Реферат: Потсдам: финал и новое начало

Россия и Германия в годы войны и мира (1941 - 1995 гг.). М.: Изд-во "Гея", 1995. С.395-447. Потсдам: финал и новое начало
Когда Сталин 15 июля 1945 г. мчался специальным курьерским поездом в Потсдам на последнюю конференцию союзников по только что закончившейся войне, он уже знал: сотрудничеству с Англией и США приходит конец. То же самое относительно Сталина понимали прибывшие на конференцию Черчилль и Трумэн. В Потсдаме все, конечно, окончилось хорошо: договорились о послевоенном устройстве мира в духе согласия. Но это были последние добрые слова. Что стояло за ними? Громадные советские армии — в центре Европы. Уже в дни конференции США взорвали атомную бомбу и через четыре дня после Потсдама сбросили ее на Хиросиму, возвестив миру о своем новом могуществе. В Москве также мыслили категориями победителей. Молотов: «Нам надо было закрепить то, что завоевано... Везде наводить порядок. Прижимать капиталистические порядки» [1]. Сталин: «Первая мировая война вырвала одну страну из капиталистического рабства. Вторая мировая война создала социалистическую систему, а третья навсегда покончит с империализмом» [2]. К третьей — следовало начинать готовиться уже сейчас.
^ О сущности холодной войны
Ныне, спустя много лет, становится очевидным, что холодная война вместе с второй мировой войной была грандиозной эпохой перехода мира в новое качество: от индустриального общества в постиндустриально-информационное. Первое характеризовалось непрестанной борьбой всех со всеми на основе идущих из прошлого политических теорий. Второе — движением ко все большему единению мира. Этот переход, охвативший середину и вторую половину XX столетия, Наполнен невиданным доселе противоборством. Тоталитарные режимы не были готовы к переходу в новое сообщество, ибо сознавали, что оно подорвет основы их власти: у нацизма — расовую доктрину, у сталинизма — доктрины классовой борьбы и мировой пролетарской революции. (с.395)

Но государственные структуры, основанные на отживающей философии не могли долго противостоять новому. Нацизм рухнул в развязанной им второй мировой войне. Сталинизм не мог выдержать соревнования с постиндустриальным сообществом в войне холодной, что определило ее исход.

Решающим этапом, когда Запад, входящий в информационное сообщество, сделал рывок вперед, был комплекс событий конца 40-х — 60-х гг. — план Маршалла, интеграция Западной Европы с США и создание коллективной обороны складывающегося нового западного общества.

Забегая несколько вперед, скажем, что Сталин, отказываясь от плана Маршалла и связанных с ним реформ, отгораживаясь от Запада «железным занавесом», интуитивно понял, что кибернетика и генетика, эти новейшие достижения науки, составившие основу информационного сообщества, подрывают самые глубокие принципы его системы и власти, означают крах его философии, основанной на классовой борьбе и победе над капитализмом.

Поэтому, отгораживаясь от нового, он развернул борьбу против кибернетики как «буржуазной лженауки», против генетики и всех ее носителей, против плана Маршалла, способного открыть двери для проникновения с Запада опасных для догматического коммунизма идей постиндустриального общества. А эти «удары внутри» усиливали холодную войну вовне.

Здесь — решающий поворот послевоенной истории, главные корни холодной войны как борьбы за переход мира в новое качество. Но об этом — речь впереди.
^ Как и когда началась холодная война?
Началом холодной войны, которая охватывает почти всю вторую половину XX столетия, вряд ли верно по традиции считать известную речь Черчилля в Фултоне либо споры на Потсдамской конференции или даже атомную бомбардировку Хиросимы. Все началось значительно раньше, если рассматривать события в широком плане. По большому счету истоки холодной войны — в кризисе первых десятилетий века, когда в 1917 г. была заявлена политика мировой пролетарской революции, империализм определен как «паразитический и загнивающий». И когда в то же время Запад отверг коммунизм, объявил ему войну, намереваясь, по словам Черчилля, «задушить его в колыбели». Антигитлеровская коалиция времен второй мировой войны не могла не быть лишь временной паузой, вынужденным сближением тоталитаризма и демократии для уничтожения врага, непосредственно грозящего (с.396) обоим. Она с неизбежностью стала распадаться, как только обозначилось, что задача близка к выполнению, и проявилось это намного раньше 1945 г.

Затем открылся второй этап холодной воины, собственно и получивший это название и ставший невиданной формой противостояния, изменившего и потрясшего мир.

Сталин был убежден, что победа во второй мировой войне создаст условия для расширения позиций коммунизма в Европе и мире на основе повсеместного роста национально-освободительного антиимпериалистического революционного движения, что начался «новый этап общего кризиса капитализма», что неотвратимо развиваются процессы, предсказанные марксистско-ленинским учением, и что настало время использовать их.

Но, с другой стороны, он не меньше, а быть может, еще больше, чем в тридцатые годы, боялся за безопасность страны и внутреннюю прочность тоталитарной системы, потому что война заставила несколько разжать ее тиски, дать определенный простор инициативам людей, росткам либеральных настроений, надеждам на отказ от репрессивной внутренней политики 30-х гг.. на большие свободы, на изменения в колхозной системе, в правах людей.

Наконец, Сталин и его окружение видели, что союзнические отношения с западными державами времен коалиции могли способствовать проникновению с Запада неприемлемой буржуазной идеологии, либерализма, идей, способных подорвать все здание созданной им тоталитарной системы. Поэтому следовало изменить отношения с Западом, решительно отдалиться от его воздействия и подавить нарождавшийся внутренний либерализм, что и стало осуществляться особенно с 1948 г. как внутри, так и в странах, где стояла Красная Армия и насаждался новый общественный строй.

Эти восточноевропейские страны могли рассматриваться как оборонительный пояс безопасности впереди западных границ от возможной будущей агрессии из Европы, наподобие того, который создавался по пакту Молотова — Риббентропа. Фантом повторения 1941 г., как и давний опыт «санитарного кордона», видимо, надолго остался в сознании Сталина. И вместе с тем это мог быть исходный плацдарм для воздействия на Западную Европу в будущей войне с империализмом, в неизбежности которой Сталин не сомневался.

В свою очередь, и на Западе с окончанием мировой войны правящая элита все меньше собиралась продолжать союзнические отношения с СССР. Его в огромной степени усилившийся авторитет в мире, включая Европу. Азию и Америку, внушал такие же опасения, как и рост и (с.397) повсеместное развитие левых, прокоммунистических сил; как и распад колониальной структуры и образование множества новых государств из которых отнюдь не все оказывались лояльными западным ценностям. Активность коммунистов во Франции, Италии, других странах, в американских профсоюзах, широкие симпатии населения США к СССР, особенно среди интеллигенции, следовало пресечь. Вместе с тем западная элита стала считать неприемлемым военное присутствие СССР в Европе в тех формах, которые оно принимало как гарантию силового перенесения тоталитарного режима в восточноевропейские страны. Установление социалистических режимов сталинского образца в Восточной Европе, требования Сталина к Турции (проливы, Каре, Ардаган), к Северному Ирану, усиление коммунистических движений в Греции, в ряде стран Азии и, наконец, позже, победа коммунистов в Китае и образование КНР — все это полностью меняло баланс мировых сил, что Запад счел для себя абсолютно неприемлемым.

Исторические сдвиги такого размаха развивались под сенью американской атомной бомбы и стимулируемой ею агрессивно-угрожающей риторики, когда наиболее горячие головы там и тут вместо вопроса будет или нет новая война, ставили вопрос: «когда она начнется»? Чаще всего назывался год 1952-й.
^ Идеи и мифы
Идеология, питавшая новую фазу холодной войны, в ее начале по главной своей сути мало чем отличалась от всего предыдущего. В иных исторических условиях это была устаревшая фразеология, напоминавшая довоенные годы, хотя слова и темы приспосабливались к иной эре. Черчилль во время второй мировой войны говорил, что «пошел на союз с чертом против дьявола». В 1942 г., т.е. в разгар Сталинградской битвы, видный аналитик США Джон Спикмэн писал президенту: «Было бы невыносимым для США, если бы трансатлантический и транстихоокеанский районы оказались бы в руках столь же сильной державы, как США... Коалиция России и Китая была бы для США столь же опасна, как и угроза сверхмощной России [3]. Уже с 1944 г. возникали противоречия из-за будущего Польши, а затем — Восточной Европы в целом.

По логике и психологии военного времени, перешедшей в мирное, главным аргументом сторон была военная сила.

Военный министр США Стимсон писал госсекретарю Стеттиниусу перед Ялтинской конференцией 1945 г.: «США должны обладать (с.398) абсолютной мощью, укреплять ее и управлять ею» [4]. Посол в СССР Гарриман заявлял Трумэну 20 апреля 1945 г.: «Европа стоит перед нашествием варваров» [5].

Идея «абсолютной мощи», способной принести безоговорочную победу, становилась одним из главных мифов начальной стадии нового этапа холодной войны. «По истечении двух часов практически вся Россия должна будет превратиться в дымящиеся, зараженные радиоактивными осадками руины», — писал Вильям Мур, один из «ядерных планировщиков», об ожидаемых результатах будущей войны. Дипломатия сторон отныне опирается на военную силу. Все боятся новой войны, но пугают ею друг друга, ведя одновременно жесткую полемику в ООН, в Совете министров иностранных дел, на Парижской мирной конференции.

Опасаясь, что ослабление и распад Британской империи усилят позиции Сталина на Балканах, в Греции, Турции, в Азии, США объявляют новую внешнеполитическую концепцию (доктрина Трумэна), означавшую окончательный переход к глобальной политике «устрашения» и похороны идей изоляционизма. Постепенно цепь американских военных баз охватывает Советский Союз, на что Сталин отвечает усилением военных приготовлений. Мир вступает в послевоенную эпоху гонки вооружений, охватившую многие десятилетия и глубоко изменившую его.

С другой стороны, мысль о неотвратимости мировой революции, казалось бы угасшая во время второй мировой войны при совместных с буржуазией действиях против фашизма и роспуске Коминтерна, возрождается.

Сталин выступает глашатаем нового мирового статуса СССР, державы-победительницы с глобальными интересами, идеологически и политически противоположными американским, с преувеличенным ощущением военного величия.

Столкновение нарастало. Но с разными возможностями и перспективами. Мало затронутая войной мощная Америка и разоренный Советский Союз. Демократия и тоталитаризм. Вступление в борьбу при таких условиях предопределяло ее будущий весьма отдаленный исход. А пока Молотов в Сан-Франциско при создании ООН говорит об угрозе новой империалистической агрессии. Журнал «Большевик» возвращается к теме необходимости «борьбы против капиталистического рабства». Сталин в предвыборной речи 9 февраля 1946 г. заявляет о неминуемости войны с Западом, поэтому нечего и думать о переводе экономики на мирный путь. На Западе эта речь сразу же названа объявлением третьей мировой войны. (с.399)

В ответ Черчилль выступает со своей знаменитой речью в Фултоне 5 марта 1946 г., в которой заявляет о «железном занавесе, опустившемся над Европой».

Тогда Сталин в интервью «Правде» от 13 апреля объявляет вчерашнего союзника Черчилля «поджигателем войны, расистом и новым Гитлером». Американские военные корабли входят в Средиземное море. Госсекретарь Бирнс 18 октября заявляет о растущей напряженности между США и СССР. Дж. Кеннан летом 1947 г. выдвигает идею «сдерживания» СССР. Госсекретарь Дж. Даллес тогда же объявляет стратегию «устрашения» и выдвигает требование освобождения народов Восточной Европы. Известный российский публицист Д. Заславский пишет: США «развернули дикий поход против демократии, возглавляемый оголтелыми реакционерами, поджигателями войны». Западные союзники сокращают войска в Европе к 1945 г. с 5 млн. до 880 тыс. человек. Советский Союз оставляет армию значительно большей численности [6].
^ Сталин и план Маршалла
Когда в 1947 г. в холодную и голодную западноевропейскую зиму заместитель госсекретаря США Ачесон выдвинул мысль о срочной американской помощи Западной Европе, «чего требует наша национальная безопасность», в Москве поняли, что речь пойдет о широкой европейской интеграции, ориентированной на США, но не на Советский Союз. А когда 5 июня Д. Маршалл, госсекретарь, выступил в Гарварде со ставшей затем знаменитой речью насчет восстановления европейской экономики и включения Западной Германии в Западный блок, у Сталина не могло оставаться сомнений, в каком русле пойдут дела.

Сейчас, много лет спустя, становится особенно очевидным, что Сталин интуитивно понял: план Маршалла — не просто многомиллиардная помощь Европе, но гораздо большее. Он открывал Европе путь в постиндустриальное информационное общество, на который США становились уже в период войны. А если дать этим идеям и связанным с ними реформам распространиться дальше на Восток, это разрушило бы весь фундамент тоталитарного социализма с его философией классовой борьбы и мировой революции. Ибо следовало бы признать, что новейшая наука, а не классовая борьба — движущая сила истории, а гегемон — не рабочий класс, но интеллигенция с ее компьютерами и новейшей технологией, вытесняющими «эксплуатируемых и угнетенных» буржуазией. (с.400)

И. Сталин отказывается от участия в плане Маршалла, хотя и был приглашен в него вступить. Он заставляет отказаться и подвластные ему страны Восточной Европы. В противовес создавался Совет Экономической Взаимопомощи (СЭВ).

План Маршалла и отказ СССР от вступления в него стал поворотным пунктом в европейском развитии. Раскол Европы и мира усилился, «железный занавес» становился непроницаемым, начали формироваться военные блоки. И главное: социалистические страны стали все быстрее отставать в экономическом и технологическом развитии от Запада, что вело к пагубным последствиям. В то время как Западная Европа, особенно ФРГ, усиленно проводила реформы, руководство СССР занялось наряду с восстановлением страны и наращиванием военной силы борьбой против интеллигенции, «космополитизма», кибернетики и генетики. Жданов возглавил кампанию против «преклонения перед Западом». Путь назад был открыт.
^ Германская проблема в политической стратегии СССР
Проблема отношений с Германией была одной из центральных на протяжении всей жизни Сталина и затем была воспринята его преемниками.

В германском европейском центре, по их представлениям, находился узел европейской истории XX века. От развития Германии в огромной степени зависело будущее Европы, как с классовой, так и с имперско-политической точек зрения. Одним словом, Германия рассматривалась как некое поле судьбы.

Прежде всего, Германия — родина научного коммунизма, коммунистического манифеста, основоположников. Оттуда все пошло и туда все вернется. Сотрудничество лидеров коммунизма с Германией, ее генштабом началось еще в первую мировую войну. Затем важнейшими этапами стали Брестский мир и Рапалло. Кроме того:

— в Германии самый передовой и самый организованный рабочий класс, носитель и гарант будущей мировой пролетарской революции, способный зажечь ее пожар;

— здесь самая крепкая и высокоидейная (после советской) коммунистическая партия, способная при помощи советской компартии, когда сложатся условия, способствовать международной пролетарской революции;

— именно на германской основе действовал Коминтерн. С другой стороны, Сталин высоко ценил испытанное в 20-е гг. после Раппало экономическое, военное и техническое сотрудничество с Германией, (с.401) оказавшее немалую помощь в социалистическом строительстве, развитии науки и техники, в военном строительстве и т.д. («учись у немца» — завещал Ленин).

Но та же Германия, ставшая затем, по представлениям Сталина, «ударным кулаком мирового империализма», превратившаяся в фашистского монстра, сделала попытку завоевать Советский Союз и нанесла ему громадный ущерб. Но и сама рухнула и оказалась расколотой по вине нацистов, начавших войну.

Это переплетение разных оценок делало в глазах Сталина и его преемников германскую проблему одной из самых главных и сложных проблем мировой послевоенной политики. Следовало использовать победу для возрождения марксистских, революционных традиций в Германии. «Вся Германия должна быть нашей, т.е. советской, коммунистической» [7], — говорил Сталин Джиласу в 1946 г. Это надолго оставалось политической традицией советских лидеров, превратившейся затем из убеждения в риторику.

После того как две части расколотой Германии вошли во вновь образованные, жестко противостоящие друг другу военные союзы — НАТО и Варшавский Договор, ГДР и ФРГ стали ядром соперничества тоталитаризма и демократии. Для Сталина закрепление в Восточной Германии и ее преобразование по собственному образцу позволяло выковать ось социалистического лагеря, который он считал главным итогом второй мировой войны; создать мощный бастион перед западными границами и протягивать линии влияния дальше в Европу.

Для западных держав, как считали в Кремле, ФРГ становилась центром воссоздания европейского капитализма, стратегическим стержнем НАТО, плацдармом американского присутствия в Европе. Забегая вперед, скажем, что отношения Москвы с ГДР прошли затем несколько этапов. Главные из них: 1) Внедрение в Восточную Германию сталинских порядков и создание в октябре 1949 г. «первого германского государства рабочих и крестьян». 2) Призыв «Пражского совещания соцстран» (1950 г.) к единству Германии («немцы за один стол»), создание армии ГДР и «строительство основ социализма» как «давнего идеала германского рабочего движения» с братской помощью СССР. А затем — испытанная борьба против «обострения классовой борьбы в городе и деревне». И, наконец, после смерти Сталина — «принятие нового курса». 3) Включение ГДР в Варшавский Договор и «крупные демократические преобразования» [8] в ней. Всеобщее признание ГДР как фактора европейской политики и ее растущее воздействие на политический курс и на «идеологическую чистоту» СССР. 4) Растущий (с.402) кризис общественного строя ГДР вплоть до «берлинской стены» (1961 г.). 5) Углубление кризиса, распад, «новое мышление» Горбачева, развал «стены», объединение Германии и конец существования ГДР. Эта сорокалетняя история отношений СССР и ГДР — пример усилий искусственно задержать неодолимую динамику движения нации в постиндустриальное мировое сообщество на основе ложных представлений о нем.

Иронией звучат ныне слова Хрущева, сказанные в 1960 г. на 70-летии В. Ульбрихта: «Мы выражаем твердую уверенность, что будет создано единое германское государство на социалистической основе под красным знаменем. Другой единой Германии быть не может!» Но вернемся назад.
^ Кризис 1948 г.
Сразу же после войны возникла проблема Западного Берлина. Для советского руководства «четырехстороннее» военное присутствие в центре «восточной зоны», а потом суверенного социалистического государства ГДР становилось нетерпимым. В Москве и Восточном Берлине постепенно зрели замыслы изменения его статуса. Первый и, вероятно, самый тяжкий удар этим планам нанесли реформы Аденауэра — Эрхарда, проведенные в Западной Германии. Возможно, планы Сталина имели бы успех, если бы он сумел создать мощную экономику. Но наша экономика была военной, малопригодной для мирных условий. Ее принудительное внедрение в Восточную Европу, в частности в ГДР, быстро сделало эти страны неконкурентноспособными с Западной Европой.

Успех рыночных преобразований на Западе и замораживание тоталитарной экономики на Востоке оказался наилучшей агитацией для большинства немцев в пользу западной модели и неприятия восточной. Собственно, здесь и крылись причины раскола континента, дополненного политической и военной конфронтацией.

В западногерманских экономических реформах, наряду с планом Маршалла, был скрыт, вероятно, первый проигрыш Сталина в холодной войне.

Компенсацию он стал искать, с одной стороны, в наращивании военной силы и ускорении создания атомной бомбы, дабы сравняться с Америкой и дать ей достойный ответ на другом поле сражения — не экономическом. «Ответ» был дан в Берлине, а потом в Корее. Так возник берлинский кризис 1948 г. — первый крупный кризис между Востоком и Западом после второй мировой войны. (с.403)

В январе 1948 г., накануне берлинского кризиса, Сталин в беседе с болгарскими и югославскими коммунистами говорил: «Запад из Западной Германии сделает свое, а мы из Восточной Германии свое государство!» [9]. По его мнению, в 1948 г. весь Берлин должен стать «частью советской зоны оккупации». В этом духе он и действовал. Но западные державы хотели доказать, что не намерены отступать в условиях столь впечатляющих успехов левых сил в Европе и Азии. И когда 18 июня маршал Соколовский объявляет о блокаде Западного Берлина «для зашиты интересов населения и экономики советской зоны и предотвращения дезорганизации денежного оборота», в ответ западные державы 27 сентября обвиняют Советский Союз в стремлении «добиться абсолютной власти над экономической, политической и социальной жизнью населения Берлина и таким образом аннексировать Берлин в советскую зону».

Вскоре после объявления западными державами намерения создать западногерманское государство советская администрация прерывает движение по автостраде и железным дорогам, ведущим в Берлин из трех западных зон.

Начинается советская наземная и воздушная блокада Западного Берлина, длившаяся затем 343 дня и составившая особую главу истории холодной войны. Западный Берлин выстоял, питаемый американским «воздушным мостом». А Сталин затем вынужден был снять блокаду, потерпев очередную неудачу в холодной войне.

Исход берлинского кризиса, усиление раскола с Западом после отказа участвовать в плане Маршалла стали одной из главных причин ужесточения сталинской внутренней политики. С 1948 г. нарастают репрессии в СССР и странах Восточной Европы в качестве превентивных мер против внутреннего недовольства и либерализма, для укрепления системы. А это, в свою очередь, обостряет холодную войну.
^ Усиление раскола
Еще в сентябре 1947 г. Сталин создает Коминформ. Британский министр иностранных дел Бевин представляет план Западного Союза сроком на 50 лет против возможных попыток агрессии. Предложение Бевина еще дискутировалось, когда в феврале 1948 г. произошел переворот в Чехословакии, в результате которого вся власть оказалась в руках компартии. Это подтолкнуло западных союзников к осуществлению мер по совместной обороне в рамках нового военно-политического союза. Блокада Берлина ускорила их. 4 апреля 1949 г. в Вашингтоне подписан Североатлантический договор. (c.404)

Сталинское руководство незамедлительно и резко осудило договор как агрессивный. В заявлении МИД СССР от 29 января 1949 г. говорилось: цели создаваемого блока «тесно увязаны с планами насильственного установления мирового англо-американского господства». Но был готов и более внушительный ответ: собственная атомная бомба.
^ Физики, Система и атомная бомба
Взрыв первого американского атомного устройства, как известно, был произведен еще накануне открытия Потсдамской конференции, 16 июля 1945 г. Когда Сталина уведомили тут же в Потсдаме о взрыве, он не выразил ни удивления, ни эмоций. Работы по созданию собственной бомбы велись уже давно.

В США явно недооценивали возможности Советского Союза в этом отношении. Генерал Гровс, ответственный за атомный проект США, докладывал специальной комиссии Конгресса: «Для того, чтобы нас догнать, Советам потребуется в лучшем случае пятнадцать лет». Менее оптимистичен был физик Оппенгеймер, создатель бомбы: «Они преодолеют отставание за четыре года».

Сталин после возвращения в Москву вызвал руководителя т.н. «Уранового проекта» И.В. Курчатова и упрекнул его в медлительности и скромности. «Для ускорения работ надо требовать гораздо больше специалистов и материалов», — сказал вождь.

Курчатов ответил: «Сколько людей погибло, сколько разрушено. Страна сидит на голодном пайке, всего не хватает!» Сталин раздраженно: «Дитя не плачет — мать не разумеет, что ему нужно. Просите все что угодно, отказа не будет». Работы с урановой рудой велись в СССР еще с 20-х гг. Уже в 1933 г. состоялась первая всесоюзная конференция по атомному ядру. Накануне войны исследования, начатые еще академиком А.Ф. Иоффе в 1932 г., продвинулись уже достаточно далеко. Я. Б. Зельдович и Ю. Б. Харитон в 1940 г. доказали возможность цепной реакции деления Урана. В начале войны Г.Н. Флеров предлагает Сталину и Курчатову начать работу над бомбой. Создается специальная лаборатория. Научным руководителем «Уранового проекта» назначается Курчатов. Однако общее руководство всеми работами по добыче урановой руды и созданию бомбы Сталин поручил Берии, всемогущему руководителю госбезопасности, который мог распоряжаться всем чем угодно, включая труд и жизнь миллионов заключенных концлагерей. На безлюдной (с.405) окраине Москвы создана «Лаборатория № 2» — колыбель будущей атомной промышленности.

Сразу после войны Берия организовал вывоз из оккупированной зоны Германии ряда видных немецких ученых-атомщиков во главе с нобелевским лауреатом Густавом Герцем. Под Сухуми на живописном берегу Черного моря быстро возводится наглухо закрытый комфортабельный научный центр т.н. «Сухумского проекта». Немцы и привезенные сюда из Москвы и Ленинграда молодые российские ученые приступили к делу под бдительным взглядом бериевской охраны. Конечно, роль немецких ученых, как и секретов, добытых в США супругами Розенберг, и информация от немецкого физика Клауса Фукса, были значительны. Но основы были заложены раньше советскими учеными. Они работали в ядерном центре «Арзамас-16», научным руководителем которого стал крупнейший ученый Юлий Харитон, про которого говорили: «Удивительный человек, единственный недостаток которого —отсутствие недостатков». И. Курчатова, Ю. Харитона и Я. Зельдовича вскоре назвали «Отцами А-бомбы».

В то же время Сталин создает специальное управление при Совете министров под руководством министра боеприпасов Б.Л. Ванникова, которому подчиняет все учреждения, занятые «Урановым проектом». И переподчиняет это министерство тому же Берии, ставшему теперь ко всему прочему еще и председателем Специального комитета при Государственном комитете обороны СССР. Этот Специальный комитет получает колоссальную власть, полную самостоятельность, безграничные права над жизнью миллионов людей и в использовании материальных средств. Все брошено для укрепления сталинской диктатуры и мирового влияния в противостоянии империализму. Эта громадная концентрация сил вскоре дала эффект.

В 1946 г. на одном из военных заводов под научным руководством Ю.Б. Харитона в режиме строжайшей секретности начато конструирование атомной бомбы. В декабре того же года Курчатов пускает в ход первый в Европе ядерный реактор. Работы идут широким фронтом. Берия неутомим. Он разъезжает в специальном поезде по секретным военным заводам, участвует в закладке новых, гонит тысячи и тысячи новых лагерных заключенных на урановые рудники. Он распекает, угрожает, пополняет ряды узников ГУЛАГа, добывая таким образом новую и новую рабочую силу. И намекает физикам: «если птичка не вылетит», их ждут тюремные нары. Однажды летом 1949 г. Сталин вызвал в Кремль Курчатова для доклада. (с.406) Здесь же сидел Берия. Курчатов положил перед Сталиным отчет о ходе работ. Сталин, не глядя, бросил его на стол и зло сказал: «Мне не бумажки нужны! Мне бомба нужна!»

И вот настал давно назначенный день 29 августа 1949 г. На Семипалатинском полигоне сутки никто не спал. Все готовились. Берия метался между объектами, в возбуждении наблюдая сборку. Он проводил «изделие» до лифта, подъема на стальную вышку.

Начался отсчет времени. Напряжение достигло предела. И вот ровно в 7 утра раздался взрыв. Курчатов выскочил из укрытия наружу с криком: «Она, она!» Его вернули обратно.

Берия расцеловал его и Харитона, руководивших испытанием. «Было бы большим несчастьем, если бы не вышло!» — сказал он. И бросился к телефону звонить Сталину. Трубку берет его секретарь Поскребышев:

— Товарищ Сталин ушел спать.

— Очень важно, все равно позовите его! — Сталин берет трубку. — Чего тебе?

— Товарищ Сталин, все успешно, взрыв такой же, как у американцев!

— Я уже знаю, — буркнул Сталин и бросил трубку.

Берия взбешен: кто осмелился опередить его в докладе вождю? Он накинулся с кулаками на дежурного генерала. Но тот не виноват: у Сталина везде свои осведомители.

Всех участников следовало наградить. Курчатов озабочен: кого каким орденом награждать? С этой заботой он идет к Берии. Тот вынимает из письменного стола списки всех участников работ над «Урановым проектом». Против каждой фамилии проставлена мера наказания на случай неудачи — от длительных сроков заключения в лагерях до расстрела.

И Берия сказал со смехом: «Так вот по этим спискам мы никого не пропустим и одновременно легко и оперативно определим меру вознаграждения каждому!» Так появилась в мире вторая ядерная держава.
^ Азиатский фронт холодной войны: Корея
Новой пробой сил стала война в Корее. Вряд ли могло бы произойти то, что дальше произошло, не появись наша атомная бомба, не произойди революция в Китае. И если бы Сталин не переоценил успехи мирового коммунизма и не недооценил решимость и возможность Демократических стран, выступивших затем под флагом ООН. 14 февраля 1950 г. после труднейших переговоров Сталин и Мао заключают Договор о дружбе, союзе и взаимопомощи. («Мы должны (с.407) отобедать с тигром, чтобы вырвать у него кусок мяса», — сказал Мао Чжоу Эньлаю.) Сталин тоже не слишком доверял Мао: разрастался конфликт с Югославией — не станет ли Мао «восточным Тито»? Когда весной 1950 г. Ким Ир Сен, генеральный секретарь ЦК Трудовой партии Кореи, «солнце нации» и бывший капитан Красной Армии, прибыл к Сталину с очередными просьбами о военных поставках, он сообщил, что готов начать наступление на юг полуострова, чтобы объединить Корею и нанести удар американскому империализму на Дальнем Востоке.

Вопрос о воссоединении расколотых войной государств возник сразу после ее окончания. Но каким путем воссоединять? Переговорами или силой? В Европе, где стояли друг против друга военные блоки, сила исключалась. Другое — в Корее и во Вьетнаме. Здесь все казалось нестабильным, допускавшим военные решения национальной задачи — воссоздание единой нации.

Но холодная война неимоверно усложняла проблему. Другой вопрос: на какой основе воссоединяться — коммунистической или демократической, каким из этих двух вариантов станет будущее единое государство? Национальная идея, справедливая в своем общем смысле, вплеталась в схему глобального противостояния и оказывалась тупиковой. После раздела Кореи на две оккупационные зоны с границей по 38 параллели, Сталин хотел укрепить позиции на Севере. Он не желал столкновения с США и сначала был осторожен. Однако северокорейцы хотели объединения, накапливали получаемые из Советского Союза силы и выдвигали их к границе. Обстановка казалась благоприятной: победа китайской революции сочеталась с развитием партизанского движения на Филиппинах, в Малайе, во Вьетнаме, с успехом левых сил в Японии, а южнокорейский режим Ли Сын Мана представлялся разложившимся, со слабой армией.

И Сталин дал согласие на план «освободительного похода на юг», предложенный Ким Ир Сеном [10]. По-видимому, его не только убедили доводы северокорейского лидера, но и спасения, что в противном случае тот обратится к Мао, который тогда сможет претендовать на ведущее место в коммунистическом мире.

Когда субботним рассветом 25 июня 1950 г. северокорейская армия двинулась вперед превосходящими силами, Сеул и Вашингтон были застигнуты врасплох и тотчас обратились к Генеральному секретарю ООН Трюгве Ли с требованием срочного созыва Совета Безопасности. «Так это же война против Объединенных Наций!» — воскликнул тот. Наступление сначала развивалось быстро. На третий день командующий американскими войсками генерал Макартур сообщает в Вашингтон: (с.408) в Корее катастрофа, армия бежит. Южнокорейской армии фактически нет. Он просит перебросить из Японии 12 американских дивизий, чтобы на юге полуострова удержать район Пусана и выиграть время. Подкрепления двинуты из Японии.

Впервые ООН решила совместно применить силу. Страны, входящие в Организацию Объединенных Наций, стали с самого начала рассматривать события в Корее не как ограниченный конфликт, но как событие глобального масштаба. «Наступление за воссоединение Кореи» превратилось в войну против ООН.

Вторжение в Южную Корею, как и ранее блокада Берлина, было ошибкой. Полная недооценка другой стороны, непонимание ее политики и стратегии предопределяли поражение. Просчет допустил и Трумэн, считая, что за спиной Пхеньяна стоит прежде всего Пекин и что наступление в Корее — это прелюдия китайского захвата Тайваня, Филиппин, Вьетнама. И даже модель для следующего удара Сталина в Европе для воссоединения Германии.

Но у Мао после только что свершившейся революции и долгой войны не было сил для политики такого масштаба, а у Сталина — для новых акций в Европе.

Однако уже начало корейской войны ознаменовалось быстрым ухудшением американо-китайских отношений и усилением войск и военных сил в Западной Европе, где противостояние резко возросло. Конфронтация Востока и Запада в целом усилилась — в Европе и Азии, — и холодная война стала вступать в новую, еще более острую фазу. Отвечало ли это интересам Сталина? По-видимому, в определенных пределах да, ибо помогало укреплять внутреннюю диктатуру и мобилизовать силы. Отвечало ли интересам страны, народа? Безусловно, нет. Армии Ким Ир Сена вышли к югу полуострова, но были остановлены у пусанского плацдарма. Силы ООН нарастали. «Гром победы» в Пхеньяне стал затихать. Боевой дух упал, появилась растерянность: прошло уже несколько месяцев, и блицкриг явно сорван. И когда войска ООН перешли в контрнаступление, отход северокорейской армии принял беспорядочный характер. Вскоре она была отброшена за 38 параллель, затем вплоть до советской и китайской границ. Сталинский советник генерал Штыков доносил: «Корейской народной армии как организованной силы больше не существует, а есть банды мародеров» [12].

Ким Ир Сен стал взывать о помощи к Москве и Пекину. В итоге сложных переговоров между обеими столицами в ноябре 1950 г. огромные массы плохо вооруженных китайских «добровольцев» — до миллиона человек — под командованием Пын Дэхуая перешли пограничную (с.409) реку Ялуцзян и, отбросив союзные войска, продвинулись далеко к югу за 38 параллель. Неудача союзных войск подвигнула их командующего Макартура предложить Вашингтону нанести по Корее атомный удар. Но решиться никто не мог. Война зашла в тупик. В 1953 г. возобладало решение о перемирии, о расположении войск на линии 38 параллели.

Со смертью Сталина война остановилась. Там, где началась. С колоссальными жертвами, разорением Кореи и дальнейшим обострением холодной войны в качестве итога.

Сталин потерпел неудачи в Европе и Азии, оставив в наследство самую острую фазу холодной войны.
^ Раскол мира и блоки: закономерность или недальновидность?
Напряжение после окончания второй мировой войны возрастало стремительно и скачкообразно по примитивной схеме: «вызов — ответ». Затем надолго определяла она всю архитектуру холодной войны. Трудно измерить чего здесь было больше: амбиций или страха, блефа или реальных опасений, дальновидности или узости мышления. Очевидно, все было перемешано в