Реферат: Проблема истоков: иудаизм и христианство в свете последних открытий

Амброджо Донини

У ИСТОКОВ ХРИСТИАНСТВА

(ОТ ЗАРОЖДЕНИЯ ДО ЮСТИНИАНА)

Ambrogio Donini

STORIA DEL CRISTIANESIMO

dalle origini a Giustiniano 2 ed. riveduta e corretta Milano, Nicola Teti e C. ed.

1977

Под общей редакцией

проф. И. С. СВЕНЦИЦКОЙ

Перевод с итальянского

И. И. КРАВЧЕНКО

ПОЛИТИЗДАТ, 1979 г.
ГЛАВА 1

ПРОБЛЕМА ИСТОКОВ:

ИУДАИЗМ И ХРИСТИАНСТВО
В СВЕТЕ ПОСЛЕДНИХ ОТКРЫТИЙ

История христианской религии насчитывает те­перь уже две тысячи лет, однако ее идеологи­ческие и ритуальные истоки можно обнаружить примерно за столетие до начала новой эры. На­ряду с буддизмом и мусульманством христи­анство ныне — одна из трех наиболее распро­страненных религий мира, как по ее географии, так и по числу исповедующих ее людей.

Статистические данные на этот счет, особенно когда они касаются образа мыслей людей и их поведения, сле­дует всегда воспринимать с большой осторожностью. Оп­ределение принадлежности к той или иной форме культа в соответствии с семейным происхождением человека, его этническими или национальными связями, а не подлинны­ми убеждениями,— весьма типичное явление. Все же, пусть даже в самом грубом приближении, можно сказать, что почти две трети населения Земли связаны с этими тремя религиозными направлениями — буддизмом, христи­анством и исламом — без учета их глубоких внутренних подразделений и каких бы то ни было исходных учений их основателей.

Около трети жителей планеты включается церковной статистикой в общее определение «христиане». Это опре­деление постоянно принимается во внимание, когда речь идет о почти полном преобладании религии, которая опи­рается на евангелия. Еще примерно треть почти равно поделена между буддистами и мусульманами. Прочие куль­ты — число их очень велико — заслуживают, естественно, не меньше внимания, но они составляют далеко не столь значительные группировки, за исключением индуизма и конфуцианства, которые, впрочем, никогда не выходили за пределы их четко очерченных национальных границ.

«Неверующие» — все, кто не исповедуют никакого куль­та и которых определяют, пожалуй упрощенно и двусмыс-{5}ленно,* как атеистов, «безбожников», словно лишь вера в одно определенное божество характеризует религиозное чувство, — обычно не учитываются церковной статисти­кой, хотя они насчитываются ныне сотнями миллионов. Дело, конечно, в том, что неверие глубоко подрывает кор­ни всех религий, находящихся в контакте с наиболее раз­витыми типами социальных структур, политической и куль­турной организацией общества, возникшей в мире в эти последние десятилетия. Большое число неверующих в странах, которые исторически формировались в русле хри­стианской идеологии, не должно вызывать удивления в наше время. Кризис капитализма и развитие его естест­венного антагониста — социалистического общества спо­собствовали возникновению этой новой ситуации.

БУДДИЗМ,

^ ХРИСТИАНСТВО И ИСЛАМ

В странах распространения буддизма и ислама несомненно имеет место заметное брожение сил национального и общественного прогресса. Нет оснований отрицать, что религиозная вера в целом противодействует этим силам и тормо­зит их, хотя порой она может способствовать их развертыванию. Религия неизбежно связана с социаль­ными дисфункциями, обусловленными в буддийских и ис­ламских странах неравномерным развитием современного общества. Хотя дисфункции эти и обречены на исчезнове­ние, они долго еще будут давать о себе знать.

Каковы реальные факты, которые обнаруживаются в ходе развития трех крупнейших религий, неоправ­данно, впрочем, именуемых «историческими», словно дру­гие религии складываются вне истории? Буддийская, хри­стианская религии и ислам возникли в различных соци­альных, национальных и духовных условиях, но неизмен­но в рамках одного и того же процесса перехода от высше­го этапа утверждения рабовладельческой системы к диф­ференцированным формам полусвободного положения, вассальной и крепостной зависимости в деревне на той ограниченной части земного шара, которая простирается от средиземноморских стран до Южной Индии, охваты­вая почти целиком пустынные районы Аравийского полу­острова. Буддизм опередил при этом на пять или шесть {6} столетий наступление христианской эры, ислам же возник шестью веками после нее.

^ Религия мира
(в абсолютных цифрах и процентах)

Христиане: 1200 млн. 30%

католики 650 млн. 16,2%

протестанты 350 млн. 8,7%

православные 150 млн. 3,8%

прочие (копты, эфиопы, несториане и др.) 50 млн. 1,3%

Буддисты (большого и малого „путей“) 550 млн. 13,7%

Мусульмане (сунниты и шииты) 600 млн. 15%

Индуисты (и сикхи) 500 млн. 12,5%

Конфуцианцы (и даосисты) 450 млн. 11,2%

Синтоисты (в Японии) 30 млн. 0,8%

Иудаисты 14 млн. 0,4%

Приверженцы первобытных культов

(тотемизма, анимизма, фетишиз­ма,

шаманизма и т. п.) 56 млн. 1,4%

Неверующие 600 млн. 15%

(Эти приблизительные данные относятся к 4 миллиардам глобального населения Земли, согласно официальной стати­стике ООН на 1974 г.)
Это был период, когда на фоне безысходных бедствий несметных масс людей, лишенных каких бы то ни было свобод и перспектив на этой Земле, обозначилось учение о некоем «спасении», проповедовавшее надежду на счастли­вую жизнь, равенство хотя бы в ином мире, — ожидание, бесспорно, иллюзорное, которое, однако, несло в себе мощный заряд человеческих чувств, различно выражав­шихся и преломлявшихся в социальном окружении, поли­тической и культурной среде своего времени.

Но буддизм, возникший в противовес жесткой и авто­ритарной классовой структуре древней ведической рели­гии одного небольшого государства северной части Индии, где она теперь практически исчезла, нашел пути, по кото­рым он смог распространиться по всей Восточной Азии, мало-помалу смешиваясь почти со всеми существовавшими здесь до него культами, опираясь при этом на экономиче­скую и социальную организацию общества, которая в ос­новном оставалась неизменной вплоть до последних десяти-{7}летий. Ислам, устремившийся в сильнейшем порыве в пер­вые столетия своего существования в сторону средиземно­морской Европы, вынужден был, оставив там глубокие и неисчислимые следы, отступить в области, где он зародил­ся, а также в районы Северной Африки и Западной и Центральной Азии, от Гибралтарского пролива до Индо­незии, постоянно удерживаясь в пределах одной доста­точно целостной идеологической и политической структу­ры, чем объясняется относительная компактность этой религии. Христианство же, хотя и связанное происхожде­нием с иудаизмом и со своими первичными формами на земле Палестины, формировалось в совершенно ином окру­жении, возникшем в процессе политического, экономическо­го и культурного сплочения, навязанного Римской импе­рией всем народам греко-римского мира, жившим в бас­сейне Средиземноморья.

Таким образом, в отличие от буддизма и ислама, хри­стианская религия очень рано оказалась связанной с людь­ми и странами, совершенно отличными от тех людей и стран, которые ее породили. И в дальнейшем на процесс формирования и развития культа, доктрины и институ­тов христианской религии оказывали определяющее влия­ние сначала постепенное расшатывание железных оков рабовладельческого общества, затем — социальные инсти­туты средневековья и, далее,— разрушивший их прорыв торговых мануфактурных групп, ковавших новое промыш­ленное общество. На всех этапах этого процесса обнов­лялась нравственная, понятийная, теологическая тради­ция этой религии, неизменно отягченная, однако, обра­щением к прошлому, балласт которого так или иначе довлеет над ней и поныне.

Как от христианской веры в пришествие «царствия небесного», которое первоначально было наделено всеми характерными чертами устройства земной жизни, прежде чем оказалось перенесенным в потусторонний мир, так и от наступательного порыва ислама, вдохновлявшегося стремлением арабских племен к национальному объедине­нию и самостоятельности во имя единого бога (аллаха) и его пророка (Мухаммеда), качественно отличной была буддийская проповедь отказа от существования, обращенная к страждущим массам Центральной и Восточ­ной Азии. Сравним это учение с «волюнтаризмом» христи­анского благовещения, оставленным в наследство гряду­щим поколениям верующих, и программой действий, пред­-{8}писанных Мухаммедом, выразителем божественного пред­начертания. Это сравнение поможет объяснить историче­ские судьбы масс, связанных с буддийским учением, кото­рое ориентирует человека на пассивное восприятие мира и тем самым закрепляет его зависимость от господствую­щих социальных сил.

^ ПРОБЛЕМА ЯЗЫКА

Подобные соображения, имеющие смысл общего ориентира, ни в коем случае не следует вос­принимать в качестве этической и социальной оценки религий. К тому же убедительность их сильно снижается, стоит лишь перейти к рас­смотрению сложной проблемы происхождения трех упомянутых религий.

Будда мог быть или не быть историческим лицом, умершим за несколько лет до рождения Конфуция, дей­ствовавшего между VI и V в. до н. э. Во всяком случае, его биография подвергалась постоянным переделкам в течение первых четырех или пяти столетий после начала буддий­ского движения, прежде чем сформировался более или ме­нее определенный образ Будды и сложились основы новой религии. Мы тем не менее имеем дело с однородной этни­ческой и языковой средой, благодаря чему оказывается достаточно легко выявить исходное ядро приписываемого Будде учения. Даже если язык, на котором говорили Будда и его первые последователи, не был ни санскритом, клас­сическим языком ведической религии, ни пали, на котором составлен наиболее важный канон новой религии, а одним из многих индоевропейских наречий, распространенных в северной части Индостанского полуострова, у подножия Ги­малаев,— магадхи, все-таки мы остаемся в рамках одного общего языкового окружения, которое помогает нам вы­явить за лексическими различиями и диалектными колеба­ниями достаточно ясную совокупность обрядов и мифов и процесс их передачи во времени.

Историческая ценность наиболее древних буддийских текстов часто спорна, а достоверная реконструкция жизни основателя учения из тумана легенд не всегда легко осу­ществима. Но о содержании религиозной терминологии, посредством которой формируется центральное ядро про-{9}поведи Будды, исследователь может судить с определенной уверенностью. Первоначальная форма буддизма, в кото­рой первые поколения последователей его распространяли, не слишком отлична от более поздней и от сохранившей­ся доныне, несмотря на влияния и местные добавления к культу. Будда (причастие прошедшего времени от веди­ческого глагола «бодхати» — «пробуждаться») означает «прозревший», «озаренный», «просветленный (высшим знанием)», «осененный (истиной)» — тот, кому было осо­бое откровение относительно проблемы страдания и смер­ти, кто обрел понимание ее и передал его другим. Таков изначальный смысл термина, таким он остается и сегодня, несмотря на различия богослужебных, молитвенных и ин­ституциональных выражений религиозных чувств четырех или пяти сотен миллионов верующих, которых буддизм насчитывает в обширнейших пространствах Восточной и островной Азии.

С еще большим основанием возможно подобное рас­суждение о Мухаммеде, жизнь которого со всеми ее пре­вратностями через шестьсот лет после начала нашей эры доступна историческому освещению, несмотря на мифоло­гические прикрасы и перелицовки, в которых она переда­ется в Коране (от арабского «кур’ан» — «чтение») — уче­нии о едином национальном боге (аллахе) и абсолютном повиновении всех бедуинских племен, рассеянных и под­чиненных разнообразным формам господства, его воле («ис­лам»), почитаемой как откровение, учении, разработанном и сформулированном, естественно, не богом, а человеком. Язык же, на котором оно сформулировано, в основном идентичен современному языку арабов, с теми лишь изме­нениями, которые происходят в самом языке, а также вызываются постоянными этническими и культурными контактами. Язык Корана стал одним из наиболее дейст­венных факторов, которые способствовали укреплению не только религиозного, но и юридического и государствен­ного единства мусульманского мира на протяжении его истории.

Неизбежная трансформация верующими образа Мухам­меда происходила в рамках единой языковой и этниче­ской реальности. Термины, используемые для обозначения основателя веры и его учения, остались без изменения, хотя время от времени они толкуются в соответствии с про­цессом становления религиозного движения в конкретной исторической ситуации (во всей его сложности и посто­-{10}янном развитии), которое дало основание для расколов и различных ересей.

Что же касается христианства, то в этом отношении мы сталкиваемся с совершенно иным положением, которое можно, пожалуй, назвать парадоксальным.

Поиски исторической основы исходного ядра христи­анского учения сложны и порой неосуществимы на языке наиболее древних текстов, к которым мы вынуждены об­ращаться, чтобы реконструировать учение если не по су­ществу (что вообще представляется в итоге, по большей части бесплодных, изысканий более чем безнадежным предприятием), то по крайней мере в сколько-нибудь удовлетворительной форме, даже если не принимать во внимание изменения в христианском мире в результате постепенного его развития на протяжении двух послед­них тысячелетий.

Трагическая судьба основателя христианства, Иисуса, прозванного Христом, локализована в текстах, отражаю­щих верования и чаяния его первых последователей в Па­лестине. В основе этих верований лежит совокупность ми­фов, с незапамятных времен связанных с библейским от­кровением, обращенным к маленькому народу Израиля: вестью о торжественном «союзе», или Ветхом завете, за­ключенном между племенным божеством Яхве, хранителем судеб нации среди несчастий, которые угрожали незави­симости народа, и избранными приверженцами бога.

^ Ветхий завет
Закон («Тора»): Бытие, Исход, Левит, Числа и дейтерономий (или Второзаконие 1). Эти первые пять свитков составляют Пятикнижие.

Пророки («Невиим») — книги «старших» проро­ков (Иисус Навин, Судей израилевых, Руфь, I и II книги Самуила, I и II книги Царей), «младших» про­роков — (Исайя, Иеремия, Иезекииль) и двенадцати «малых» пророков, собранные в один свиток (Осия, Иоиль, Амос, Авдий, Иона, Михей, Наум, Аввакум (Хабаккук), Софония, Аггей, Захария и Малахия). Священные, или агиографические, писания («Ке-{11}тубим»): Псалмы (Псалтирь), Притчи Соломоно­вы, Иов, Песнь песней, Плач Иеремии, Екклезиаст, Эсфирь, Даниил, I и II книги Эзры (Ездры) и Не­емии, I и II книги Хроник 2.

27 книг, или свитков, составляют каноны (пра­вила, каталог), признанные евреями и сложившиеся в конце I в. до н. э. Другие числом около десяти, не получили признания, так как они были первона­чально составлены на греческом языке (книги Товита (Товиота), Иудифь, Премудрости Соломо­на, пророка Варуха, Послание Иеремии, Молитва Манассии, I и II книги Маккавеев (или Маккавей­ские), затем некоторые части книги Даниила и кни­га Ездры на арамейском языке). Для палестинских евреев критерий «боговдохновенности» состоял в том, что Яхве мог бы говорить только по-еврей­ски. Евреи, жившие в эмиграции, и первые христиа­не отнеслись к этим последним книгам как к «вторич­ному канону», как ко «второзаконным», предназна­ченным войти во второй и более обширный закон. Католики их признают и по сей день; для протестан­тов это «апокрифы», то есть недостоверные, «скры­тые под неистинным именем» сочинения; чтение их, однако, рекомендуется. Сотнями исчислялись «псев­доэпиграфы», небиблейские тексты, которые цирку­лировали под вымышленными именами. Лишь не­многие из них дошли до нас 3.




Мессия Иисус, «помазанник» господен, столь долго­жданный царь пророческой литературы и народной фан­тазии, представлялся основателем, глашатаем этого согла­шения, настоящего двустороннего договора («ты будешь поклоняться мне, я буду твоим защитником»), и сегодня признаваемого действующим в христианском вероучении {12} и в теологических разработках. Таким договором впослед­ствии стал «новый союз», Новый завет.

^ Новый завет
Четыре евангелия (от Матфея, Марка, Луки и Иоан­на), из которых два — от апостолов (Матфея и Иоанна). Первые три именуются «синоптически­ми», поскольку на первый взгляд они обнаружива­ют, если их расположить рядом в три колонки, су­щественные совпадения и сходства (sinopticos, что в переводе с греческого языка означает «охва­тывающий единым взглядом», «общий вид»).

^ Деяния, или, лучше, как в греческом оригинале, Деяния святых апостолов, автором которых сог­ласно традиции должен быть сам евангелист Лука, предполагаемый ученик св. Павла.

Послания, числом двадцать одно: тринадцать, при­писываемых св. Павлу (к римлянам, два — к ко­ринфянам, к галатам, к ефесянам, к филиппийцам, к колоссянам, два к фессалоникийцам, два к Ти­мофею, к Титу и Филимону), семь якобы принад­лежащих различным апостолам (три — Иоанну, два — Петру, одно — Иакову, одно — Иуде, есте­ственно не Искариоту) и Послание к евреям.

Апокалипсис, то есть «откровение последних со­бытий», приписанное Иоанну.

27 книг Нового завета, составленных на греческом языке, были включены между концом II и началом V в. н. э. в канон не без колебаний и противоречий. Существовали, однако, дру­гие бесчисленные тексты (евангелия, деяния, послания и откро­вения), приписанные легендарным фигурам ранней христи­анской истории. Первоначально воспринятые народной верой, они были затем большей частью отвергнуты как «апокрифы», плод воображения, или прямо как еретические писания. Для историка же все они имеют равное документальное значение. Деление текста Нового завета на главы и стихи было введено ради удобства при цитировании только в конце средних веков.
Те немногие письменные документы, в которых гово­рится об Иисусе (то есть четыре евангелия, Деяния апосто­лов, двадцать одно каноническое послание и Апокалип­сис — двадцать семь в целом, как двадцать семь книг в {13} Библии и двадцать семь букв в еврейском алфавите), до нас дошли не на том языке, на котором говорили в те вре­мена и в тех местах, где якобы происходили описанные в библейских текстах события, то есть не на арамейском и даже не на еврейском языке, хотя священнослужители стремились передавать в своей среде «слово божие» без из­менений, даже если оно становилось непонятным. Эти до­кументы составлены на разговорном народном греческом языке униженных и обездоленных масс средиземноморско­го мира — на койне, который был принят в последние два или три столетия до нашей эры (не без изменений и пере­делок) большей частью работников, ремесленников иудей­ского происхождения, евреями, эмигрировавшими из Палестины и рассеянными почти по всем прибрежным го­родам Римской империи и целым зонам Малой Азии, Греции и Египта.

Имя ^ Христос (греческая форма еврейского слова «ма­шиах» — «помазанник», «царь»; мессия — прозвище, а не собственное имя) и такие термины, как апостол (особый посланец, которому поручено приносить в Иерусалим по­жертвования на поддержание храма), пресвитер («старей­шина»; отсюда современное «священник» 1), епископ («наб­людатель»), крещение («очистительное омовение»), агапы («любовь», затем, в переосмыслении, — «братское вкуше­ние пищи»), причащение (выражение благодарности, ри­туальная священная вечеря), апокалипсис («открове­ние») и даже евангелие («весть о каком-либо счастливом событии») и церковь 2, имели неоспоримое религиозное зна-{14}чение для евреев, живших в эмиграции, или диаспоре. Достаточно ограниченный мир диаспоры ограждал рели­гиозные понятия от неправильного употребления или ин­терпретации не в духе иудаизма. Но эта же среда явилась тем каналом, через который только что возникшая ново­заветная проповедь осваивалась людьми совершенно иного происхождения и иной культуры, для которых старая ре­лигиозная терминология значила уже весьма немного. Достаточно вспомнить, что только в двух случаях в еван­гелии транскрибируется по-гречески еврейское слово «мес­сия» (Евангелие от Иоанна, 1:41 и 4:25), и автор чув­ствует себя вынужденным напомнить верующим, которые явно уже не знали, что это слово в переводе означает Христос.

Не исключено, что некоторые тексты, вошедшие в ка­нон Нового завета в течение первых трех веков истории христианства, были первоначально составлены на арамей­ском или непосредственно на еврейском языке. Но от них нам остались только немногие уцелевшие выражения, ко­торые повторяются и сейчас, но уже без знания их преж­него смысла. Например, абба («отец») 3, рабби («господин мой») 4, аллилуйя («хвала богу») 5, аминь («истинно», а не «да будет так», как думают) 6, осанна («даруй нам побе­ду», «спаси нас»), эффата («отворись»), талифá кумú («девица, встань») — слова, сказанные по поводу чудесно­го воскрешения дочери Иаира в Евангелии от Марка (5:41) или воскрешения Серны: «Тавифа! встань!» — чи­таем мы в аналогичном эпизоде воскрешения из мертвых, приписанного Петру в Деяниях апостолов (9:40).

Во всяком случае, типичное значение употребительной в иудейских общинах терминологии в период, предшест-{15}вовавший крушению их национальной независимости в 70 г. н. э. при императоре Тите и затем в 135 г. при им­ператоре Адриане, переходя из центров эмиграции к мас­сам нееврейского происхождения, обращенным в новую веру, было уже иным. Оно соотносилось отныне с други­ми религиозными идеями и другими культовыми приема­ми, несовместимыми с традиционной библейской верой, но непосредственно воспринимавшимися людьми «без исто­рии», которых римское завоевание низвело до положения личной рабской зависимости или полного экономического и социального порабощения и поражения в правах, без­относительно к глубоким внутренним противоречиям и к игре взаимопротивоположных интересов различных форм культа.

^ ПАЛЕСТИНСКИЙ ИУДАИЗМ

И ИУДАИЗМ ДИАСПОРЫ

В начале нашей эры евреи не были единственным народом, который жил в организованных общи­нах за пределами своих территориальных гра­ниц, в основных зонах иммиграции средизем­номорского мира.

У нас есть сведения о диаспоре сирийцев с их звездным культом; о диаспоре персов и народностей Понта и Коммагены с их непобедимым Митрой; об азиат­ской диаспоре носителей культа великого женского боже­ства — «божественной матери» на анатолийском побере­жье; о диаспоре египтян, поклонявшихся Серапису и Иси­де, прославленной Апулеем в «Метаморфозах» (или «Зо­лотом осле»), вездесущей «владычице элементов», «мате­ри природы»; о диаспоре вавилонян, известных своими занятиями астрологией; об африканской диаспоре выход­цев из Нумидии, Мавритании и Карфагенского побережья с их пуническими божествами плодородия и спасения, не говоря уже о диаспоре эллинов, гордившихся своими мно­гообразными философскими и этическими системами.

Все эти группы жили совместно и в дружбе, общаясь в собраниях, на погребальных церемониях, на рынках, в корпорациях, местных органах управления и на скамьях университетов в Афинах, в Коринфе, в Тарсе и Александ­рии Египетской, в Фессалониках и Антиохии, на Родосе, Кипре и в Риме.

Однако евреи с их жестким монотеизмом и ритуаль­{16}ными и культурными особенностями составляли, бесспор­но, более обособленную среду, чем другие народы.

Так, для еврея, жившего в эмиграции, привыкшего с рождения пользоваться греческим языком, термин Христос (отглагольное прилагательное от слова «хрио» — «ума­щать») имел политико-обрядовый смысл («тот, кто фор­мально облечен в результате священного действия изли­ваемого масла самым высоким царским или жреческим достоинством») действия, которое распространялось порой даже на статуи и изображения богов, на священные кам­ни и деревья. Это же понятие стало применяться в хри­стианском религиозном движении, целью которого было установление «нового царства» — всеобщего состояния счастья и благополучия на земле, замысленного несколь­кими древними пророками Израиля и глашатаями нового откровения, презираемыми иудейской аристократией, но тем более высоко почитаемыми и признанными народны­ми массами 1.

В эмиграции прозвание Христос как имя глашатая и открывателя столь желанного мессианского царства не могло не утратить постепенно своего первоначального значения: оно стало толковаться как новое имя божества, сына бога или самого бога, еще до того, как его стали отождествлять с Иисусом. На латинском языке оно и зву­чало не как «помазанник», а как Христос, имя собствен­ное. В Евангелии от Марка, например, выражение «Иисус Христос» встречается только в прологе (1:1) — это некая составная формула, поздняя, отражающая эллинисти­ческую терминологию, а не палестинскую. В остальной части {17} повествования Марк везде говорит Иисус, а не Христос, и уж совсем не Иисус Христос. В то же время автор пос­ланий, приписываемых Павлу из Тарса, преимущественно употребляет имя Христос в манере диаспоры.

Термин «христианин» (от греческого christianos че­рез латинскую форму christianus), в котором греческий корень 1 служит для образования латинского прилагатель­ного (субстантивированного, ставшего существительным.— Прим. ред.), встречается тоже редко, не более трех раз в Новом завете. Он возник не в палестинской среде. Не исключено, что его употребляли в ироническом и уничижи­тельном смысле («помазанные», «напомаженные»), чтобы отличать новообращенных, странных нестриженых лю­дей, напоминающих современных «длинноволосых», от правоверных синагогальных евреев. Деяния апостолов со­общают, что ученики Иисуса в первый раз стали назы­ваться христианами в Антиохии, столице римской провин­ции Сирии, где жила колония эллинизированных евреев, происходивших из Кипра. Это уже второй век. Остава­лось, однако, ждать посланий Игнатия, тоже из Антио­хии, «мученика Поликарпа», апологетов и ересиологов, чтобы подобное прозвание стало общеупотребительным. И очень скоро само звучание имени Христа (Христос, Кристус в латинском произношении) должно было проти­вопоставить его носителям «цезаризма», привилегирован­ным классам, приобщенным к дому Цезарей. О таком проти­вопоставлении Цезаря и Христа сообщают Эпиктет и Ап­пиан; это одно из наиболее достоверных явлений, свиде­тельство о которых мы можем обнаружить и в древней церковной литературе.

Не удивительно поэтому, что первые римские авторы, которые писали о новой религии, от Плиния Младшего до Тацита и Светония, говорят только о Христе, или о Хресте, порой смешивая его с каким-то именем раба или с восточным богом спасения («благодетель», «превосход­нейший»), и никогда об Иисусе. Не удивляет и отсутст­вие какого бы то ни было упоминания о личности Иисуса в исторических сочинениях еврея Иосифа Флавия, пере­шедшего на сторону римских завоевателей в ходе иудей­ской войны 67—73 гг. н. э. Однако не ранее начала II в. н. э. рвение верующих привело к выдумке некоего Иису­са, которая со временем приобрела видимость достоверно-{18}сти, уподобилась своего рода «обману во имя благоче­стия», возникшему из побуждений глубокой иррациональ­ной веры, как это не раз случалось во всех религиях. До­статочно вспомнить знаменитую фальсификацию перепи­ски прокуратора Понтия Пилата с императором Тиберием по поводу суда над Иисусом, его осуждения и смерти, или апокрифическую переписку Сенеки и св. Павла, либо по­слания, которыми обменивались сам Иисус и эдесский царь Абгар V, властитель Осроенского государства. А ес­ли обратиться к менее далеким от нас временам, можно напомнить псевдодарение Константина, которым папы на протяжении всего средневековья аргументировали свою власть над столь большой частью Италии.

^ СТРАНА ЗА ПРЕДЕЛАМИ

РЕАЛЬНОСТИ

Тот факт, что писания, на которые опираются доказательства достоверности проповеди, крест­ной муки и смерти Христа, были составлены — или в некоторых редких случаях переведены — за пределами Палестины и к тому же значитель­но позже описываемых в них событий, что тек­сты эти сотканы из анахронизмов, несоответствий и про­тиворечий, следует, в частности, из слабого и смутного представления их авторов о географии, политическом и религиозном облике тех мест, о которых они пишут, и о ритуальных и культурных традициях иудейского народа.

Палестина, которую они описывают, это страна абсо­лютно нереальная.

Евангелисты именуют «морем» Геннисаретское озеро (на еврейском языке Киннерет или Киннарот), имеющее всего 11 км в ширину и 20 км в длину. Они говорят о Ти­вериаде (имя этого города, впрочем, не встречается нигде, кроме одного спорного места в Евангелии от Иоанна, 6:23) так, точно речь идет о некоем важном городском центре, недавно сооруженном и возведенном в ранг сто­лицы Галилеи не ранее 61 г. н. э. И чтобы вернуть Иису­са из Тира к Геннисаретскому озеру, они заставляют его пройти через Сидон, который расположен в 35 км к севе­ру, вынуждая обойти озеро «среди земли Декаполиса», то есть пройти через десять городов Трансиордании, кото­рые образовали союз со Скитополем в Самарии, находив­шейся в прямой зависимости от Рима, по территории,{19} лежащей абсолютно вне района, о котором идет речь в свя­зи с Иисусом.

Описание многих населенных центров этой условной, скорее символичной, нежели реальной, страны порождает серьезные топографические проблемы, начать хотя бы с названия города Назарета, который не упоминается ни одним иудейским автором ранее IX в. н. э. — ни разу в Ветхом завете, ни у Иосифа Флавия, который между тем перечисляет почти все наиболее важные местности земли, откуда он был родом. Весьма похоже, что Назарет как ро­дина Иисуса был «изобретен» на основе ложной этимоло­гии слова «назареянин» (или «назорей»), которое означа­ло попросту некую местную секту «чистых» и аскетов.

Указания евангелий на гору, где происходило распя­тие на кресте и был погребен Иисус (на арамейском диалекте Голгофа, или «череп», — «маковка», на латинском языке calvarium [кальвариум] от слова calvus [каль­вус] — «лысый») 1, неясны и противоречивы. «Точное» мес­то казни, впрочем, было «открыто» только при Констан­тине, не ранее 326 г., при обстоятельствах, которые вызы­вают много сомнений, поскольку местность эта была посвящена Венере и ее стремились христианизировать, уверяя, что там находилась могила Христа.

О растительности и животном мире Палестины в ново­заветных текстах сообщаются столь общие сведения, что их можно отнести к какой угодно другой стране Среди­земноморья.

Упоминаются фиги, оливки, виноградная лоза, однако не называются такие типичные растения этого района, как кедр или финиковая пальма, а в одном известном изре­чении о горчичном зернышке, о кустарнике, который до­стигает максимум метровой высоты, говорится как о на­стоящем дереве с немыслимым сплетением ветвей. Живот­ные те же, что встречаются в Малой Азии, в Италии или Северной Африке: волк, гадюка, ворон, свинья, коза, домашний осел, саранча. Но синоптические евангелия про­стодушно сообщают, что в стране Гергесинской (Матфей, 8:28—34) или Гадаринской (Марк, 5:1—19, или Лука, {20} 8:26) 2, именно там, где свинья была животным в высшей мере нечистым, можно было встретить двухтысячное ста­до их, которое опрометью бросилось в воды озера 3.В дей­ствительности существовал эллинистический обряд очи­щения, но в эмиграции, в Элевсине; он состоял в том, что в море бросали свиней, «отягченных» всеми грехами об­щины, — это был языческий эквивалент иудейского «коз­ла отпущения» и христианского «агнца божия», который нес на себе все «грехи мира».

Голубка, которая опускается на Иисуса как «дух бо­жий» в момент крещения, была священным животным самаритян, ненавистного и презираемого правоверными евреями племени, к членам которого относились как к чу­жестранцам и еретикам. Но в эмиграции, в Сирии и гре­ко-римском мире, ей приписывали божественные атрибу­ты как символу Астарты и Афродиты-Венеры. Еванге­листы верили, что в ночь казни на кресте петух дважды пропел в Иерусалиме. Однако Талмуд, сборник коммен­тариев к Библии и толкований иудейских этико-юридиче­ских норм, составленный немногим позднее апостоличе­ской эры, сообщает нам, что в священном городе не су­ществовало петухов. Известный эпизод превращения во­ды в вино по случаю не менее известного бракосочетания в Кане Галилейской (упоминаемого только в Евангелии от Иоанна) — первое чудо Иисуса (2:1—11) — в действи­тельности соотносится с обрядом очищения в ходе «свя­щенных бракосочетаний» культа Диониса, который ради наилучшего празднования этой иерогамии наделил менад властью обращать воду в вино в день открытия сосудов, каменных кувшинов, обычно применявшихся евреями для омовений.

Подобные примеры можно было бы умножить. В евангелиях Иудея — страна, где никогда не бывает дождей и холодов и где зимой пастухи проводят ночи на открытом воздухе. В Галилее крестьяне и сами ученики Иисуса одеваются в греческие одежды: биматион, хитон {21} и хламиду, а не в те, что характерны для людей этой ме­стности. Апостолы носят большей частью греческие име­на: Филипп, Андрей, Фаддей (эквивалент Тевда или Досифея), оба Симона, но это иное имя, чем Симеон в Евангелии от Луки (2:25), и Иоанн — имя, которое не могло происходить от еврейского «ионах», («голубка»), даже если подобное созвучие способствовало возникнове­нию легенды о нисшествии божественного «духа» Яхве, вызванного Иоанном Крестителем. Матфей, прозванный также Леви, Варфоломей (сын Птолемея по-арамейски), Фома (грецизированная форма слова toma — «близнец», неизвестно, впрочем, чей) и два Иуды — Искариот и дру­гой, названный в некоторых местах Библии вместо Фад­дея, — это, несомненно, семитские имена. Напротив, Иаков (от Иакуб), по-гречески Иакобос, может быть смешан с Иаккос, одним из мистических имен Диониса, — «громо­гласный», тот, кто кричит. Может быть, отсюда его проз­вище, распространенное также на его брата Иоанна, — Воанергес, которое переводится в Евангелии от Марка (3:17) с арамейского как «сыны Громовы», но которое в действительности означало по-гречески «могучий глас».

В области собственно религиозных понятий идея пить кровь и вкушать плоть Христа в момент тайной вечери в память о его самопожертвовании могла возникнуть толь­ко в нееврейской среде, поскольку иудаистский закон стро­го запрещает употреблять в пищу кровь (Бытие, 9:4—5; Левит, 3 : 17, 17 : 10). Подобное табу признается также в Деяниях апостолов в числе иных установлений так на­зываемого «закона Моисеева» (15:20) и соблюдается иудаистами по сей день. Если бы кто-нибудь сказал в Палестине: «Пейте, вот вам моя кровь», его бы тут же забросали камнями. Не так обстояло дело в эмиграции, где подобный обряд был обычен во многих мистических культах. В египетском обряде культа Исиды жрец, благо­словляя чашу, произносил ритуальную фразу: «Ты есть чаша вина, но не вина, а лона Осирисова». Точно так же и вкушение плоти бога, то есть самого всевышнего, было чем-то немыслимым для еврея. Однако восточные божест­ва Аттис и Митра перед смертью установили во время собрания, напоминающего тайную вечерю, обряд причаще­ния хлебом, который символизировал употребление в пищу их тел.

Невозможен на земле Иудеи известный эпизод с моне­той, которую Иисус заставил подать себе в Иерусалиме, {22} чтобы подтвердить законность денежного оброка кесарю, то есть золотого или серебряного динария — медная мо­нета появилась лишь много позже — с изображением импе­ратора. Учитывая отвращение евреев к изображению че­ловека, пусть даже просто на монете (древнее табу, прису­щее также арабским народностям), римляне в качестве уступки разрешили им чеканку бронзовых монет без вся­ких изображений человека. В диаспоре динарий кесаря был бы естественной вещью; в Иерусалиме же он вызвал бы инциденты и протесты. Фарисеи наказали бы Иисуса на месте преступления не столько из-за уплаты «подати», сколько из-за этого святотатственного обхождения с нечи­стой, неприкасаемой монетой. Возможно, впрочем, что весь этот рассказ соотносится с полемикой, возникшей между евреями, жившими в эмиграции во времена Домициана, в конце I в., вслед за приказом, изданным после разруше