межгосударственные организации, правительства, частные фонды и университеты посылают во все страны этого района своих специалистов по планированию» [1, 175—176].

«Массы стран Южной Азии приучены ждать или требовать, представлять требования правительству, не проявляя при этом особой готовности изменить привычный уклад своей жизни. А это не способствует экономическому развитию, так как цель планирования в отсталой и бедной стране состоит в том, чтобы добиться от народа рационализации привычного образа жизни и, в частности, побудить его к более упорному и целеустремленному труду для улучшения своей собственной судьбы» [1, 176].

Планирование в Южной Азии стало средством принуждения населения к интенсивной и регулярной работе. Однако государственное планирование, хотя и положительно повлияло на развитие Южной Азии, все же не смогло совершить чуда и быстро преобразовать общество.

Государственное планирование в странах Южной Азии было необходимостью и по другой причине — в культурах народов важное место занимает эгалитаризм, который закреплен в конституциях этих стран.

В классических индийских философских системах человеческое «я» оказывалось обусловленным реальностью сверхличного духа, по отношению к которому телесное «я» — временное и преходящее явление. К тому же вера в карму как череду переселения души делает бытие каждого индивида условным, лишает его самостоятельной ценности. «В восточных культурах человек осознает себя и воспринимается во многом в зависимости от той среды, в которой он действует. Человек рассматривается как совокупность партикулярных обязательств и ответственности, вытекающих из его принадлежности к семье, общине, клану, религиозной общине, государству» [2, 247, 248].

Это коренным образом отличает общества Южной Азии от Западной Европы. Если в странах Западной Европы рост неравенства (социального и экономического) был двигателем прогресса, то в Южной Азии, наоборот, ликвидация неравенства ускоряет прогресс [1, 185]. Экономическое неравенство приводит, например, к тому, что преуспевающая часть общества вкладывает деньги не в производство, а в средства роскоши, поэтому единственным путем расширения производства остается консервация всего населения в одинаково бедном состоянии и использование национального дохода для развития производства, инфраструктуры, образования и т. д. И Мюрдаль делает вывод: «Вне всякого сомнения, такое рассмотрение проблемы равенства должно привести к радикальным политическим выводам. Ссылки на западный опыт, не учитывающие условий, характерных для Южной Азии, приводят к довольно консервативным выводам» [1, 186].

Однако эгалитаризм соседствует в культуре Индии со своей противоположностью. «В Индии веками скрупулезно соблюдаются классовые и имущественные различия, а личные отношения характеризуются бессердечностью, поражающей иностранного наблюдателя. Многие из тех, кто искренне выступает за радикальные эгалитарные реформы, проявляют грубость и подчас бессмысленную жестокость, когда сталкиваются с представителями низших слоев населения не как с общественной группой, а как с отдельными индивидуумами. Не удивительно, что в стране с такими устоявшимися взглядами и привычками шумные требования экономической и социальной революции имеют чаще всего показной характер. За этим стоят интересы могущественного крупного капитала, выделяющего необходимые средства для политической деятельности. Большой опыт подсказал им, что радикальные заявления могут служить успокоением для "радикалов" и подменять реальные действия.

Индия управляется избранной группой людей из высших слоев населения, которые используют политическую власть для защиты своего привилегированного положения. Большинство членов парламента и законодательных собраний, избранных в результате всеобщих выборов, принадлежит к привилегированным классам. Они, не мешкая, голосуют за высокие оклады для себя и строительство домов с удобствами гораздо выше среднего уровня. Награждая себя политическими постами, присваивая привилегии, прибегая к различным видам коррупции, они часто извлекают еще больше выгод из своего положения как представителей народа. Естественно, эти политики не хотят принимать реформ, которые могли бы эффективно урезать власть и богатство высших слоев общества. Им противостоят массы, которые чрезвычайно бедны, забиты и безгласны, разъединены кастовой системой, обременены общинными узами. Они не организованы в такой мере, чтобы предъявить высшим слоям общества требования о более справедливом обращении. Они даже не представляют достаточно ясно свое бедственное положение и считают, что их тяжелая судьба предопределена небесами» [1, 192—193].

Самым актуальным в странах Южной Азии являются преобразования, направленные на повышение эффективности сельского хозяйства, в котором занята очень большая часть населения. В противовес западным странам, считает Мюрдаль, в условиях Южной Азии успехи на пути к достижению социально-экономического равенства являются предпосылкой значительного и устойчивого увеличения производства. Политика проведения земельных реформ, в которой проблема неравноправия обходится, вряд ли приведет к существенным, а тем более прочным результатам [1, 527].

Мюрдаль приходит к выводу о том, что в сложившейся веками практике землепользования в странах Южной Азии из всех предложений о земельной реформе национализация земельных владений могла бы показаться более благоприятной альтернативой. В этом случае можно было бы преодолеть фрагментацию и распыление мелких участков, ввести рациональные методы землепользования и планирования, более продуктивно использовать технические возможности ирригации и достичь большей экономии, которую дает рациональное использование источников электроэнергии. Все эти преимущества убедительно говорят в пользу предложений о широких мерах по объединению существующих земельных владений в более крупные коммерческие хозяйства [1, 532].

Если же к национализации земли не прибегать из-за отсутствия у государства подготовленных кадров, то, согласно обобщенным Мюрдалем заключениям экспертов, возможно было бы радикальное перераспределение земли, находящейся в частной собственности, но для того, чтобы радикальное перераспределение земли стало постоянным фактором, способствующим подъему сельского хозяйства, его необходимо дополнить не менее решительной ликвидацией старых долгов ростовщикам и запретом брать у них взаймы, а также законодательством, не разрешающим закладывать и продавать землю. Ясно, что такие действия сделали бы радикальную земельную реформу политически еще менее приемлемой. С учетом перечисленных трудностей создается впечатление, что радикальное перераспределение земли — несмотря на его большие преимущества как меры, которая сразу же разрешила бы проблему статуса и достоинства неимущих слоев населения, — даже в теории не может считаться удовлетворительной альтернативой нынешнему положению [1, 532].

Анализ всех вариантов привел Мюрдаля к выводу о целесообразности капиталистического способа ведения хозяйства, но при условии принятия ряда законов, в том числе налоговых, которые были бы направлены на искоренение существующего сочетания самых отрицательных черт капиталистического и феодального укладов экономики. «Не подлежит сомнению, — заключает Мюрдаль, — что добиться устойчивого подъема сельского хозяйства в Южной Азии удастся только в том случае, если традиционное отвращение к упорному физическому труду, и в особенности труду в качестве наемного работника, будет выкорчевано из экономической системы и из сознания людей». Вряд ли стоит повторять, что традиционное отношение к труду нельзя быстро изменить.

Существенным тормозом социально-экономических преобразований в странах Южной Азии является безграмотность или малограмотность большей части населения. «За исключением отчасти Англии, все ныне высокоразвитые западные страны, будучи еще на пороге индустриализации, обладали большим преимуществом почти сплошной грамотности. В некоторых случаях такой уровень образования был достигнут на десятилетия или даже на целые поколения раньше начала индустриализации. Значение этого для адаптации индустриальных рабочих, для приобретения квалификации и привычки к дисциплине было очень велико. Южноазиатские страны лишены такого преимущества» [1, 400]. «Южноазиатские страны нуждаются в такой программе, которая одновременно воздействовала бы на множество факторов, сдерживающих их развитие, и координировала все изменения с целью ускорить экономическое развитие — именно в этом состоит основная задача планирования» [1, 406].

В странах Южной Азии не существует такого понятия, как «резервная армия труда». В отличие от стран Западной Европы, где безработица была важным фактором развития производства за счет полученных сверхприбылей, вкладывавшихся в новые средства производства и оборотный капитал, в странах Южной Азии любая попытка рассматривать неиспользуемую рабочую силу как резерв рабочей силы логически должна предполагать проведение определенной политики. Величина этого резерва есть функция намечаемых политических мероприятий. Ее нельзя определить и измерить «объективно», как независимый от них факт. Таковы особенности культуры народов этого региона.

Основы культуры народов Южной Азии зарождались и веками поддерживались в общине, осуществлявшей «распределение, размещение и использование основного источника существования — земли. Право принимать решения по этим вопросам принадлежало сельской общине (или племени) либо как единому целому, либо через лицо, возглавляющее ее. Община могла перераспределить землю между своими членами, если увеличивалось население или случались стихийные бедствия. В пределах общины каждая семья имела право возделывать землю для своих нужд; ее можно было согнать с занимаемого ею земельного участка только по приговору сельской общины или от ее имени.

За исключением доли, выплачиваемой в виде дани племенному вождю, каждая семья могла свободно распоряжаться собранным урожаем. Но земледелец не имел права свободно передавать землю, которой он пользовался. Право распоряжаться землей оставалось исключительно за сельской общиной или ее главой. Власть общины распространялась не только на фактически обрабатываемые участки. Она могла распоряжаться всеми землями, окружающими деревню или поселок, независимо от того, возделывались они или нет. Таким образом, нев