Реферат: Голем это вариант еврейского чудовища Франкенштей­на. Легенда гласит, что рабби Лев из Праги создал глиня­ного голема для защиты евреев от преследований

Авраам Дэвидсон

ГОЛЕМ


Голем — это вариант еврейского чудовища Франкенштей­на. Легенда гласит, что рабби Лев из Праги создал глиня­ного голема для защиты евреев от преследований. Его вну­шающие ужас останки до сих пор лежат на чердаке старой синагоги, и голема можно вернуть к жизни в случае необ­ходимости. Голем представляет собой человекоподобную глиняную фигуру, в которую вдохнули жизнь, чтобы сделать слугой людей и, желательно, инструментом воли Божьей. На лбу его начертано Имя Всевышнего, первоисточник жизни. Если это слово стереть, голем вновь становится обычной глиной. Но с каждым днем голем растет и набирает силу, поэтому человек рискует однажды не дотянуться до его лба, чтобы стереть священное слово. Тогда голем превратится в страшную угрозу.

Авраам Дэвидсон воспользовался легендой о големе для написания живого, теплого, немного комичного рассказа, действие которого происходит в современной стране еврей­ских фантазий, в Калифорнии, где все тихо и спокойно, где седовласые супруги гуляют, держась за руки, растят внуков и говорят на идише.

^ Дж. Данн, составитель сборника


Некто с серым лицом двигался по улице, на которой прожи­вали мистер и миссис Гумбейнеры. Стояла осень, полуден­ное солнце приятно ласкало и согревало их старые кости. Любой, кто посещал кинотеатры в двадцатые годы или в ранние тридцатые, видел эту улицу тысячи раз. Мимо этих бунгало с раздвоенными крышами Эдмунд Лоу шагал под ручку с Беатрис Джой, мимо них пробегал Гарольд Ллойд, преследуемый китайцами, размахивающими топориками. Под этими чешуйчатыми пальмами Лоурел пинал Харди, а Вулси бил Уилера треской по голове*. На этих газончиках размером с носовой платок юнцы из нашей комедийной банды преследовали один другого, а самих их преследовали разъяренные жирные толстяки в штанах для игры в гольф. На этой самой улице или, возможно, на какой-нибудь дру­гой из пяти сотен улиц, в точности похожих на эту.

Миссис Гумбейнер обратила внимание своего супруга на личность с серым лицом.

— Ты думаешь, у него какое-то дело? — спросила она. — По мне, так он странно ходит.

— Идет, как голем, — безразлично сказал мистер Гум­бейнер.

Старуха была раздражена.

— Ну не знаю, — ответила она, — скорее, как твой дво­юродный братец.

Старик сердито сжал губы и пожевал мундштук своей трубки.

Личность с серым лицом прошагала по бетонной до­рожке, поднялась по ступенькам крыльца веранды и усе­лась в кресло. Старый мистер Гумбейнер ее игнорировал. Его жена уставилась на чужака.

— Ни тебе «здравствуйте», ни тебе «до свидания» или «как поживаете», садится, вроде как у себя дома... Кресло удобное? — спросила она. — Может, чашечку чая? — Она повернулась к мужу. — Скажи что-нибудь, Гумбейнер! — потребовала она. — Или ты сделан из дерева?

Старик слабо улыбнулся — слабо, но триумфально.

— Почему я должен что-то говорить? — произнес он в пустое пространство. — И кто я такой? Никто — вот кто!

Чужак заговорил. Его голос был хриплым и монотон­ным.

— Когда вы узнаете, кто или, вернее, что я есть, то от страха ваша плоть расплавится на ваших костях.

Он обнажил фарфоровые зубы.

— Не трогай мои кости! — рявкнула старуха. — Нахал! Набрался наглости говорить о моих костях!

— Вы затрясетесь от ужаса, — произнес чужак.

Старая миссис Гумбейнер ответила, что ему вряд ли удастся дожить до такого времени, и снова обратилась к мужу:

— Гумбейнер, ты когда подстрижешь газоны?

— Все человечество... — начал чужак.

— Ша! Я говорю со своим мужем... Он как-то чудно го­ворит, Гумбейнер, нет?

— Наверное, иностранец, — заметил мистер Гумбей­нер благодушно.

— Ты так думаешь? — Миссис Гумбейнер окинула чужа­ка мимолетным взглядом. — У него скверный цвет лица. Я думаю, он приехал в Калифорнию ради поправки здоровья.

— Несчастья, боль, печаль, горести — все это ничто для меня...

Мистер Гумбейнер прервал чужака.

— Желчный пузырь, — сказал он. — Гинзбург, что жи­вет около шула**, выглядел в точности так же до операции. Сын к нему вызвал двух профессоров, а день и ночь около него находилась сиделка.

— Я не человек!

— Вот это я понимаю — сын! — сказала старуха, кивая головой. — Золотое сердце, чистое золото! — Она гляну­ла на чужестранца. — Ну хорошо, хорошо. Я расслышала с первого раза. Гумбейнер, я тебя спрашиваю! Когда ты под­стрижешь газоны?

— В среду, одер***, может, в четверг к соседям придет японец. Его профессия — подстригать газоны, моя профессия — быть стекольщиком на пенсии. У меня осталось мало сил для работы, и я отдыхаю.

— Между мной и человечеством с неизбежностью воз­никает ненависть, — бубнил чужак. — Когда я скажу вам, что я есть, плоть расплавится.

— Уже слышали, — прервал его мистер Гумбейнер.

_________________________________________

* Эдмунд Лоу, Беатрис Джой, Гарольд Ллойд, Берт Уилер, Роберт Вулси, Стэн Лоурел — знаменитые американские киноактеры.

* Шул (идиш) — синагога.

** Одер (идиш) — или.

— В Чикаго, где зимы холодные и злые, как сердце рус­ского царя, — зудела старуха, — ты имел сил достаточно, чтобы таскать рамы со стеклами с утра до ночи. А в Кали­форнии с ее золотым солнцем ты не имеешь сил подстричь газоны, когда жена просит. Или мне позвать японца, чтобы тебе ужин готовить?

— Тридцать лет профессор Аллардайс потратил, уточ­няя свою теорию. Электроника, нейроника...

— Слушай, как он образно говорит, — восхитился мис-тер Гумбейнер. — Может быть, он приехал в здешний университет?

— Если он пойдет в университет, так, может, он знает Бада? — предположила старуха.

— Возможно, они учатся на одном курсе и он пришел поговорить с ним насчет домашнего задания. А?

— Ну конечно, он должен быть на том же курсе. Сколь­ко там курсов? Пять, Бад показывал мне свою зачетку.

Она принялась считать на пальцах.

— Оценка телепрограмм, проектирование маленьких лодок, социальное приспособление, американский та­нец... Американский танец... ну, Гумбейнер?

— Современная керамика, — с наслаждением добавил ее муж. — Отличный парень этот Бад. Одно удовольствие иметь такого жильца.

— После тридцати лет изысканий, — продолжал чу­жак, — он перешел от теории к практике. За десять лет он сделал самое титаническое изобретение в истории челове­чества — он сделал человечество излишним, он создал меня!

— Что Тилли писала в последнем письме? — поинтере­совался старик.

Старуха пожала плечами.

— Что она может написать? Все одно и то же. Сидней вернулся домой из армии. У Ноэми новый приятель...

— Он создал МЕНЯ!

— Слушайте, мистер, как вас там, — сказала старуха, —может, откуда вы, там по-другому, но в этой стране не пе­ребивают людей, когда они беседуют... Эй! Слушайте, что значит «он создал меня»? Что за глупости?

Чужак снова обнажил все свои зубы, демонстрируя че­ресчур розовые десны.

— В его библиотеке, куда я получил более свободный до­ступ после его внезапной, но загадочной смерти, вызванной вполне естественными причинами, я обнаружил полное со­брание сочинений про андроидов, начиная от «Франкен­штейна» Шелли и «РУР» Чапека и кончая Азимовым...

— Франкенштейн? — сказал старик заинтересованно. —Я знавал одного Франкенштейна, у него был киоск на Холстед-стрит, где он торговал сода-вассер.

— ...ясно показывающих, что все человечество инстин­ктивно ненавидит андроидов и, значит, между ними неиз­бежно возникает ненависть и вражда...

— Ну конечно, конечно! — старый мистер Гумбейнер клацнул зубами по мундштуку трубки. — Я всегда не прав, ты всегда права. И как ты прожила жизнь с таким дураком?

— Не знаю, — отрезала старуха. — Сама удивляюсь вре­менами. Наверное, терпела из-за твоих прекрасных глаз.

Она засмеялась. Старый мистер Гумбейнер нахмурил­ся, потом не выдержал и, заулыбавшись, взял свою жену за руку.

— Глупая старуха, — сказал чужак. — Чему ты смеешь­ся? Разве ты не знаешь, что я пришел уничтожить вас?

— Что?! — воскликнул мистер Гумбейнер. — А ну зат­кнись!

Он вскочил с кресла и влепил чужаку пощечину. Голова пришельца стукнулась о колонну крыльца и отскочила на­зад.

— Будь почтительным, когда разговариваешь с моей женой!

Порозовевшая миссис Гумбейнер оттащила своего су­пруга назад в кресло. Затем повернулась и осмотрела го­лову чужака. Она прикусила язык от удивления, когда от­тянула назад лоскут серого, под кожу, материала.

— Гумбейнер, смотри! Там внутри проводка, катушки!

— А кто тебе говорил, что он — голем? Так нет же, ни­когда не послушает! — сказал старик.

— Ты говорил, что он ходит, как голем.

— А как он мог еще ходить, если бы он им не был?

— Ну хорошо, хорошо... Ты его сломал, теперь чини.

— Мой дедушка, да будет земля ему пухом, рассказы­вал мне, что, когда МААРАЛ, Морэ вэ-рабейну а-рав Лев*, светлая ему память, создал в Праге голема, три или четыре сотни лет тому назад, то он написал на его лбу священное имя...

Вспоминая легенду, старуха заулыбалась и продолжила:

— И голем рубил для него дрова, приносил ему еду и охранял гетто.

— А однажды, когда он не подчинился рабби Льву, то рабби Лев соскоблил Шем а-Мефораш** со лба голема и тот упал как мертвый. Его отнесли на чердак в шуле, и он все еще там и находится, если коммунисты не отосла­ли его в Москву... Но это не то, что нам нужно, — сказал старик.

— Конечно, нет, — ответила старуха.

— Я своими глазами видел и шул, и могилу рабби, — сказал ее муж с гордостью.

_________________________________________

* МААРАЛ, Морэ вэ-рабейну а-рав Лев (иврит) — учитель и госпо­дин наш раввин Лев, прозвище знаменитого пражского мудреца рабби Иеуды-Льва Бен-Бецалеля, легендарного создателя голема.

** Шем а-Мефораш (иврит) — в каббале истинное имя Бога, обла­дающее магической силой.


— Но я думаю, Гумбейнер, этот голем другого вида. Смотри-ка, у него на лбу ничего не написано.

— Ну и что? Кто мне запрещает взять и написать что-нибудь? Где те цветные мелки, что Бад принес из универ­ситета?

Старик вымыл руки, поправил на голове маленькую черную ермолку и медленно и осторожно вывел на сером лбу четыре буквы еврейского алфавита.

— Эзра-писец не сделал бы лучше, — сказала старуха с восхищением. — Ничего не случилось, — добавила она чуть позже, глядя на безжизненную фигуру, развалившую­ся в кресле.

— Что я тебе, рабби Лев, что ли, в конце концов? — спросил муж. — Так ведь нет.

Он нагнулся и стал рассматривать внутреннее устрой­ство андроида.

— Эта пружина соединяется с этой штукой... Этот про­вод идет к тому... катушка...

Фигура шевельнулась.

— А этот куда? И вот этот?

— Оставь его, — сказала его жена.

Фигура медленно выпрямилась в кресле, вращая гла­зами.

— Слушай, реб голем, — сказал старик, грозя паль­цем. — И слушай внимательно, понял?

— Понял...

— Если хочешь остаться тут, то делай так, как тебе гово­рит мистер Гумбейнер.

— Как тебе говорит мистер Гумбейнер...

— Мне нравится, когда голем разговаривает так. Мал­ка, дай мне зеркальце. Гляди, видишь свое лицо? Видишь, что написано на лбу? Если не будешь поступать так, как велит мистер Гумбейнер, то он сотрет эту надпись и ты станешь неживым.

— ...станешь неживым...

— Верно. Теперь слушай. Под крыльцом найдешь газо­нокосилку. Возьмешь ее и подстрижешь газон. Затем вер­нешься. Ступай...

— Ступаю... — Фигура заковыляла вниз по ступенькам. Вскоре стрекотание косилки нарушило тишину улицы — в точности такой же, как улица, на которой Джеки Купер проливал горючие слезы на рубашку Уоллеса Бири, а Че­стер Конклин таращил глаза на Мэри Дресслер*.

— Так что ты напишешь Тилли? — спросил старый ми­стер Гумбейнер.

— А о чем мне ей писать? — пожала плечами стару­ха. — Напишу, что погода стоит чудесная и что мы оба, слава Богу, живы и здоровы.

Старик медленно кивнул, и они оба застыли в своих креслах на веранде, греясь в лучах полуденного солнца.

_________________________________________

* Джеки Купер, Уоллес Бири, Честер Конклин, Мэри Дресслер — американские киноактеры.