Реферат: Во второй том этой книги входят дневниковые записи первого периода эмигрантской жизни Ивана Алексеевича и Веры Николаевны

УСТАМИ БУНИНЫХ


Дневники Ивана Алексеевича и Веры Николаевны

и другие архивные материалы,

под редакцией Милицы Грин


В трех томах Том II


ПОСЕВ


Во второй том этой книги входят дневниковые записи первого периода эмигрантской жизни Ивана Алексеевича и Веры Николаевны. Начинаются они с приезда Буниных в Париж весной 1922 года, кончают­ся получением Буниным Нобелевской премии по лите­ратуре в конце 1933 года.

Редактируя дневники, я соблюдала особенности правописания авторов и их знаки препинания. Орфо­графия изменена на новую. Подчеркнутое набрано курсивом.

Печатать дневники полностью не было возмож­ности – это увеличило бы издание на много томов. Пришлось делать сокращения, которые обозначены многоточием и взяты в квадратные скобки, как и ре­дакторские примечания. Фамилии объяснены не все, без объяснения оставлены как некоторые общеизвест­ные фамилии, так и фамилии людей, лишь мельком упоминаемых.


*

Приношу свою глубокую благодарность профес­сору D. Ward, моему многолетнему начальнику и кол­леге. Без его помощи это издание не осуществилось бы. Он приложил все усилия обеспечить мне финансо­вую помощь, поддерживал меня морально и давал дельные советы.

Чувствую себя благодарно обязанной Эдинбург­скому университету, который щедро помог мне, дав заем на издание книги. Благодарю за субсидию Car­negie Trust for Scottish Universities. Батюшке о. Иоанну выражаю признательность за тщательную переписку рукописи, а моей коллеге Э. И. Вознесенской – за по­мощь в чтении корректуры и советы. Моей бывшей студентке Пенни Стир приношу благодарность за то, что она разобрала отельные счета, хранящиеся в бумагах Буниных, и установила даты заграничных поездок Бунина.

Благодарю Р. Б. Гуля и Вл. Д. Соколова-Самари­на, любезно указавших мне на некоторые ошибки и оплошности, вкравшиеся в мою публикацию отрывков из дневников И. А. Бунина в «Новом журнале».

С особой благодарностью поминаю покойного Леонида Федоровича Зурова, многолетнего хранителя дневников, доверившего их мне после смерти.

Издательство «Посев», в частности А. Н. Артемову, благодарю за советы и помощь в подготовке рукописи к печати.
^ Милица Грин


Часть третья
ЧУЖБИНА


[Парижские записи открываются рукописным днев­ником Веры Николаевны, из которого даю выдержки. Из записей Ивана Алексеевича за 1920 год сохранилась только одна. Ее приведу своевременно.]


1920 (продолжение)

22 марта/4 апр.

Неделя в Париже. Понемногу прихожу в себя, хотя усталость еще дает себя чувствовать. Париж нравится [...] Устроены превосходно1. Хозяева предупредитель­ны, приятны и легки, и с физической стороны желать ничего не приходится, а с нравственной – тяжело. Нет почти никаких надежд на то, чтобы устроиться в Париже. Вероятно, придется возвращаться в Софию. За эту неделю я почти не видела Парижа, но зато виде­ла много русских. Только прислуга напоминает, что мы не в России.

Сегодня за обедом были Фондаминские2. Оба мне нравятся. Он приятный, хорошо разбирающийся во всем человек. [...] Фондаминский говорит, что здесь не верят тому, что рассказывается о большевиках. [...] не только французы, но и русские, кот[орые] не жили при большевиках, не хотят даже узнать, что такое боль­шевики, и твердят, что [...] там много идеи и кра­соты. [...]

Толстые3 здесь, очень поправились. Живут отлич­но, хотя он все время на краю краха. Но они бодры, не унывают. Он пишет роман. Многое очень талантливо, но в нем «горе от ума». Хочется символа, значитель­ности, а это все дело портит. Это все от лукавого. Все хочется – лучше всех, сильнее всех, первое место занять. [...] Было чтение. Народу было много. Всем роман понравился. Успех очевидный. [...]

Был Шполянский4. [...] Уверяет, что в Софию нам возвращаться не придется.


23 [марта]/5 [апреля]

[...] Фонд[аминский], М. С. [Цетлина. – М. Г.] и многие другие родились и учились в Москве, [...] потом уехали в университет в Германию. Вернулись к 1905 г. уже соц.-революционерами], потом тюрьма, ссылка, эмиграция. Все видели, кроме слона, т. е. народа.

25 марта

День рождения М. Сам. Она получила массу цве­тов. Целые деревья роз. Все одеты изящно, в шелковых чулках, столичных башмаках. [...]


27 м./9 апр.

Вчера были на 12 Еванг[елиях]. Церковь очень боль­шая, была полна. Масса русских говеют. Было груст­но и тяжело.

[...] говорили о книгоиздательстве. Гальперн5 на­ходит, что деньги собрать легко. [...]


30 м./12 апр.

К Заутрене ходили, но войти в церковь не было возможности: теснота была невообразимая. [...] Раз­говляться мы отправились к Люб. Серг. Гавронской. Там уже были Вишняк6, Марья Сам., но не было Ке­ренского, кот. должен был быть. Он не пришел. [...] Немного спорили на политическую тему, но принимали

участие в разговоре только Ян, Авксентьев7, а Руднев8 и Зензинов9 не проронили ни слова. Зензинов произво­дит впечатление очень упорного и узкого человека. [...]


14/1 апр.

[...] Ян в очень дурном настроении. [...] На пер­вый день [Пасхи. – М. Г.] мы были в посольстве. Ездили есть пасху к Марусе Маклаковой. Она была в черном платье, возбуждена приемом. Народу было много, все Толстовский мир: какие-то графы, графини, князья – все бывшие люди, но еще не утратившие сво­его положения в «свете». [...] Ян долго беседовал с Вас. Ал.10 о русских делах. [...]


17/4 апреля

Вечером едем к Чайковской11, там будет Савин­ков12. Наконец, мы увидим этого героя, ныне ругаемо­го со всех сторон.

Сегодня за завтраком Зензинов сказал Яну: – Мож­но прислать Вам одну книжку? Но не подумайте, что я хочу Вас пропагандировать. Ян: Да, меня трудненько пропагандировать. Зензинов: Нет, нет, я только хочу показать Вам человеч[еский] документ. Ян: Вероятно, что-нибудь о Колчаке? Зензинов: Да, именно.

Вчера Мих. Ос. [Цетлин. – М. Г.], Толстой и Ян были вечером у Львова. [...] Говорили об издательст­ве. [...] с маленькими деньгами начинать не имеет смысла. В Берлине затевается книгоиздательство, основной капитал 8.000.000 марок. Они хотят пригото­вить русские книги для будущей России. [...] Ян возра­жал, говоря, что можно и здесь устроить книгоизд., т. к. здесь можно собрать хороший букет из совре-мен[ных] писателей. [...] Редакторами намечаются Ян, Толстой и Мих. Ос. [...]


18 апр./5 [апр.]

[...] Савинков, лысеющий мужчина среднего роста с маленькими ступнями [...] очень некрасивый, с плохой кожей, с надутыми жилами на лбу [...] Почти весь вечер он пил коньяк и разговаривал с сестрой Маршака. Даже когда приехали Ян и Толстой, он не пошел к сто­лу, а оставался в гостин[ой]. [...] Зашел общий разго­вор о политике. Сообщалось, что Врангель назначил министром иностр. дел Струве13, что Кривошеин будет послом. Савинков сказал: – Мы не признаем их. И я пожал Сазонову руку сегодня, ибо мы солидарны с ним на этот раз. [...]

Сав[инков] 2 раза повторил адрес, чтобы мы не забыли. Яну он дважды пожал руку. Вероятно, он очень самолюбивый человек. [...] раньше щупает почву, а потом уже начинает общаться.


19/6 апреля.

[...] Вчера, очень волнуясь, Мих. Ос. сказал Яну, что он окончательно пришел к заключению, что не может принимать участие в книгоиздательстве. [...] М. С. [...] сказала мне, что причина Толстой. Но более подробно она ничего не объяснила.

После этого мы решили пойти к Толстому на но­вую квартиру. Квартирка маленькая, но светлая, с чу­десным видом на Сену и левую часть Парижа, распо­ложение комнат тоже хорошо. [...] Ал. Н. спал, но скоро проснулся. Мы рассказали об отказе М. Ос., он объяснил это тем, что М. Ос. испугался того, что слышал о немецком книгоиздательстве. [...]

За обедом был Ларионов14. [...] Самую простую вещь он объясняет так запутанно, что трудно понять.[...]


21 апр./8 апр.

Обедали вчера у Толстых с Набоковым15. Набоков, очень хорошо по внешности сохранившийся человек, произвел на меня впечатление человека уже не живого. Он очень корректен, очень петербуржец. [...] Разговор шел на политические темы, между прочим, о царе.

Про Николая II он сказал, что его никто не любил и что сделать он ничего не мог.

[...] Вчера за обедом Толстой очень бранил Савин­кова: «Он, прежде всего, убийца. Он умен, но он него­дяй». [...] он рассказывал им о своей поездке в Варшаву: – Да, вот мы с Пилсудским полагали так. Тут будут стоять его войска, а здесь мои (!). Потом заговорили о «Бледном Коне». Толстой говорит, что редактировал его Мережковский16. [...]


23/10 [апреля]

[...] Был Алексинский17, который пригласил Яна участвовать в «Mercure». Кроме того он сообщил о книгоизд. в Стокгольме, во главе которого стоит Ляцкий. [...] Заговорили о большевиках. О Ленине он ска­зал, что он презирает людей. Луначарский – пустоцвет, Троцкий – просто гадина. Горький – неискренний. -Алексинский сидел несколько месяцев в тюрьме. Его бывшие товарищи подослали одного каторжника заду­шить его. [...] Спасла сестра милосердия. [...]


24 апр./11 апр.

Присутствовала на заседании в редакции «Гряду­щая Россия». Все они редактора никакие. Ян кое-что советовал нужное и дельное. Ал. Н. [Толстой. – М. Г.] перескакивал с одного предмета на другой. [...]

Ян говорит, что ему странно здесь слышать, как говорят о Керенском, в России нет о нем двух мнений. Если бы шли рядом Керенский и Ленин, то растерзали бы сначала Кер[енского].


26 апр./13 апр.

Вчера были в музее Онегина. И трогательно, и печально, и как настоящее, нужное мешается с пустя­ками, ненужным. Онегин – глубокий старик, с непри­ятным характером, от старости, от заброшенности, от недостатка денег для музея. [...]


28 апр./15 апр.

[...] Вчера были у Толстых по случаю оклейки их передней ими самими. Пили вино. Толстой завел инте­ресный разговор о литературе, о том, стоит ли вообще ему писать. Говорили о том, что литература теперь заняла гораздо более почетное место, чем это было раньше. [...] Все поняли, что литература – это в неко­тором роде хранительница России. Потом говорили об иррациональном в искусстве. Ян считает, что хоро­шо в искусстве не то, что иррационально, а что пере­дает то, что хотел выразить художник. Приводил Фета, Ал. Толстого и др. Потом заговорили о Льве Нико­лаевиче Толстом. [...] Письмо от Гессена18 просит Яна продать свои сочинения в Берлин.


17/30 апреля.

Обед у Львова, Стаховича и Вырубова был не­обыкновенно приятен. Кроме нас и хозяев, был еще Балавинский, [...] затем Орлов-Давыдов, знаменитый своим делом с Пуарэ. [...] Потом приехал Гальперн. Он из Лондона. [...]

Чудная квартира Нарышкиных (которые застряли в Совдепии), с фамильными портретами, с лакеем Иваном – все это напоминает мне времена очень да­лекие. [...]

Оказывается, Стахович страстный поклонник Горького. [...] Марья Самойловна, Ян, Ал. Н. [Тол­стой. – М. Г.], Мих. Ос. [Цетлин. – М. Г.] и я гово­рили приблизительно так: «У Горького литературный талант большой, но художественного почти нет. Сла­ва его обусловлена тем, что он писал в предреволюци­онное время, и кроме того, очень умелая реклама». Остальные или молчали, или говорили как раз обрат­ное. [...]


2 мая/19 апр.

Были у Толстых, а вечером Толстые у нас. Ал. Ник. читал свои стихи. Он читает хорошо и хорошеет сам. Ян прочел свои 2 рассказа: «Сказка» и «Послед­ний день».


10 [мая]/27 [апр.]

[...] Шурочка [дочь Цетлиной от брака с Авксенть­евым. – М. Г.] вчера спросила меня: «А вы после лекции уедете от нас? Я уже привыкла к вам». – Что это значит? Может быть, правда пора переселяться? Я с наслаждением переселилась бы в крохотную квар­тирку, сама бы готовила и никого бы не видала. Я чувствую, что устала от людей, от вечного безденежья, от невозможности жить, как хочется. Кажется, я всего счастливее чувствовала себя на кухне в Софии.


17/4 мая.

[...] Лекция Яна, несмотря на забастовку такси, состоялась и было народу довольно много. Но публи­ка была непохожа на одесскую, когда вся аудитория сливалась с читающим и когда, после окончания, долго стоя, приветствовали его аплодисментами. Здесь хло­пали мало и публика была очень разношерстная, боль­шею частью отвыкшая от России, большевизм пред­ставляющая себе слабо. Но много было и известных людей: кн. Львов, Стахович, Вырубов, Рудневы, Авк­сентьев, Вишняки, Роговский, Алексинские, Маклаковы, m-me Сталь, Бурцев, Орлов-Давыдов, Балавинский и много других. [...] Времени было всего два часа, а Яну нужно прочесть и о революции, и рассказ. [...]

Вечер у них [Савинковых. – М. Г.] был один из самых интересных в Париже. [...] Его программа «Ро­дина, Демократическое управление и Частная собст­венность» [...] он говорил, что считает, что нужно дать землю крестьянам и возможность работать, что­бы они могли жить лучше, богаче. А до всяких иде­алов ему дела нет, с чем с ним не соглашался Толс­той. [...]

В воскресенье были у Алексинских. Он дышит зло­бой к Савинкову, обвиняет за польский вопрос, за от­ношения с Пилсудским. [...]


8 июня.

Последние дни у нас ушли на поиски квартиры. Утомлены очень. Масса впечатлений. [...] Переселя­емся в комнаты, которые будут очень жаркими. Ле­вый берег Яна тоже не привлекает. [...] Из фонда Яну предложено 3000 рублей. Он принял деньги, хотя мне очень тяжело. Одно утешает, что 1000 рублей он отдал М. С. [...]


15 июня. Отель Св. Отцов.

Завтракали в Cafe' Voltaire, куда мы были пригла­шены Струве. Нас было четверо: П. Б., его сын и мы. В этом доме жил Камилл де Муллен, а в этом ресто­ране часто бывал М. М. Ковалевский, а в 1915 г. Струве тут совещался с Милюковым19. [...] Струве человек обаятельный, он остроумен и тонок. [...] П. Б. рас­спрашивал Яна о планах. Ян говорил, что чувствует себя слабым, больным, в большой нерешительности. Больше же всего ему хотелось бы уехать в Россию. П. Б. сказал: «Нет, Вам туда рано, подождите». Мне кажется, что П. Б. относится к Яну любовно и хочет сохранить его для будущего. [...] П. Б. предлагал Яну стать во главе национальной лиги. Он хочет основать во всех европейских центрах отделения. Ян просил прислать ему программу. [...]


2 июля/19 июня

Все время, живя у Святых Отцов, вертимся как угорелые. [...] Больше всего за это время я виделась со Струве и больше всех он нравится мне. [...] как будто ничего не видит, а в то же самое время очень наблюда­тельный и одним словом может определить человека. Можно сначала думать, что обойти его легко, а между тем он тверд в том, что ему кажется правильным. [...]

Все это время мы ищем виллу на лето. Ян с Ната­шей [жена А. Н. Толстого. – М. Г.] ездили [...] и в Диепп. Вкусы у них расходятся. Да и мне кажется, что с Толстыми нам будет трудно жить. [...] Но Ян всегда держит ориентацию на знакомых.


4 авг./22 июля.

[...] Вчера вечером мы зашли к Куприным20, там немного выпили, закусили. Ян взволновался и, вернув­шись домой, говорил мне: «Как я переживу, если Юлий21 умер. [...] я всегда, днем и ночью, думаю об этом, точно полог застилает все». [...]


15/2 августа.

[...] Приехал Бальмонт22. [...] Обедали у Купри­ных. [...]


17/4 [августа]

Ал. Ник. [Толстой. – М. Г.] сегодня утром сооб­щил, что Бальмонт говорил, что Юлий Ал. здоров. Он видел его часто на Арбате в круглой шапочке и все в том же пальто, вид у него не плохой. [...]


[Привожу единственную запись Ив. Ал. Бунина за этот период:]


Париж, 19 авг. 1920 г.

Прочел отрывок из дневника покойного Андреева23. «Покойного»! Как этому поверить! Вижу его со страш­ной ясностью, – живого, сильного, дерзко уверенного в себе, все что-то про себя думающего, стискивающего зубы, с гривой синеватых волос, смуглого, с блеском умных, сметливых глаз, и строгих, и вместе с тем играющих тайным весельем; как легко и приятно было говорить с ним, когда он переставал мудрствовать, когда мы говорили о чем-нибудь простом, жизненном, как чувствовалось тогда, какая это талантливая на­тура, насколько он от природы умней своих произве­дений и что не по тому пути пошел он, сбитый с толку Горьким и всей этой лживой и напыщенной атмосфе­рой, что дошла до России из Европы и что так импо­нировала ему, в некоторых отношениях так и не вы­росшему из орловского провинциализма и студенчества, из того Толстовского гимназиста, который так гени­ально определен был Толстым в одной черте: «Махин был гимназист с усами...».


[Из записей Веры Николаевны:]


22 августа.

С утра народ: Куприн, Толстой, Зноские, Баль­монты, опять Толстой, Могилянский. Ян нездоров. [...]

Бальмонт бледен, одутловат. Он очень деликатно передал мне о смерти Севы24, думая, что я не знаю. Сева умер от истощения еще прошлой осенью. [...]


26/13

[...] Телеграмма от Струве. Вызывает Яна и Карташева25 в Севастополь. [...]


4 сентября.

Вчера обедали у Полякова26, были Неклюдов27, бывший дипломат, какой-то барон, Куприны и Баль­монты. Больше всех говорил Неклюдов. Он хорошо объяснил, откуда началась идеализация мужика. Это от помещиков, которые приехавши из столиц в дерев­ню, поражались добротой, преданностью дворовых, старых слуг, нянек, а до настоящих мужиков они не доходили. [...]


8 сентября.

Вчера у нас обедало все семейство Бальмонта и

Ландау28. Были литературные разговоры, были и по­литические, и было чтение стихов Бальмонта. [...] Ян говорил, что манера Тургенева для него нестерпима. Бальмонт считает, что он самый крупный русский поэт, что он, и только он, создал идеальный тип рус­ской девушки. Ян: Но ведь эти образы бесплотны, вы сами вливаете в них содержание. Бальмонт: Вот это и хорошо. То и велико, во что можно вливать содержа­ние. Ландау: Но вы и Иван Алексеевич, вы разве под­писались бы хотя бы под «Накануне»? Ян, улыбнув­шись: Нет.

Бальмонт с раздражением говорил о Толстом, ему не нравятся ни «Война и мир», ни «Казаки», ни «Анна Каренина». А какую глупость он [Толстой. – М. Г.] писал об искусстве или о Шекспире. Выше всех писате­лей он ставит Эдгара По.

Потом говорили о Москве. [...] Бальм[онт] сказал: Горький негодяй. Мне он говорит «они» и бранит «их», а сам Ленину пишет дифирамбы. [...] Он [Баль­монт. – М. Г.] говорил, что нужно страдать вместе Россией.


14/1 октября.

[...] М[арья] С[амойловна] носится с Бальмонтом и, на мой взгляд, она оказывает ему медвежью услугу, как она несколько раз оказывала Яну. Она истерически кричит, что он герой. А между тем Джемс рассказыва­ет, что только ему было позволено купить валюту, что провожали его на автомобилях и посадили в поезд с помпой. Конечно, Бальмонт не большевик, конечно, он страдал там, но геройства я не вижу. Видела Баль­монта, он говорил мне, что комиссары его не прово­жали, провожали его Зайцевы, Марина Цветаева и подобные люди. [...]


29/16 октября.

[...] Были вчера у Мережковских. Долго сидели с Гиппиус29. Она по внешности еще интересная женщина. Держится просто, но с сознанием собственной славы. Сначала почти не замечала меня, потом удостоила несколькими фразами. [...] Она сказала, что теперь нет политики, т. к. «жизнь стала политикой». [...] Ве­рит в поход Савинкова: «Нужно побеждать большеви­ков их же способами, а не регулярными войсками». Балаховича хвалит, говорит, что он знает каждого солдата в лицо. [...] Провал Деникинской армии она предсказывала еще летом 19-го года. [...] К Врангелю она относится с опаской. [...]

Потом пришел, когда мы уже уходили, Мереж­ковский. [...] У него приятная улыбка, мне кажется, он искренний человек. Ян вел с ним деловые разговоры насчет печатания книг. [...]

Они показывали свои комнаты. Очень приятные. [...] У них своя мебель, и как это чувствуется. [...]


15 ноября.

Армия Врангеля разбита. Чувство, похожее на то, когда теряешь близкого человека. [...] Вчера у нас обе­дали Тыркова30 с мужем. Она горит желанием борь­бы. [...]


16 ноября.

Мы снова живем от известия до известия. Снова надежда сменяется отчаянием, снова ждем, мучаемся, уходим в себя. [...]

Вчера был у нас П. Б. [Струве. – М. Г.] [...] по­старел за это время, но все такой же очаровательный, благородный человек. Он говорил, что теперь он себя чувствует еще более подчиненным Врангелю, чем раньше. [...]


21 ноября.

[...] Весь день перестукивала статью Яна против Уэльса. [...]

Струве просил свести его с Авксентьевым, Фондаминским и Рудневым, чтобы инициативу этого взял на себя Ян. Сегодня мы были у всех трех. [...]


2 дек.

У Яна вчера был сердечный припадок. Его уло­жили в постель. Он целый день работает. Очень кроток и пока что терпелив. [...]


3 дек.

Яну немного лучше. Но все время он в постели. Я никого к нему не допускаю. [...] Ал. Ив. [Куприн. -М. Г.] бывает, но сидит всегда очень мало. [...]


14/1 [декабря]

[...] Вчера были у нас Толстые и Шполянский. Третьего дня – Тэффи, Лоло, Мережковские. [...] Дам я не пустила к Яну. Мужчины его достаточно утомили.


23/10 дек.

[...] Ян сказал, что если в субботу будет кровь, он согласится на операцию31. [...] Ян для ухода больной тяжелый, принимает все, как должное, скуп на слова, на ласки, не проявляет благодарности. Единственные заботы – чтобы я спала. [...]


31/18 [декабря]

Последний день европейского старого года. [...] Сегодня были в первый раз на токах. Ян довольно хорошо выдержал. [...] Сам сошел по лестнице. Обе­дал за столом и до сих пор не разделся, лежит и чита­ет Герцена. [...]


1921


[Дневники В. Н. за этот год перепечатаны на ма­шинке. Привожу выдержки:]


1 янв./19 дек.

[...] За четверть часа до «басурманского» Нового года я заснула. В 12 часов пришло все семейство Куп­риных с шампанским. Потом пришел Кузьмин-Кара­ваев1. Он рассказал, что раз был на заседании «Объеди­ненных Земств и городов», и его поразили отчеты. [...] Отчет о типографии 350.000 франков – устроена она якобы для того, чтобы дать возможность работать беженцам, а работает там только 9 человек. [...] Скоро они удалились.

Днем у нас долго сидел Мирский2. [...] Был Лан­дау. [...] Вечером у нас был Ельяшевич3. [...] Струве он считает одним из крупных людей нашего времени. Говорили о «Деловом комитете». Его формула: «Мож­но войти в деловой комитет только тем, кто сумеет накормить беженцев, не растратив имущества русско­го. А то распродадут весь флот и, если падут больше­вики, не на чем будет перевезти ничего из Крыма в Одессу». [...]


20 дек./2 янв.

Ян проснулся поздно. Настроение у него тяжелое. Он сказал: «вот поправился, а зачем – неизвестно. Хуже жизни никогда не было». [...]

Вчера у Толстых [...] были принц Ольденбургский, Фондаминский, Авксентьев, Тэффи, Балавинский, Лан­дау и еще кто-то. Ольденбургский очень интересуется эсерами и Толстой, с которым он уже на «ты», сводит его с ними. Устраивает его рассказ в их журнал.


23 дек./5 янв.

[...] Сегодня, когда мы садились в автомобиль, я

видела в окне Авксентьева массу эсеровских голов, очень возбужденных и довольных. Приехал Виктор Чернов4. – «Они, кажется, вполне уверились, что опять их времечко настало, опять царствовать нач­нут», – сказал Ян, усмехаясь.


24 дек./6 янв.

[...] Вечером пришли Толстые, мы уговорили их пойти с нами к Ельяшевич. Там, кроме нас, Толстых, Куприных, были еще Бернацкие. Его я не узнала. Те­перь ни один вечер не обходится без министра, хотя бы одного. Вот время! [...] Были разговоры и о Петре Великом, главным образом, между Куприным и Толс­тым. Куприн нападал на Толстого, что он не так напи­сал Петра. Куприн был сильно на взводе, но все обо­шлось благополучно.

Была музыка. Бетховен. [...]


26 дек./8 янв.

Аминад зашел и рассказал несколько анекдотов.

Саша Койранский говорит, что он разваливает фронт у эсеров, он секретарь в «Современных запис­ках».


30 дек./12 янв.

[...] Перед сном гуляли, говорили о том, почему партии [...] всегда врут, уверяя, что их программа -это воля народа или воля пролетариата? В действи­тельности, члены партии думают, что это хорошо, что это лучше для народа. [...] Говорили и о будущем России, о том, что фактически ее поделят под видом окрайных государств, где будет протекторат то англи­чан, то французов, то немцев...

Ян сообщил, что вчера прочел у Герцена, как Гегель сказал привратнице: «Какая скверная погода», а она ответила: «Слава Богу, что такая-то есть, хуже было бы, если бы не было никакой». Герцен находит, что это мещанская психология. А ведь это сама мудрость!


1/14 января.

Утром, довольно рано для визита, разбудил меня звонок. Прибыл в Париж Гребенщиков5. Я отказалась будить Яна, ссылаясь на его болезнь. [...] Днем был Мирский. [...] У Толстых вчера пировали весело. Сня­ты были двери между столовой и салоном, и получи­лась большая комната. [...] Было решено встречать Новый год в 10 часов, в час, когда в России пол­ночь. [...]

Вначале было довольно неоживленно, даже груст­но. Все только усердно ели с сосредоточенным видом. Как бывало в 18-ом году в Москве весной. [...] В 10 ча­сов, подняв стаканы, мы выпили за всех близких, оставшихся в России. Потом [...] все немного повесе­лели. Но разожгло, «раскипятило и воспламенило» всех цыганское пение. Пела Шишкина-Афанасьева, которую теперь пропагандирует Аминад, и чуть ли не все пустились в пляс. Даже Ян не удержался, несмотря на сердце, сделал несколько цыганских движений, с таким выражением, что привел всех в восторг. [...]

В полночь мы, Куприны и Яблоновские ушли. [...]

Гребенщиков рассказывал, что его жена шьет ему костюмы. Вот молодец! [...] Он жил, как бедняк, в Одессе, а потом поехал в Крым и дачу построил. Да­леко пойдет и богат будет. И как он ненавидит боль­шевиков, ненавистью мужика, собственника. И сила в нем большая. Но обидчив, как семинарист, и совер­шенно невоспитан.


7/20 января.

Заседание в Комитете прошло сегодня не очень гладко[...] Когда обсуждался вопрос о просьбе Купри­на дать ему 1000 франков, то Д. сказала: «если нет денег, то нельзя жить вдвоем в 4 комнатах». (А их трое!) Значит, писателю нельзя иметь отдельного кабинета для занятий!? [...]

Вечером Ян с Толстым пошли к Мережковским. Я осталась дома до прихода Аитова. [...] Аитов прово­дил меня до Мережковских[...] Говорили о плане «Днев­ника писателей», который хорошо было бы издавать еженедельно, в виде тетрадки[...] Потом говорили об Ангеле и Дьяволе. Затем Мережковский развивал мысль, что биография писателя иногда важнее его творений. Толстой не соглашался. [...]


8/21 января.

[...] Вечером был Ландау, который получил пись­мо от своих, что они в Ровно. Он был взволнован, растерян и, может быть, поэтому очень интересен. Просидел у нас до 12 часов. Обедал он вместе со Шполянским, Инбером и Габриловичем. Пол-обеда шел разговор о Яне.

– И представьте, что очень редко бывает – все
четверо хвалили его. Один даже доказывал, что он
очень добрый.

– Конечно, Шполянский, – перебила я.

– Почему вы угадали?

– Потому что я знаю, как он относится к Яну.


9/22 января.

[...] Вечером Ян уехал на заседание в «Общее Де­ло», а я пошла к Ельяшевич. Там был полковник Тарновский, который изобрел пушки для обстреливания аэропланов. Чертежи остались на Путиловском заводе и вместе с 40 пушками попали в руки большевиков [...] Тарновский уверен, что в головах рабочих и крестьян революция уже миновала, и взять их может всякая власть только так: рабочим дать одежду, стол и дом, крестьянам – землю в собственность. [...]

Я вернулась раньше, потом приехал Ян. Он рас­сказывал, что на заседании шла речь об «объединении». Григорий Алексинский говорил, что нужно объ­единиться всем от монархистов до социал-демократов, но без учредиловцев. [...]


10/23 января.

Днем Гиппиус с Влад. Анан.6 [...] Темы самые разнообразные: о каком-то новом объединении, в ко­торое входит и Руднев, и Балавинский, и Карташев, и Мережковские, и куда приглашают Яна. О журнале-дневнике писателей, где каждый писал бы все, что вздумается. [...] О литературе. З. Н. судит обо всех свысока. Она параллельно читала Бунина и Куприна. – «Полная противоположность во всем у вас». Укоря­ла Яна за «Клашу»: – «Немилосердное отношение к читателю. Писатель должен учить, а вы даете лишь картину». [...]


11/24 января.

[...] Моросил дождь. Как всегда, центр горел огня­ми, спешили пешеходы, мчались автомобили или сто­яли заторами. Зашли за пудрой, где нас обдали духами. Заходили в кондитерскую за русскими конфетами. И зачем нужны русские тянучки, когда столько француз­ских конфет, ничуть не хуже русских, здесь приготов­ленных? Вообще меня раздражает умиленное отношение к «русским» блюдам. [...]


12/25 января.

– Если не будет большевиков, то Алексинский будет бороться с эсерами, не будет эсеров, то он най­дет, с кем бороться – вот борец по профессии, – говорил Ян. [...]


13/26 января.

[...] Прочла статью Мережковского. Очень рито­рично. Ловко написано. Но почему-то не верится, что у него «снята кожа». Слишком много остроумия, метких слов без крови, а это трогает лишь ум, остав­ляя спокойным сердце. [...]


15/28 января.

Странный человек Ян: когда на него не обраща­ешь внимания, он тотчас начинает быть внимательным и даже нежным. [...]


16/29 января.

Были в музее у Мейнгарда, бывшего мирового судьи. Он работал в комиссии по собиранию материа­лов о большевистских зверствах, портретов деятелей революционного времени и т. д. Рассматривали порт­реты большевиков. Их 3 категории: звероподобные, фанатичные и евреи, большей частью, с красивыми лицами, задумчивыми глазами. Есть в этом собрании ящик с челюстями – челюсти убитых генералов. [...]

Вечером у нас Толстой с Куприным переделывали из «Жидкого солнца» пьесу для кинематографа. Ян присутствовал и иногда давал советы [...]


17/30 января.

[...] Обедали у Ельяшевич. Вас. Бор. развивал планы основания здесь академии для спасения русской культуры в лице писателей и ученых. [...]


20 янв./2 февраля.

[...] Утром к нам заходил Мережковский. Вел бе­седу о Христе: «Главное теперь нужно знать, какое у кого отношение к Христу». Беспокоится, чем жить. Опять говорил о «Дневнике писателей», – редкий слу­чай, такое множество писателей в одном центре, не­пременно следует этим воспользоваться, а между тем, все живут вразброд.


21 янв./З февраля.

[...] Сейчас у нас сидит Штерн7. Пришел узнать о здоровье Яна. Он ушел из «Общего дела» [...] долго и пространно объяснял свое политическое кредо. Когда он ушел, Ян [...] сказал:

«Все это не спроста. Он, вероятно, с Милюковым войдет в «Последние Новости», многих, конечно, от­туда выпрут. Аристократия и правящие круги, чорт знает, что делают, по-русски, себе на погибель, а с другой стороны, когда будут писать про революцию, писать будут лучше, чем про французскую. Тогда учтут, что наши «зубры» дали своих детей, которые и положили головы за други своя и в корниловские дни и после. Список знатных фамилий будет длинный, и какие юноши. Это тебе не краса и гордость революции. А что делала демократия? Низы грабили, а наверху болтали. Я исключаю простого обывателя, который и там и сям просто умирал».

Штерн говорил, что в России скорее примут крас­ного генерала, чем генерала типа Врангеля. [...] гово­рит, что эс-эры мечтают пока о власти, а социализм они будут вводить исподволь.


22 янв./4 февраля.

Приехал Струве. Вошел к нам взъерошенный. И первый вопрос: «Есть рассказ?»

[...] в первой книжке статья Шульгина, затем ста­тья о Блоке. Едва ли выйдет что-либо из этой затеи, особенно слабо будет в беллетристическом отношении.

Завтрак с Топорковым тоже ничего утешительно­го не дал. Денег у «Общего дела» нет. Топорков просил Яна писать, но в кредит. [...] В «Земле» тоже касса пуста. [...]


23 янв./5 февраля.

[...] Вчера был Толстой. Пришел расстроенный. Я спросила, не случилось ли что? Нет, ничего. [...] в конце концов, он развеселился, хотя перед уходом я опять заметила у него блеск ужаса в глазах. Сегодня

была Наташа и рассказала, что вчера они поссорились: был день ее рождения, а Алеша не поздравил ее и весь день его не было дома [...] Обедала она с Балавинским, ужинала со Шполянским. [...] Наташа похорошела, ее пьянит успех. [...] Есть муж, заботящийся о хлебе на­сущном, не мучающий ее ревностью. [...]


24 янв./6 февр.

[...] Год тому назад мы распрощались с Буковецким и в последний раз прошли по одесским улицам. [...]


25 янв./7 февраля.

Вернулись от Толстого. Наташи не было дома. [...] я сидела в кресле и слушала разговоры двух писателей. Алеша уверял, что в марте конец большевикам. [...] Потом они говорили о положении писателей, о гоно­рарах, которые хотел предложить Струве. [...]


28 янв./10 февраля.

[...] Потом к нам пришли Мережковские и Ельяшевич. Толстой почему-то очень боится Мережковских. Все время нас останавливал, когда мы громко смея­лись или что-либо возражали им. В нем есть что-то непонятное. Почему такой трепет перед ними? Они держатся просто и не требуют никаких привилегий по крайней мере в обхождении.

Главная тема разговора - издание «Дневника писателей». [...]


29 янв./11 февраля.

У нас завтракают Струве и Шполянский. [...] Петр Берн. [Струве. – М. Г.] думает, что Россия в будущем будет жить с Германией и Балканами, а поэтому, по его мнению, нужно переезжать на Балканы. [...] Стру­ве удивляется, как до сих пор интеллигенция не пони­мает, какая разница между Россией до 17 октября 1905 г. и Россией после этой даты. И вот за это непонимание теперь и расплачивается [...] много было сде­лано Россией в промежуток между 17 окт. 1905 и 27 февр. 1917 г. [...]


30 янв./12 февраля.

[...] Был князь Аргутинский8, очень милый и ред­ко порядочный человек. Рассказал под секретом, что у его близких знакомых покупают сахарные заводы на Украине за миллион фунтов стерлингов. А во-вто­рых, из Швейцарии слух от самого Скоропадского, что с помощью немцев будет восстановлена гетман­щина, но Скоропадский просил передать что он рус­ский монархист, а все до поры до времени. [...]


13/26 февраля.

Вчера Куприны, Ландау, Шполянский и мы обе­дали у Толстых. Обед был тонкий, с шампанским-асти. После обеда все отправились к Рябушинской9 на вечер. Она очень странная женщина, некрасивая, но очень приветливая, милая, хотя, конечно, большая истеричка. Живет она в мастерской и любит пригла­шать к себе всех более ли менее известных людей, хо­чет устроить салон. Но народу было так много, что даже теряется всякий смысл этих собраний, хорошо еще, что ее ателье высокое и воздуха достаточно. Сте­ны увешаны картинами, но рассмотреть их не уда­лось. Много титулованных, богатых евреев, Маклаков с Марусей [...] художники, общественные деятели и красивые дамы. [...]


14/27 февраля.

Забежала к нам Рябушинская, протараторила что-то и убежала. [...] «У меня все или имена, или ти­тулованные, или денежные мешки бывают. Некраси­вых женщин я не приглашаю. [...] Но вы заметили, какая у меня дисциплина? Я всех держу в руках. [...] Меня всюду приглашают на обеды, но я не могу ни­куда попасть».


15/28 февраля.

Вчера обедали в кабачке. Угощал Карташев. Мно­го говорили о религии, православной и католической церквах. Карташев горячо нападал на католическую церковь за их гордыню – только священнослужите­ли принимают Причастие в двух видах: вино и хлеб, а всем остальным дается лишь хлеб.


22 февр./7 марта.

Вчера вечером, весь мокрый, пришел к Ельяшевич Струве. Он получил телеграмму от сына из Бер­лина: «Большевицкое правительство свергнуто»10. Они не верят, но взволновались очень. [...]


[С этого числа начинаются и записи Ивана Алек­сеевича Бунина за 1921 год. Записи перепечатаны на машинке. Привожу выдержки.]


Понедельник 22 февр./7 марта, 1921 г. Париж.

Газета удивила: «На помощь!» Бурцева, «Спе­шите!» А. Яблоновского («Хлеб в Кронштадте] дол­жен быть не позже вторника или среды!») [...] Неуже­ли правда это «революция»? [...] До сегодня я к этой «революции» относился тупо, недоверчиво, сегодня несколько поколебался. Но как и кем м. б. доставлено в Кронштадт] продовольствие «не позже среды»? Похоже опять на чушь, на русскую легкомыслен­ность. [...]

Вечером Толстой. «Псков взят!». То же сказал и Брешко-Брешковский. Слава Богу, не волнуюсь. Но все-таки – вдруг все это и правда «начало конца»!


23 февр./8 марта.

[...] С волнением (опять!) смиренная, прелестная. Клеська, Глотово – все без возврата. Лесные долины вда­ли. Думал о Кавказе, – как там они полны тайны! Давно, давно не видал лунных ночей. – Луна за до­мом (нашим)), Капелла налево, над самой дальней и высокой горой. Как непередаваема туманность над дальними долинами! Как странно, – я в Германии!


9/22 Авг.

Были с Верой в Майнце. Есть очаровательные] улицы. Четыре церкви (католич.) – в двух из них на­толкнулись на покойников. Двери открыты – входи