Реферат: Спрячет баньку, спрячет дом

Аркадий Застырец

Волшебник, Отшельник и Шут

(стихи и переводы)


Издание подготовил Василий Кириллов-младший


I. Новоселье


Банный день


Я тобой одной пропитан,

Как мочалка — белой пеной

В сонный, ленный, златостенный

Деревенский банный день.

Накрахмалены и сбиты,

Пахнут жареной картошкой

На сухих дровах дорожки

Полотенец и простынь.


А пока бегу к колодцу,

Утро ночью обернется.

Ночь возьмет в кулак и спрячет:

Нету, нету — не иначе,

Спрячет баньку, спрячет дом.

Чуть веселые от водки,

Глянем в избу к доброй тетке,

Дунем в окна огоньком.

Посидим, пригубим бражку,

Да грибочек-замарашку —

С вилки в зубы. Дай вам Бог!

Слышу “кушайте” и вздох.


Дверь всплакнет — тепло повалит.

Выйду, мусля сигарету,

Отпущу гулять по ветру

Хмеля банного пожар.

Черт храпит на сеновале,

А быку щекочут ноздри

Звезд развесистые грозди,

И в хлеву холодный пар.


Я тобой одной пропитан,

Словно леса рваный ритм —

Белым светом и землей,

Словно ночи — зрячей тьмой.


2 ноября 1978


ПРАЧКА


Там, выше, к рассвету ближе,

Где стынет разбег дороги,

Где слепнет под снегом дачка,

Где тает покатый склон,

Где выстиран день и выжат,

На цыпочки на пороге

К полудню привстанет прачка —

Повесит на черный клен

Сырые полотна света

И воздух в разводах синьки;

Устав, засыпая вроде,

Растерянно глянет вдаль,

Не спросит, а ждет ответа,

Запястьем смахнет слезинки

И, медленная, уходит

В отворенную печаль.


9 ноября 1978


^ ЯБЛОЧНЫЙ ПИРОГ


Молока застывшего кусок,

Хрустнет свет с оконного стекла.

Первого бессонного числа

Мне иное счастье невдомек.


Распахни ночную синеву,

Ледяным трезвоном просигналь,

Я прижму ладонью календарь

И листок с часами оборву.


Мы напьемся чаю и вина,

Дым колечком, пробка в потолок,

И на стол уронит уголок

Яблочная теплая луна.


Снег — не снег, а сахарный песок,

Все равно — теплей укутай грудь.

Только номер дома не забудь.

Жду тебя на яблочный пирог.


27 ноября 1978


^ СТАРЫЙ ДОМ


Черные слепые коридоры

Тянутся к раскрытому окну.

Отогну малиновые шторы

И на скрип решительно шагну.


Покаянной памяти примета,

Времени разодранного яд —

В голубых от времени портретах

Стены обреченные стоят.


На комоде, полон слез и звона,

В колотые вставлен зеркала

Трехдюймовый бюст Наполеона

Темно-бирюзового стекла.


В старый дом — любовная привычка —

Постучать, услышать гром ключа...

А в руках — пасхальное яичко

Да шафранный ломоть кулича.


29 ноября 1978


КЕРЧЬ


Ты шла по морю, мелью. Сна медуза

Сквозь грохот порта, уханье снастей

Плыла к тебе. Из всех моих страстей —

Ты страсть, из всех обуз — обуза,

Горячечная муть существованья!

Зуб на зуб у меня не попадал,

Когда в ответ на птицыны страданья

Кудрявый мальчик в тяжкий клюв совал

Свой пляжный коржик. Птица умирала,

Крылом укрыв коричневую кровь...

Так было обозначено начало

И двух морей набухшая любовь.


21 декабря 1978


^ ЕВРЕЙСКИЙ МОТИВ


Это лето, мокрое, бледное, холодное,

В разноцветном плащике глянцевых афиш,

Сорвалось — и вниз, летит — и прямо под ноги,

По асфальту — с облака и по стеклам с крыш.

Завизжали девочки — белые панамочки,

Разбежались мальчики — рыжие вихры.

Лишь газетный лист лежит на зеленой лавочке,

Да летят в обнимочку красные шары.

Все умрет, забудется, все вдали останется —

Наискось текущая по окошку нить,

Пряный запах сырости, белых щепок танец,

Если в дождь не выбежишь пряников купить.

Я не знаю, знаешь ли, не пойму, поймешь ли ты —

В проволочных ящиках очень нелегко,

Очень грустно грузчику, возчику и лошади

Развозить на каждого сыр и молоко.


Декабрь 1978


***

Крутой разлет излыженных снегов

Пронзала поцелуев пряных милость.

Горячая, на противень сочилась

Смородина из пухлых пирогов.

Поленьев треск в услужливом огне.

Давно я так легко не просыпался.

В подбитом ватой матовом окне

Творожный свет прохладно занимался.

Тяжелый тюль, застиранная пыль.

Шаги за дверь, на взлет — дыханье сперло.

Там плещет парус, оттепели киль

Больной зиме распарывает горло,

И падают матросы с корабля

В проталин размороженные раны,

И сосен пятитонные тараны

Навинчивает небо на себя.

А за холмом — такая синева,

Что мерзнет солнце, выставив затылок —

Нависшая над миром голова

Из мартовских, из марлевых носилок.


Весна-лето 1979


ГАНС и ДИТРИХ


Нарезан сыр, с огня раздали кружки,

Вчерашней пьянке светит ренессанс.

Сыграй нам, Дитрих, выдуй ноту, Ганс!

Не воронов же слушать на пирушке!

Давйте оду петь подруге иль дороге,

Покуда старости не лег пуховый плед

На плечи вдруг и дымный холод лет

Оседлостью не стягивает ноги.

Еще споем про старых болтунов,

Про их доход и университеты,

Про ремесло затаскиванья слов

И обращенья в мелкие монеты.

Бродяги, школяры! Я тоже выпью с вами,

Напьюсь и затяну высокий мадригал,

И девушку с зелеными глазами

Я обниму, как прежде обнимал.

Разлитый в танце под ноги друг дружке,

Бессмертным стать наш миг имеет шанс.

Сыграй нам, Дитрих! Выдуй ноту, Ганс!

Не воронов же слушать на пирушке!


9 июня 1979 — 14 августа 1983 — 16 августа 1995


***

Не делись опьянелыми мыслями,

Отверни от меня лицо.

Это лето могло бы высидеть

Даже каменное яйцо.

Даже мраморное, холодное,

Как пожизненная тюрьма,

Покатилось бы, и — растоптано

На куски, а внутри — зима...

Как давно ты скользишь без сознания!

Пролетай, не кидайся ко мне.

До утра я все знаю заранее,

Мы уже не в начальном огне.

Наступает пора водянистая,

И веселье — с утра до утра,

Ты скользишь — ни травинки, ни выступа,

Впереди — ни кола, ни двора.

Все ты врешь — будто в будущем склеишься

И стреножишь звезду и судьбу,

Что не в ящик сыграть ты надеешься,

А сквозь медную дунуть трубу!

Не делись опьянелыми мыслями,

Отверни от меня лицо.

Это лето могло бы высидеть

Даже каменное яйцо.

Ты уйдешь — ни простишься, ни взмолишься,

Упадешь — и закружат дома.

Ты под поездом с хрустом расколешься,

На куски, а внутри — зима...


27 августа 1981


^ ПИШУ ОТ СКУКИ

(в подражание Бо Цзюй-и)


Судьбы не ценю подарка,

На время лишен забот.


Скучаю, хотя в достатке

Еды, питья и тепла.


Весь день я сижу в беседке

И вторю чужим стихам…


В сверкающих травах ноги

Омою, встречая ночь.


Лето 1983


^ К НЕПТУНОВУ ТРОНУ


Ударит ключ — и воды льются,

И вскоре пепельной волной

Они набухнут и взовьются,

Ломая панцирь ледяной.

Смело с кручи твердолобой

Прянут, камни волоча,

Со звериной что ли злобой

Обломив копье луча.

И снова вдоль долины

Польются, все нежней

Поглаживая спины

Зеленые камней,

С грохотом на льдину,

Словно на рога,

Задерут плотину

Талые снега.

Взлелеют тину,

Впитают ил,

На дно, на спину,

Лишатся сил,

Тайным плеском

В тишине,

Быстрым блеском

В полусне,

Лиманы

Творя,

В барханы,

В моря,

Гордый

Трон,

Твердый

Звон:

Динь

Дон.


5 января 1982


^ РЕЧНЫЕ ЗАВОДИ


Звезда Войны безумствует под небом,

И крови черный выпущен поток,

Но братья делятся омытым кровью хлебом,

И в заводях — надежды их исток.


В секиру вилы, лезвие в огонь,

От правды уху праведному больно.

В кумирне безголовых трупов вонь

И ладан Будды спутаешь невольно.


Иди вперед! Пришла пора начать!

Тюрьме гореть! Канге в куски разбиться!

Простится ложь, поддельная печать,

Младенца смерть — и та тебе простится?


Но впереди ты видишь: Горный Стан

Столицею повален и задушен,

И плахе подпевает барабан,

Поскольку император малодушен.


Укажет путь бесплотный Чао Гай —

И примешь ты, лицом на север стоя,

Глоток вина для спешного “прощай”

И риса горсть для вечного покоя.


Весна-лето 1983


НОВОСЕЛЬЕ


Где мой прадед — там комоды

И в развесистом столе

Календарь плохой погоды

Как журнал на корабле.


Где прабабка — там окошко

И в корзинке звон ключа,

Убежала с кухни кошка,

Соскользнула шаль с плеча.


С лестницы крутой и длинной —

Звон резины — скачет мяч.

Плача, девочка в гостиной

Моет пол. Не плачь, не плачь!


В новом доме Бога просим:

Помоги, переиначь!

Моем, моем, воду носим.

Дочка, доченька, не плачь!


Пропустили кошку прежде

Обживать еще предел —

И возносит нас к надежде

Потолок, высок и бел.


2 июля 1983


^ ОБЛАЧНЫЙ СОН


Разольется безделье и станет почти неземным

На высоком холме в павильоне Простора и Стужи.

Мы в далеком изгнаньи расстроенной цитрой звеним,

От вина не пьянеем, в печальной опале недужим...

Чересчур далеко Бодисатвы большие глаза:

Нелегко ощутить терпеливый огонь укоризны.

Император, проснись! Нависает на юге гроза!

Прогони же льстецов и предателей милой отчизны.

Гнев уж кровью набух, и ужасен династии крен.

Отступают войска по трясинам поруганной чести.

Но в темнице не умер отважный старик Лэй Тянь-фэн!

Час расплаты пробьет — он найдет в себе силу для мести!

Не за славой гонясь — на коня, и защелкает плеть,

И поднимется вслед, закипая, волна ополченья.

Мы сумеем рискнуть и обиду свою одолеть —

Государя спасти, не спросив у него дозволенья!

Все мы — звезды, и дым над землей превращается в Путь.

Только Слива-в-снегу обозначит земные пределы,

И война отгремит, и годов молодых не вернуть

На дороге крутой бесконечного доброго дела...

И на нашем пути возликует усталый народ,

Фейерверка отсвет заблестит в снаряженьи железном.

За тяжелой войной — безмятежного мира черед,

И почувствуешь вдруг ты в столице себя бесполезным...

Отворю фонари, а служанки раскинут шелка

Необъятным шатром посреди ароматного сада,

И скажу тебе так: наша служба была нелегка,

Добивайся отставки, отставки бояться не надо!

Гору чистых циновок для частых гостей приготовь.

Все же службе грешно отдавать без остатка усилья.

Да еще и к продленью подлунная тянет любовь,

Словно птица Луань, расправляя зеленые крылья...


9 октября 1983


А. Калужскому


Погоди, я сейчас, я тебе объясню...

Есть у нас, кроме прочих, один недостаток:

Наше место в пространстве стремится к нулю,

Наше время ничтожно, и вечность — остаток.

Ты несешься на север, на юг, на восток,

Разорвешься — а есть еще небо и запад...

Ты стараешься вырезать сочный кусок

И вобрать в себя самый трепещущий запах,

Ты зубами впиваешься в мякоть сосны

Против шерсти и крови на крупах оленей,

Ты толкуешь кошмарные тени и сны

В одинокой мечети растительной лени,

Ты лицом погружаешься в грязь-маяту,

Научаешься наспех, но точно и грубо,

Разгибаясь в густом и морозном поту,

Подымать над землей белоснежные срубы...


Но кого-то на льдине внесет в океан,

А кому-то — забыться от жизни в ангине...

Есть великие — мир уместили в стакан!


Не скользнуть бы коленями в ливень по глине!

Не скользнуть бы по шрифту и глянцу стихам!

Не сорвать бы со сменою климата голос!

Где стоишь, там и пой: ты — вселенная сам!

И достоин поэзии каждый твой волос.


Белый снег, серый свет, самолетный билет

По-тихоньку в настольном костре догорает...

Разве смерти там нет? И бессмертия — нет?

В том невиданном, новом, диковинном крае...


29 ноября 1983


Поль Верлен

^ ЖЕНЩИНА И КОШКА


Она все с кошкою сидела,

В тени играя, и опять

От этих рук и лапок белых

Глаза не мог я оторвать.


И в черных митенках по локти

Скрывались мягко до поры

Ее агатовые ногти,

Светлы, как бритва, и остры.


Другая тоже непрестанно

Таила коготки жеманно.

Но дьявол в них не умирал...


И за портьерой у постели,

Где смех заливистый порхал,

Четыре фосфора горели.


Перевод — январь 1984


***

Сквозь лес и овраг, на жару, в бурелом,

Лишайником кутая ноги,

В развалы коряг и прыжком, и бегом,

Ни глаз, ни костра, ни дороги,

По грудь и по горло в траву, плауны,

По ходу — горстями и в ноздри

Соцветий раскрылья и мох глубины,

И погани синие грозди,

Отбросив людей, не считая людей,

Хватая ушиб за ушибом,

Растрепанный зверь, муравьед, лиходей,

Свобода — и волосы дыбом,

Несешься, земле помогая рукой,

По склону, по солнцу летящий

К реке, до реки, над рекой, под рекой,

Все дольше, все дальше, все чаще.


7-8 мая 1984


***

Один лишь звук исчез из языка,

Но без него не стал я безъязыким.

Я гляну ввысь — все так же облака

Плывут путем, холодным и великим,

Ветвей, набухших тяжестью, наклон

Мои слова зеленым пленом вяжет,

Кто ляжет на пути — увидит сон

И тайное во сне невольно скажет...

На месте все — и солнце, и луна,

И ночью у жены в подушке слезы,

И слово “Бог”, и пламя “тишина”,

И ломкие увядшие мимозы.

Я все осмыслил: в смысле я силен,

Меня какой-то гений сочиняет,

На месте все — и ненависть сияет...

Кто ляжет на пути — увидит сон!

Но следом и любовь, и нелегка

И лжива жизни ясная наука,

Когда вот так, без знака и без звука

Один лишь звук уйдет из языка.


8 мая 1984


***

Так подгоняй вином летучие часы!

Не вечно ж это рабство в самом деле!

В полнеба раскачаются Весы,

И уплывет на Лебеде неделя.


Полхмеля смыв с усталого лица,

В тумане долгожданной нашей встречи

Я в будущем году спрошу отца:

Какая сказка скажется под вечер?


Какие ждут пределы и дары?

Неужто все нисходят упованья

Лишь в Маналы слоистые валы

Да в Туонелы душной колыханья?


Август 1984


^ IN MEMORIAM DONIZETTI


Горючий фосфор в кончике пера,

А в голове звучит взрывная сила,

Такая, что не “браво”, а “ура!”

Галерка в исступлении вопила,

Когда в десяток невозможных дней

Он выложил решенную задачу

Так нежно и стремительно, что в ней

Любовь и смерть обнимутся и плачут!

Он торопился — пел скорей, чем жил,

И раньше, чем до смерти за три года,

С ума сошел, с ума во тьму сходил —

Болезнь нечеловеческого рода.

На кладбище мне слышался мотив,

Он там, знакомый, путался упрямо,

Где села муза, руку уронив

Над бедным Гаэтано из Бергамо.

И на вершине радостной волны

Труба будила славного солдата:

Была сильней надгробной тишины

Небрежная пометка “animato”.


18 марта 1985


Тонечке Застырец


Дочь моя, помни всегда, различай и не путай

Всех дочерей Мнемосины, наставившей память людскую:

Подвигов путь легендарный хранит Каллиопа,

Музыки дивные звуки нам славная дарит Эвтерпа,

Горести образ и слезы несет Мельпомена,

Кружится в танце легко Терпсихора и лирой владеет,

Сладость любви без стыда воспевает Эрато,

Гимны богам и героям Полимния стройно слагает,

Знает Урания счет и механику неба,

Песенкой, шуткой, гримасой нас Талия клонит к веселью,

Медленный мост из былого наводит усердная Клио.

Их имена затвердить наизусть очень просто,

Неизмеримо достойнее — всем девяти поклоняться!


12 июля 1985


Владимиру Антокольскому


Мы с тобой задремали в пути,

Отпустили нечаянно вожжи

И оставили лошадь брести

Через поле в тиши бездорожья.


Мы с тобой перешли в синеву,

И запели бесплотные трубы,

А под нами хватали ботву

Лошадиные темные губы.


За падением следовал взмах,

А когда накренило телегу,

Нам приснилось, что в синих плащах

Мы шагаем по первому снегу.


И красивее нас не сыскать —

Большеглазы и светловолосы,

И бросаются нас целовать

Ненасытные легкие осы.


Там шагается нам широко,

Там надкушена белая булка...

Нам идти еще так далеко —

До полуночи, до переулка.


16 марта 1986


ОБМОРОК


Простукивал поезд колесами путь

И сердце хотел обогнать,

И воздух исчерпала легкая грудь,

Все глубже пытаясь дышать.

Взметнулся и вырос оконный проем,

И сразу же — вот чудеса! —

Взметнулись и выросли медленно в нем

Деревья, дома, небеса.

Прекрасные люди взошли надо мной,

Но в этот загадочный час

Стремительной, властной и злой тишиной

Мне мир вымывало из глаз.

По лестнице, прямо по лестнице вниз,

Из детского сада во двор,

Где мокрые с тучами ветви срослись

Еще с незапамятных пор,

Где плакал на дереве старый скворец

И слезы ронял на песок...

Потом надо мной наклонился отец

И налил мне яблочный сок.


7 апреля 1986


ПОБЕДИТЕЛЬ


Ты Сфинкса одолел, загадку разгадав,

На ложе и на трон взошел, Эдип счастливый!

Непревзойден и юн, уверенный, что прав,

Осеменяя мать и попирая Фивы!

Неведеньем вины сияет гордый взор,

И песнопенью дев беспечно сердце внемлет;

Еще тебе очей не выколол позор

И, острие вобрав, под простынями дремлет.

Еще не время знать, и не пришла пора

Бесцельного пути и выродкам проклятий:

Царить и ликовать до самого утра

Дано тебе судьбой без мысли о расплате.

Благоухает хлеб, и ясны небеса,

И звезды в вышине заманчивы и часты;

Едва слышны богов глухие голоса,

И слаще смерти сон у лона Иокасты.


24 апреля 1986


Прогноз погоды

для Даниила Хармса


В Туркменистане — дождь местами,

А в нашей области — зима.

Опять завалены снегами

Колхозный рынок и тюрьма,

С лотка мороженные сливы

Почти бесплатно раздают,

Смычка пружинистые срывы

Терзают медленный прелюд,

При людях — сумки и собаки,

В столовой — хрупкие безе,

Объял несносные бараки

Спокойный пламень ОРЗ.

На совещании министры

О чем-то важном говорят...

Вдруг — хором — группа октябрят:

— Крупа крепка, и страсти наши быстры!


15 ноября 1986


^ ПСАЛОМ ДАВИДА №11


О Господи, спаси, поскольку нечем

Прельщаться мне в плену земных тенет:

Не стало верных в стане человечьем,

И оскудел безгрешными народ.

Сиянье Неба скрыто темной жаждой,

Притворным сердцем правит суета,

Ложь ближнему внушает ныне каждый,

И лестью переполнены уста.

Прервет Господь язык велеречивый

Того, кто говорит: “Язык один

Все пересилит, гибкий да ретивый:

Уста при нас — и кто нам господин?”

Сказал Господь, переча впредь обману:

“В речах открою корень черных дел,

Страданий ради ныне я восстану

И воздыханьям положу предел.

И серебром, очищенным в горниле,

Расплавленным семижды на огне,

Его слова в тимпан призывный били

И отзывались радостью во мне.

Поставлен в безопасности, да будет

Неуловим для лести человек!

Пускай Господь хранит его и судит

По делу слово присно и вовек.

Но нечестивым все пути открыты,

Когда достойных жребий — самый низ,

А выродки, безгорестны и сыты,

До венценосной выси вознеслись.


24 ноября 1986


***

Князь-волшебник тебе не чета —

заломила-та брови, бесовка! —

во груди у него бичета,

по запаху сбегает блесовка.


Князь-волшебник не пара тебе —

с глаз долой отступись и не вязни:

навощенные в дикой гульбе

бесполезны пред ним твои блазни.


Князь-волшебник тебе ль по уму?

Вот, ладони у рта себе грея,

он ступает... Опомнись, ему

ли пристала твоя гонорея?


Во владениях долгих его

неприступны высокие крепи,

где, качая кристальные цепи,

безостудное спит естество.


Декабрь 1986


З. М. У.


Прозрачных глаз пустая пропасть

В тебе бесстыдно выдает

Новорожденную жестокость,

Что только случая и ждет.

Тебя над осенью качает

Благополучья теплый хмель,

А тайна девичья включает

Белье, шампунь и карамель.

Но вдруг привстанешь ты, как кобра —

И кожа к ночи заблестит,

И тянет в вакуум, под ребра,

Где тускло похоть шелестит...


Я ныне рад, что светлой сушей

В объезд минует злую вязь

И темень всенощных бездуший

Горнохрустально-трезвый князь!


8 апреля 1987


***

Тепло и тьма и пыль...

как вдруг ударит осень,

где кружится листва

и синева горчит,

где веки опустил

и засыпает Мосин,

а Брусиловский все

смеется и молчит.

Во мне растет печаль

канатными кругами.

Я плачу, как слепой,

ладонями поняв,

что мы стоим в воде

и, между берегами

сочувствия ища,

никто из нас не прав.


20 сентября 1987


Ларисе


Сквозь золотистые сеченья

Очерченного тьмой жилья

Струится сладкий дым печенья

И запах чистого белья.

Бесшумно простыни взлетают,

Внушая радостные сны.

Здесь дети Диккенса читают,

Друг в друга тайно влюблены.

Все выйдет, что не получалось,

Поддастся умному плечу.

Давно ль от счастья ты смеялась?

Постой, тебя я научу.


6 октября 1987


^ БЕДНЫЙ РЫЦАРЬ


Вышел из лесу, споткнулся,

Руки выпростал плетьми,

Закачался, повернулся

Перед Богом и людьми,

Точно сделалась откосом

Наша плоская земля —

И упал о землю носом,

Мачтой что ли с корабля...


Две опрятные крестьянки

Соскребли его в подол,

Нежно вытряхнули в санки

На рогожу, и — пошел!

И повез его под спудом

Незнакомый человек,

А с небес, каким-то чудом

Лиловея, валит снег


И прохладой наполняет

В небеса открытый рот,

А возничий погоняет

И везет его, везет...

Он везет его оттуда,

Он везет его туда,

Где от холода и гуда

Леденеет борода.


Он везет его и плачет,

Вожжи на ... положа,

И в щетину слезы прячет,

В долгом выдохе дрожа.

Ни оскала, ни поклона

Не отвесит никому.

Злобно сгорбившись, ворона

В спину каркает ему.


Поневоле молишь Бога,

Лишь завоет степью волк.

Уж трудным-трудна дорога!

Уж тяжел несметный долг!


27 февраля — 10 марта 1988 — 16 августа 1995


^ МАЛЕНЬКИЙ РЕНЕССАНС


O, l’hiver printanier inattendu, humide!

Lа, un йlиve aigrit au-dessus de carton

Et l’univers a mine d’enorme embrion

А travers de l’ouate d’adolescent frigide...

О, мокрая весенняя зима!

Здесь киснет шестиклассник над картоном

И мир глядит громадным эмбрионом

Сквозь вату подросткового бельма,

Здесь первострасти бешеную тень

И тишину летящего гепарда

Косноязычный спутник Леонарда

Закапывает в белую сирень.

Здесь камни закусили удила

И по колено в слякоти взметенной

Оставлены за каждою колонной

Прохладные бессмертные тела,

Срываются с цепей худые псы,

Эрекция гудит в соленом бризе,

Да вновь невозмутимой Моне Лизе

Нафабрены фломастером усы.


29 апреля 1988


***

Я хожу в сабантуй и любуюсь на юных татарок,

Я люблю украинок с копнами тяжелых волос.

Говорят, белобрысые финки совсем не подарок,

Но милы мне и финки — недаром на севере рос.

Хороши китаянки, особенно в древних романах,

Осетинки страшны, но как, горные козы, легки.

А какие красотки гуляют в кенийских саваннах!

Груди — словно кокосы, и стройные ноги крепки.

Сладострастные Кадиса девы опасно прекрасны:

Так танцуют фанданго, что в обморок можно упасть.

И монголки — они только с виду ко всем безучастны —

В этих скулах кипит кавалерии дикая страсть!

Разжигают во мне любопытство венгерки и шведки,

Эскимосок я с детства мечтаю вблизи увидать.

Ну, а рыжие немки? Они, к сожаленью, так редки!

В нашей замкнутой жизни таджичек — и то не видать.

Но пускай познакомят меня хоть с античной гречанкой,

Или там киприотку под вечер на чай приведут —

Ни за что не расстанусь с моей екатеринбуржанкой!

За такую одну полтораста японок дают!


17 июня 1988


^ ОДНАЖДЫ В АМЕРИКЕ


Здесь в малиновом соусе плавают крабы,

А под пальмой со льда наполняют бокал,

И в панбархате ходят веселые бабы...

Ради Бога, родные! Куда я попал?

Вот подводят ко мне незабвенную Томку.

“Лева, здрафствуй!” — и долго целует взасос.

И родную выносят на блюдечке фомку —

Аж по коже меня пробирает мороз!

Все дружки мои здесь: Гуля, Вовик и Колька!

Я не ждал этой встречи — вот как на духу!

Нарезает оркестр, и старинную польку

Полуголые девочки пляшут в пуху.

И от радости мне захотелось напиться,

Ведь сегодня я вынул счастливый билет.

Но как только пробило одиннадцать тридцать,

Вовик банду в отдельный ведет кабинет,

План рисует кусочком бильярдного мела

И бросает, сверкая моноклем в глазу:

“Что, небось засиделся? Не терпится в дело?”

И с улыбкою я вытираю слезу.


18 июня 1988


***

Кругом цветы и кирпичи,

В стене — заманчивая дверца.

По первому движенью сердца

Поцеловались мы. “Молчи:

В войну играем мы с утра,

И я сижу здесь в карауле,

Со сломанной ногой, на стуле

Со сломанной ногой. Ура!”

Я показал ей тайный штаб,

Пилотку, знамя и фонарик,

И дал поджаристый сухарик

Своей царице, верный раб...

Я понял после, что ошибся,

Что в ней не распознал врага.

В сапог замызганного гипса

Была закована нога,

Но злость собрав в одном ударе,

Я все же Рыжему вломил

И заревел, упав без сил

К ногам дворовой Маты Хари.

Потом поднялся, поскакал

С фингалом, гипсом и позором,

И генерал немым укором

Меня, наверно, провожал.

Я оглянулся, отдышался...

Она махнула мне рукой...

Увы, на ней не задержался

Мой взор, холодный и сухой.


19 сентября 1988


^ ИЗ КНИГИ СОНЕТОВ “ГИГАНТСКИЕ ШАГИ” (1987)


3.

Аркадию Ильичу


Во мне опять восходят эти слезы...

Не позабыть, оплакав, стариков.

И слезы здесь, и звезды — как занозы

От перистых сосновых облаков.


В конце пути прилег усталый странник,

Приподнимая дремлющей рукой

Серебряный тяжелый подстаканник

И судорожный призрачный покой.


Уже не в нашей — разве в Божьей? — воле

Без чувств он убывал. Взывая к боли,

Я руку сжег на медленной свече.


Слетел в огонь его погодный гроссбух,

И мой язык, чувствительный, как воздух,

Зачерпнут был в его параличе.


4.

Все к лучшему, драгие диоскуры!

Все пакости и происки судьбы,

Все плюхи, синяки и процедуры,

На кои натыкались наши лбы!


Все к лучшему: дубовые гробы,

Колы, костры, траншеи, амбразуры,

И миллион задушенных как куры,

И миллиард прибитых как клопы.


В конечном счете всякое увечье,

Война, потоп, лавина и чума —

Творение сугубо человечье.


Но вот грядет последняя зима,

А мы находим повод утешаться:

“Все к лучшему”. Куда уж лучше, братцы?


5.

^ САКСОН ГРАММАТИК

Монаху свойствено безделье —

Так атеисты говорят...

Саксон, однако, в мрачной келье

Работал день и ночь подряд.


Вдыхая пыль былых столетий,

Он вдохновенный труд вершил.

Не зря Саксон старался, дети,

Не зря анналы ворошил.


Пусть век его недолгий минул,

В веках останется Саксон,

Поскольку про Гамлета он

Шекспиру фабулу подкинул.


Вот так и ты: учи урок.

Шекспир придет — и будет прок.


6.

^ ОБ ОПАСНОСТИ ПОДЧИНЕНИЯ РАССУДКА

СУЖДЕНИЯМ СВИРЕПОЙ ЧЕРНИ

Известным уровнем свободы

Бывают враз утолены

Разнообразные народы

Протяжной рубежом страны.


Но если здесь в зените дикость

И мало разум преуспел —

Блюди, правитель, невеликость

Дозволенных народу дел!


Иначе ждут страну напасти:

Причуды безрассудной мрак,

Злодейства происки у трона;


И даже в просвещенной части

В “верхах” окажутся дурак,

Подлец, ехидна и Маммона!


8.

СОБОЛЕЗНОВАНИЕ

Твой неприлично томный макияж

Даст прикурить трагической актрисе.

Ты носишь грудь как цокольный этаж,

С достоинством концерна “Мицубиси”.


Заклепки на заду внушают вес

Посмертных пятаков на веках друга,

Которого с тобой попутал бес,

Который называл тебя “супруга”.


“Супруга”, очевидно, значит здесь,

Что сукой оказалась ты упругой

И, похотью питая бабью спесь,


Считала величайшею заслугой,

Что изменяешь “честно”, на глазах —

Тому, чей мы оплакиваем прах.


14.

^ ВЛЕЧЕНИЕ, КОТОРОЕ ЛОЖНО

РУКОВОДИТСЯ РАЗУМОМ

В пустыне неба грозовой,

Вонзая луч во тьму тугую,

Вознесся гордою главой,

Стрелу спасения благую


Пустил маяк с отвесных скал

И морякам надежду подал,

Но роковой ударил вал

И сотню тел во прах исхода


По этим скалам раскидал,

И, словно щепками, играл

Кусками утлого ковчега...


Так увлеченному игрой

свет разума солжет порой

Вблизи заманчивого брега.


16.

^ О ТОЙ, КОТОРУЮ МОЖНО БЫЛО БЫ

ДЕМОНСТРАТИВНО ПОКАЗЫВАТЬ

В ЛЮБОМ ВИДЕ

Да, было времечко — она

Святых — и тех собой пленяла:

Ее нога была длинна,

И грудь высокого накала


Вздымала розовый атлас

Так вызывающе, что прямо

Толпой поклонники подчас

Атаковали эту даму.


И опускался, говорят,

До рабской низости, ей-богу,

Склонивший эту недотрогу

Хоть кинуть благосклонный взгляд.


А нынче так она поблекла,

Что хуже с ней в постель, чем в пекло.


17.

^ СМЕРТЬ ПОЭТА

В подвалах низких и холодных,

В подземной зимней тишине,

В пучине труб водопроводных,

У декабря на самом дне,


На перепутье и развилке

Сидел, как велий перст, один,

Прильнув к мерцающей бутылке,

Плещеев, русский дворянин.


Зима — такое время года,

Когда на кромке небосвода

Все леденеют облака


И крепнет ясное присловье

В душе дворянского сословья:

“Тоска, о Господи, тоска!”


18.

^ ВОСКРЕСЕНИЕ ПОЭТА

прочь от холуев и лакеев!

Ходить не в силах по земле,

Российский дворянин Плещеев

Застыл осанисто в седле,


Свою надежду и опору

Окинул взором, смял узду,

Кобыле сбоку сунул шпору —

И мчится рысью в борозду!


Привстал — чуть путлища не рвутся,

Леса и долы вдаль несутся

По обе стороны лица,


Серпы крестьянки побросали

И, на поэта глядя, стали:

“Видали, девки, молодца?!”


20.

^ РАЗГОВОР ПОЭТА С САМИМ СОБОЙ

Плещеев плакал и смеялся,

И в грудь, как в ставни, колотил.

“Когда бы с правдою ты знался, —

Себе Плещеев говорил, —


Ты мутной не пил бы малаги,

В дыму за вистом не сидел,

На пыльный клин фамильной шпаги

В тоске б умильной не глядел —


А взял бы под свое начало

Ватагу диких сорванцов

И, гордо глядя на врагов


С вершины крепостного вала,

Глубокомысленно молчал

И к бою торопил сигнал”.


22.

В ПУТЬ!

Все по узлам увязано у нас,

В упряжке пара с вечера готова...

Плещеев, сядем молча в тарантас,

О будущем, прошу тебя, ни слова!


Не искушай коварную судьбу

И нашего пути не выдай тайны!

Быть может, одному из нас в гробу

Сюда вернуться с пулею случайной...


Пора, Плещеев! В путь труба зовет.

Не станем зарекаться наперед

Ни от любви безумной, ни от пьянки!


И помни, что обратно нас не ждут

И у дороги весело взмахнут

Платками загорелые крестьянки.


23.

^ В ЗАЩИТУ ПОЭТА

Уймите ваш бессовестный поклеп!

Чуть дело не по-вашему выходит

И недостало духу двинуть в лоб —

Вас тут же в подлость умысел заводит!


От вас разит холодным потом зла,

Вам кажется, что все запреты сняты

И к черту честь, раз ваша не взяла,

И можно лгать без меры и расплаты?


Неправда, что на вас управы нет!

Я каждого сыщу и всех узнаю:

Рассудит нас дуэльный пистолет.

Плещеева не трогать, негодяи!


Он вам не мразь, не жучка, не малец, —

Он дворянин! Он друг мне, наконец!


24.

^ ПОСЛАНИЕ ПОЭТУ, ЗАБРИТОМУ В СОЛДАТЫ

Плещеев, друг мой, я теперь в Москве:

Москва объята осенью угрюмой.

Прошу тебя, мужайся и не думай,

Что я поверил суетной молве.


Я знаю, люди врут, что под ружьем

Ты будто бы стихов уже не пишешь —

Лишь воздухом степным покойно дышишь
Л.З.

Пещеры тьмы прозренью не мешают.

Луна взошла, на крыши выпал снег,

И нашу ночь опять преображают,

Как минимум, семнадцать человек.


Вот первый, в изнурительном недуге

Вращающий кольцо последних сил,

Он сотни раз подземным ходом фуги

Меня на свет прелюдий выводил.


Дарующий загадку и простуду,

Божественный и ласковый герой,

К волшебной флейте вечно и повсюду

С улыбкою зовет меня второй.


Блестит очками в неба жарком свете

Дух животворный истинно живых,

Неистово влюблен художник третий

В дыхание оркестров духовых.


Вступает из-за такта мой четвертый

И через ночь в чужие голоса

Он вкладывает солнечной аортой

Мелодии бергамской чудеса.


Пронзая взглядом черным и усталым,

Восторженно и ровно говорит

И осаждает пятый мадригалом

Не в шутку растревоженный Аид.


Затеяв интонаций быстрый танец,

Слезами душит, к пропасти влечет

Шестой — непревзойденный итальянец,

Погубленный принцессой Турандот.


Седьмой взойдет, изысканно-бессмертный,

За пазухою — полная луна,

И затрещит по швам рояль концертный,

И станет в круг священная весна.


Сонат живые стройные фигуры

Восьмой строкою нотной создает —

И клавесину в две клавиатуры

Пускает руки — ручейки под лед.


Широкими скрипичными шагами

Приблизившись ко мне издалека,

Девятый разгоняет облака —

И вспыхивает синь за облаками.


Десятый пляшет в вихре скордатур

Среди толпы беспутных мушкетеров,

Где пьяный контрабас ревет как боров

И дышит скрипок вычурный аллюр.


Избыток света, пропасти и скалы:

Одиннадцатый, пламенный, спешит,