Реферат: Ортега-и-Гассет Х. «Дегуманизация искусства» идругие работы. Эссе о литературе и искусстве. Сборник / Хосе Ортега-и-Гассет ; пер с исп. М. : Радуга, 1991

Хосе Ортега-и-Гассет

ЧЕЛОВЕК И ЛЮДИ


Ортега-и-Гассет Х. «Дегуманизация искусства» и другие работы. Эссе о литературе и искусстве. Сборник / Хосе Ортега-и-Гассет ; пер. с исп. – М. : Радуга, 1991. – 639 с.

Человек и люди // … С. 229-476.


С. 234-235:      Глядя на эту жизнь, обреченную неустанной тревоге, мы в конце концов восклицаем про себя: "Что за мученье!" И тем самым, даже не отдавая себе отчета, в простоте душевной формулируем существеннейшую разницу между человеком и животным. Ибо в этих словах выражена та странная, ничем не обоснованная усталость, которую мы испытываем, лишь только вообразив, что нам вдруг пришлось бы жить подобно этим существам, внимание которых мучительно и неустанно приковано к окружающему. Значит ли это, что человек, к счастью, в отличие от животного не является пленником вещей, не окружен тем, что его пугает и что его завораживает; разве неумолимая жизнь не заставляет его поневоле заботиться об окружающем? Безусловно, нет. Но с одной лишь существенной разницей: время от времени человек может отвлечься от непосредственных забот о вещном, вырваться из его цепких объятий, отрешиться от него и, подавив в себе способность восприятия-факт невероятный для животного мира,-повернуться, скажем так, к жизни спиной, уйти в себя, прислушаться к своему внутреннему миру, или, что то же, заняться самим собой, а не другим, не окружающим.


С. 237-238: А потому, если человек и пользуется привилегией временами освобождаться от вещного мира и находить отдых в самом себе, то происходит это постольку, поскольку своими усилиями, трудом и идеями, направленными на мир вещей, он пересоздал его и образовал вокруг себя безопасную среду, всегда ограниченную, но всегда, или почти всегда, расширяющуюся. Это особое порождение человека-техника. Благодаря ей и соответственно степени ее развития человек может углубляться в себя. Но и наоборот: человек вооружился техникой, научился изменять окружающее в своих целях потому, что использовал каждую возможность, каждую свободную минуту, чтобы самоуглубиться, выковать внутри себя мысли о мире, о вещах и своем отношении к ним, чтобы составить план атаки на обстоятельства, а в итоге-выстроить свой внутренний мир. Из глубины этого внутреннего мира он возвращается к миру внешнему. Но он возвращается в него как главное действующее лицо с той самостью, которой раньше не обладал, со своим планом боевых операций-не для того, чтобы подчиниться власти вещного, а самому властвовать над ним, чтобы навязать вещам свою волю в соответствии со своим замыслом, чтобы осуществить в этом внеш- нем мире свои идеи и сформировать облик Земли в соответствии с запросами своего внутреннего мира. Возвращаясь к миру внешнему, он далек от того, чтобы утратить самого себя; напротив, он несет свое "я" в чуждый мир, властно и энергично навязывает его вещам-словом, делает так, что противостоящий ему мир мало-помалу уподобляется ему самому. Человек очеловечивает мир, напитывает, насыщает его своей идеальной сущностью, и, может статься, в какой-то день, один из многих, этот ужасный внешний мир окажется настолько преисполнен человечности, что наши потомки будут бродить по нему, как мы сейчас бродим по тропинкам нашей души, может статься, что мир, не переставая быть таковым, превратится в некое подобие материализовавшейся души и, как в шекспировской "Буре", Ариэль, этот дух из мира Идей, будет управлять ветрами*.


С. 238-239: Человек не меньше, чем животное, погружен в мир, окружен вещами, подчинен внешним обстоятельствам. Вначале его жизнь мало чем отличается от животной: она подвластна окружающему, она-лишь деталь вещного мира. Однако, едва лишь мир ослабляет хватку, человек, собрав все свои силы, достигает мгновенной концентрации, уходит в себя, то есть мучительно пытается сосредоточиться на возникающих в нем идеях, вызванных вещами и относящихся к их поведению, к тому, что один из философов впоследствии назовет "бытием вещей". Речь идет пока о самом грубом представлении о мире, но оно уже позволяет набросать приблизительный план обороны, заранее рассчитать свое поведение. Но ни окружающее не позволяет затянуться этой передышке, ни сам первобытный человек, даже при благоприятных условиях, не смог бы больше нескольких минут или даже секунд выдержать это судорожное напряжение внимания, концентрацию мысли на таком неосязаемом и призрачном предмете, как идеи. Эта сосредоточенность на внутреннем, то есть самоуглубление, в высшей степени противоречит биологической природе. Не одна тысяча лет понадобилась человеку, чтобы немного-хотя бы немного- развить в себе способность сосредоточиваться. Гораздо более естественно для него-рассеяться, раствориться во внешнем, подобно обезьяне, живи она на приволье или в клетке зоопарка.


С. 240:      Таким образом, на протяжении всей истории человечества, в форме каждый раз все более сложной и насыщенной, циклически повторяются три момента: первый, когда человек чувствует себя погибшим, потерянным в вещном мире; это-стадия смятения; второй, когда он, совершив энергичное усилие, погружается в себя, чтобы выработать идеи о вещах и о возможном овладении ими; это-стадия самоуглубления, "vita contemplativa" ( Созерцательная жизнь {лат.)), как называли ее римляне, "Theoreti-kos bios" (Теоретическая жизнь {греч.).) греков, то есть теория, и, наконец, третий-когда человек снова погружается в мир, чтобы действовать в нем по заранее составленному плану; это стадия действия, активной жизни, "praxis" ( Практическая деятельность (греч.).).

     Из этого следует, что о действии можно говорить лишь в той мере, в какой оно направляется предшествующим созерцанием, и наоборот, самоуглубление- это лишь замысел предстоящего действия.

     Таким образом, предназначение человека, прежде всего, в действии. Мы живем не чтобы мыслить, а, наоборот, мыслим, чтобы выжить. И, думается мне, в этом первостепенно важном пункте пришла пора самым решительным образом опровергнуть предшествующую философскую традицию, утверждавшую, что мысль, во всех смыслах этого слова, была дана человеку раз и навсегда как некая способность, постоянно находящаяся в его распоряжении, дар, которым можно пользоваться легко и просто, как птице-способность летать, а рыбе-плавать.


С. 241-242: Мышление отнюдь не было дано человеку изначально, и суть дела-суть, которую я сейчас могу лишь декларировать, а не обосновать,-в том, что ему пришлось мало-помалу вырабатывать, формировать его, мышление, в себе, взращивать и культивировать, трудясь на протяжении тысячелетий, и даже сейчас работа эта далеко еще не окончена. Мышление не только не снизошло на человека само собой, но, даже преодолев немалый исторический путь, он смог лишь в незначительной степени и в очень несовершенной форме развить в себе то, что мы в обычном смысле слова понимаем под мышлением. Но даже и достигнутое, в силу его приобретенной, а не врожденной природы, мы всегда рискуем утратить и часто уже теряли-и не раз-в прошлом и вновь готовы потерять сегодня. В этом смысле, в отличие от прочих обитателей вселенной, человек никогда не является наверняка человеком, поскольку быть человеком именно и означает риск перестать быть таковым; человек-воплощенная проблема, сплошная и весьма рискованная авантюра, или то, что я и называю, по сути, драмой! Поскольку драма существует лишь тогда, когда неизвестно, что будет дальше, когда каждое мгновение таит опасность и полно трепета. В то время как тигр не может перестать быть тигром, не может лишиться своей тигриности, человек живет, постоянно рискуя утратить человечность. Будущее человека не только проблематично и непредсказуемо, как у других животных; иногда ему случается и вовсе не быть человеком. И это так не только в абстракции и применительно ко всему человечеству, но и в отношении каждой личности. Любому из нас всегда грозит опасность не быть самим собой- единственным и неотделимым от своего "я". Большая часть людей постоянно предает это самое себя, стремящееся быть, и, говоря начистоту, наша личность, наша индивидуальность и есть тот персонаж, который никогда не воплощается до конца, некая волнующая утопия, некий тайный миф, который каждый из нас хранит в самой глубине души. Поэтому так понятна известная заповедь, в которой выразилась вся героическая этика Пиндара: -"стань тем, кто ты есть".


С. 246: Мы видели, что действие-это не просто ряд столкновений с окружающими вещами или людьми: то состояние, выходящее за рамки человеческого, мы назвали смятением. Действуя, человек воздействует на окружающий его материальный мир либо на людей в соответствии с заранее выработанным и обдуманным планом. Таким образом, истинное действие не существует без мышления, равно как и истинное мышление невозможно вне связи с действием, в котором оно черпает новую силу.


С. 246-250:      Но эту реально существующую связь между действием и созерцанием упорно не хотели замечать. Когда греки обнаружили, что человек мыслит, что во вселенной существует такая странная вещь, как мышление (как будто до тех пор люди не мыслили, либо мыслили, подобно bourgeois gentilhomme (Мещанин во дворянстве {франц.}), не обращая на это внимания), они так воодушевились этим неожиданно обретенным даром, что сделали мыслительную способность, logos (Слово {греч.}), краеугольным камнем всей земной жизни. Все прочее по сравнению с ней казалось им ничтожным и не заслуживающим никакого внимания. А так как мы склонны переносить на Бога все, что считаем наилучшим, то и греки, вслед за Аристотелем, решили, что все свое время Бог уделяет раздумьям. Причем думает Он не о вещах-подобная интеллектуальная операция представлялась им недостойной. Нет, по Аристотелю, Бог мыслит лишь о мысли, иными словами. Бог у него-интеллигент, а точнее, скромный преподаватель философии. Но, повторяю, для них это было самым возвышенным, что есть в мире, самым благородным занятием. Поэтому они верили, что назначение человека и состоит в постоянном упражнении интеллекта, что человек явился в мир, чтобы размышлять, или, по нашей терминологии, чтобы самоуглубляться.

     Это учение, получившее название "интеллектуализма", сводится к обожествлению мышления и отрывает мысль от ее окружения, от ее роли в общем хозяйстве человеческой жизни. Как будто человек мыслит просто так, из прихоти, а не потому, что поневоле вынужден делать это, чтобы выжить в вещном мире! Как будто мысль способна пробудиться и действовать за счет только собственных ресурсов, замкнувшись на самой себе, а не порождена-как то и есть на самом деле- человеческой деятельностью, вырастает из нее и в нее же возвращается! Мы обязаны грекам бесчисленными достижениями самого высокого уровня, но им же мы обязаны и своими цепями. Западный человек до сих пор, и в решающей степени, живет, рабски следуя вкусам и привычкам обитателей Пелопоннеса, которые, действуя изнутри нашей культуры, уже восемь веков уводят нас в сторону от нашего собственного, истинного, западного призвания. Самая прочная из этих цепей-"интеллектуализм"; и сейчас, когда мы должны найти правильный путь, проложить новые дороги, очень важно отрешиться наконец от этой укоренившейся в нас скованности, достигшей крайней степени в течение двух последних столетий.

     Последовательно сменявшие друг друга "raison" (^ Разум {франц.}.), затем просвещение и, наконец, культура привели к самому полному извращению всех понятий и к самому непристойному обожествлению мыслительной способности. Среди большей части мыслителей того времени, и прежде всего немецких, которые, кстати сказать, были моими учителями в начале века, культура, мышление с успехом заняли вакантное место изгнанного божества. Вся моя работа с самого начала, с первых неуверенных шагов, была борьбой против подобного образа мыслей, который я еще тогда назвал "ханжеством от культуры". Ханжество от культуры - это взгляд на культуру, на мысль как нечто самодостаточное, нечто не нуждающееся ни в каком обосновании в силу своей самоценности, каковы бы ни были ее конкретные задачи и содержание. Человеческая жизнь обрекалась на роль прислужницы культуры, поскольку лишь тогда она приобретала значимость и содержание. Из чего следовало, что она, жизнь,-существование в чистом виде-сама по себе лишь ничего не стоящий пустяк.

     Эта привычка выворачивать наизнанку действительное взаимоотношение между жизнью и культурой, действием и созерцанием привела к тому, что в последние сто лет-и фактически до настоящего времени-наблюдалось перепроизводство идей, книг, произведений искусства-поистине культурная инфляция. Сложилось то, что в шутку-поскольку я не доверяю разного рода "измам"-можно было бы назвать "капитализмом от культуры", современной разновидностью византийства. Стали производить ради производства, не обращая внимания на потребление, на те действительно необходимые сегодняшнему человеку идеи, которых он так жадно ждет. И, как то и случается при капитализме, рынок оказался перенасыщен, и наступил кризис. И пусть не говорят, что большая часть великих перемен, произошедших за последнее время, явилась неожиданностью. Вот уже двадцать лет я не устаю о них говорить. Не выходя за рамки сравнительно узкой темы, которую мы сейчас обсуждаем, я могу упомянуть, например, свое эссе с программным названием "Реформа мышления", опубликованное в начале двадцатых годов и включенное в собрание сочинений.

     Но самое серьезное заблуждение интеллектуализма, или ханжества от культуры, состоит даже не в этом, а в том, что культура, самоуглубление, мысль преподносятся человеку как некий драгоценный дар, который ему следует с благодарностью принять, и, следовательно, как нечто внеположное жизни, как будто существует жизнь без культуры и без мышления, как будто возможно жить без самоуглубления. Таким образом, человека как бы подводили к витрине с разложенными на ней драгоценностями и предоставляли выбор: жить, приобщившись к культуре, или без нее. И естественно, что, столкнувшись с подобной дилеммой, люди, насколько мы имели возможность убедиться, быстро сделали выбор и, всеми правдами и неправдами избегая состояния самоуглубленности, отдались во власть смятения. И поэтому вся Европа сегодня охвачена им.

     Вслед за интеллектуализмом, обособившим созерцание от деятельности, возникло заблуждение прямо противоположное: волюнтаризм, который сбросил со счетов созерцание и обожествил деятельность как таковую. В этом случае ошибочно трактуется уже упомянутая мысль о том, что человек-это, прежде всего, деятельность. Конечно, всякая идея, даже самая правильная, может подвергнуться ложному толкованию; конечно, всякая идея чревата риском, и следует со всей определенностью и раз и навсегда признать за ней это качество, добавив лишь, что подобная чреватость, скрытый риск присущ не только идеям, но и всему, буквально всему, что делает человек. Поэтому я и говорил, что суть человека - опасность, риск. Человек всегда идет по острию ножа, и, хочет он того или нет, его первейший долг-соблюдать равновесие.

     Как уже не раз случалось в прошлом, и в наши дни-я имею в виду последние годы, когда позади почти половина века,-народы возвращаются в смятенное состояние. С нами происходит то же, что с Римом. Европа начала с того, что погрязла в удовольствиях, как Рим-в том, что Ферреро назвал "luxuria" (Излишества {итал.)), то есть в избытке роскоши и удобств. Затем наступил черед боли и страха. Как и в Риме, социальная борьба и, как следствие, войны привели людей в состояние тупого оцепенения. А когда такое оцепенение-крайняя форма смятения-затягивается, оно превращается в тупость. Некоторые обратили внимание, что уже давно и с настойчивостью leit-motiv'a в моих работах встречается упоминание о сравнительно малоизвестном факте, а именно о том, что начиная с древности, еще со времен Цицерона, мир стал глупеть. Учитель Цицерона, Посидоний, был последним человеком той цивилизации, способным обращаться к вещам и плодотворно рассуждать о них. Люди утратили-что угрожает случиться и в Европе, если не будут приняты меры,-способность к самоуглублению, к безмятежному погружению в неподкупные глубины своей души. Кругом говорят только о деятельности. Сеющие смятение демагоги, глашатаи смятения, погубившие уже не одну цивилизацию, будоражат людей, отвлекая их от размышлений, сгоняют их в толпы, чтобы не дать личности возможность заняться самоустроением, которое возможно только наедине с собой. Очерняя служение истине, они предлагают нам взамен мифы. Разжигая страсти, они добиваются того, что люди, сталкиваясь с ужасами жизни, приходят в исступление. Совершенно ясно, что поскольку человек-это животное, которому удалось уйти в себя, то человек в исступленном состоянии, постепенно опускаясь, нисходит до животного уровня. Подобное зрелище всегда являют эпохи, обожествляющие чистую деятельность. Сам воздух начинает дышать преступлением. Человеческая жизнь теряет смысл и ценность; повсюду творятся насилия и грабеж. Прежде всего грабеж. Поэтому, когда на горизонте возникает могучий силуэт деятеля, первым делом не забудьте проверить карманы. Кто действительно захочет познакомиться с тем, как расхищаются великие цивилизации, может прочесть об этом в первом доскональном дневнике существования Римской империи, о которой до сих пор мы фактически ничего не знали. Я имею в виду книгу "Социальная и экономическая история Римской империи", написанную великим русским ученым Ростовцевым, уже много лет преподающим в Соединенных Штатах.

     После нарушения естественной связи с созерцанием и самоуглубленностью чистая деятельность способна вызвать лишь цепную-или, скорее, сорвавшуюся с цепи-реакцию разного рода безрассудных действий. Итак, мы видим, что одна абсурдная точка зрения обусловливает появление другой, противоположной, не менее безрассудной; хотя, по крайней мере, не настолько, чтобы не породить следующую и т. д. Таким образом, политика на Западе дошла до того предела, когда, утратив понятие о правоте, все вдруг оказались правы.


С. 256-257: Поэтому никакое познание чего-либо не будет достаточным - то есть достаточно глубоко укорененным,-если не начнется с точного определения того, где и каким образом в мире нашей жизни это "что-либо" обнаруживает себя, дает о себе знать, возникает, прорастает, в конечном счете, начинает существовать. Поскольку слово "существование"-вначале, я полагаю, обозначавшее борьбу, слово воинствующее-и относится к такой жизненной ситуации, когда перед нами внезапно, словно вырастая из-под земли, возникает некий враг, который настойчиво преграждает нам путь, сопротивляется нам, стараясь самоутвердиться, то есть утвердить себя в противовес нам. Существование подразумевает сопротивление и, следовательно, самоутверждение существующего вопреки нашему стремлению подавить его, уничтожить или представить как несуществующее. Вот это-то существующее, становящееся и является реальностью, поскольку реальность-это все то, с чем мы поневоле должны считаться, поскольку, хотим мы того или нет, оно-здесь, оно произошло, противо-положилось. В результате порой невыносимой терминологической путаницы слова "существовать" и "существование" уже давно употребляются в произвольном и туманном смысле, прямо противоположном тому значению, которое несут в себе эти древние слова.

    Сегодня некоторые хотят отнести их к человеческому бытию, но человек, который всегда есть "я"-"я" каждого в отдельности,-это единственное, что не существует, а живет или существует живя. И только все прочее, что не является человеком, "я", существует, поскольку появляется на моем пути, неожиданно возникает передо мной, сопротивляясь мне и стремясь утвердиться в пределах моей жизни. Отметив это попутно, двинемся дальше.


С. 258: Назовем условно эту среду, о которой человеку ничего не известно заранее, эту точку пересечения наиконкретнейших обстоятельств, в которой мы всегда существуем,- миром. Поскольку мир, в котором я вынужден существовать, позволяет мне выбрать то или иное местонахождение в собственных пределах, но никому не дано выбрать мир, в которое он может жить, этот мир всегда-здесь и сейчас. Мы не можем выбрать себе ни века и дня, ни вселенной, в которой мы можем свободно перемещаться. Жить, или быть живущим, или -что то же быть человеком - все это не предусматривает подготовки, предварительных попыток. Жизнь подобна выстрелу в упор. Я уже говорил об этом: там ли, где и когда мы появляемся на свет, там ли, где пребываем после этого появления, начинается борьба за то, чтобы выплыть. В этот момент каждый сам по себе оказывается погруженным в среду, в которой он вынужден поневоле сталкиваться с такими туманными предметами, как, скажем, лекция по философии, с чем-то, о чем он не знает, интересно ли это ему, понятно ли и на что он вынужден самым серьезным образом тратить час своей жизни-невозместимый, поскольку часы его жизни сочтены. Это его среда, его здесь и сейчас. Что сделает он? Ведь что-то, но он обязательно должен сделать…


С. 259-260: Камню, уже в начальной точке его бытия, дано не только это бытие, но и заранее предустановленный его образ, а именно: камень должен за счет своей тяжести стремиться к центру земли. Точно так же предрешены все варианты поведения животного, которым, без его вмешательства, управляют и владеют инстинкты. Человеку же, под страхом смерти, дана лишь необходимость постоянно делать что-то, но не определено заранее, раз и навсегда, что именно он должен делать. Ибо самое странное, заставляющее быть настороже в этой среде, или мире, в котором мы вынуждены существовать, состоит в том, что мир-в пределах неумолимо очерченного горизонта-всегда представляет нам разнообразные возможности действия, и нам не остается ничего, кроме как выбирать из этого разнообразия, осуществляя таким образом на практике свою свободу. Среда-здесь и сейчас,-в которую мы неумолимо внедрены, пленниками которой являемся, каждый миг предлагает нам возможность нескольких, различных поступков или действий, безжалостно предоставляя нас собственной инициативе и вдохновению, а следовательно, и возлагая на нас ответственность. Стоит нам выйти на улицу, и перед нами возникает проблема выбора: по какой улице, каким путем пойти. И, конечно, гораздо большая, чем в такой обыденной ситуации, ответственность ложится на нас в те торжественные, решающие минуты нашей жизни, когда мы должны выбрать ни много ни мало, а, к примеру, будущую профессию, жизненный путь- путь и значит ведь избранное направление, маршрут. Среди немногих личных бумаг Декарта, оставшихся после его смерти, есть одна, относящаяся к молодым годам, в которой он приводит старую строку из Авзония-в свою очередь перевод древнего пифагорейского изречения, гласящего: "Quod vitae sectabor iter?"- "Какую дорогу, какой путь изберу я в жизни?" Но жизнь есть не что иное, как бытие человека, а точнее, самое необычайное, странное, драматичное, парадоксальное в нем, то есть: человек-единственная реальность, которая состоит не просто в бытии, но в выборе соб- ственного бытия.


С. 260-261: Чтобы не запутаться, сделаем некоторые выводы из сказанного: жизнь, в смысле человеческой жизни, а следовательно, в смысле биографии, а не биологии-если под биологией понимать психофизические особенности,-жизнь есть ситуация, когда некто, называемый человеком (хотя мы могли бы и, быть может, должны были бы назвать его Х-ом-позже я объясню почему), вынужден пребывать в некоей среде, или мире. Но наше бытие, поскольку это "бытие в среде", не может быть бездеятельным и пассивным. Чтобы быть, то есть чтобы продолжать быть, человек должен постоянно делать что-то, но то, что он должен делать, не предустановлено, не навязано ему извне; напротив, он, и только он должен выбирать для себя и наедине с собой образ действий, будучи единственно ответственным за свой выбор. Никто не может заменить его в этом решении, поскольку, даже уступая другому свое право решать, он все равно должен совершить выбор. То, что он принужден выбирать, и, следовательно, его обреченность быть свободным, поневоле существовать на свой страх и риск, проистекает из того, что среда, обстоятельства никогда не бывают однозначны, на них всегда можно взглянуть по-разному. Иными словами, нам предлагаются разные возможности действовать, быть. Поэтому мы движемся по жизни, повторяя: "С одной стороны..."-то есть, с одной стороны, я сделал бы, подумал бы, почувствовал бы, захотел бы, решил бы то-то и то-то, но "с другой стороны...". Жизнь неоднозначна. Каждую минуту, в каждой точке перед нами открывается множество дорог. Как сказано в древ- нейшей из индийских книг: "Ступив на землю, ступаешь на перепутье ста дорог". Поэтому и жизнь- вечный перекресток, постоянное сомнение. Оттого я и привык повторять, что, на мой взгляд, самое удачное название для философского труда придумал Маймонид, озаглавивший свое сочинение "More Nebuc-him"-"Руководство для сомневающихся".

    Когда мы хотим описать некую крайнюю жизненную ситуацию, безвыходное положение, при котором мы лишены выбора, мы говорим, что находимся "между острием шпаги и стеной". Смерть неизбежна, спасения нет! Какой может быть выбор? И все же очевидно, что нам предлагается выбор между шпагой и стеной. Славное и страшное право, которым иногда, с болью и радостью, человек может воспользоваться,-право выбрать смерть по себе: смерть труса или героя, смерть прекрасную или позорную.

    Из любых обстоятельств, даже из самых крайних, возможен выход. Но в одном смысле наше положение безвыходно: мы обязаны делать что-то, и прежде всего, то, что труднее всего,-выбирать, решать. Сколько раз мы говорили себе, что решили ничего не решать! Из чего следует, что-то, что дается мне вместе с жизнью, есть некое поручение. Жизнь-и всем это хорошо известно-полна всевозможных поручений. Причем самое важное-достичь того, чтобы избранное поручение оказалось не первым попавшимся, а таким, за которое человек мог бы поручиться, что в нем-то-здесь и сейчас-и состоит его истинное призвание, то, что ему действительно надлежит совершить.

    Среди всех отличительных черт изначальной реальности, или жизни, которые я назвал и которые составляют лишь малую часть необходимого, чтобы дать хоть какое-то представление о ней, мне хотелось бы сейчас остановить ваше внимание на одной из самых общеизвестных, а именно на том, что жизнь неотчуждаема и что каждый должен прожить именно свою; что никто другой не может совершить за него труд его жизни…


С. 272-273: Чтобы выполнить нашу задачу с максимальной точностью, мы обратились к области изначальной реальности-изначальной, поскольку в ней берут начало, из нее возникают и произрастают все прочие реальности,-то есть к человеческой жизни. О ней было сказано вкратце следующее:

    Первое .Человеческая жизнь, в собственном, первоначальном смысле, есть жизнь каждого в отдельности, увиденная изнутри самой себя, а следовательно, всегда-моя, личная жизнь.

    Второе. Суть жизни в том, что человек, непонят- ным для себя образом, вынужден, чтобы не погибнуть, постоянно делать что-то в неких определенных обстоятельствах-назовем это обстоятельственностью жизни,-учитывая эти обстоятельства.

    Третье. Обстоятельства всегда дают нам разнообразные возможности действия, а следовательно, бытия. Это вынуждает нас, хотим мы того или нет, воспользоваться нашей свободой. Мы свободны по принуждению. Благодаря этому жизнь-вечный перекресток и постоянное сомнение. Каждую минуту мы должны выбирать: что сделаем мы через минуту. Поэтому каждый постоянно стоит перед выбором своего образа действий, а следовательно-бытия.

    Четвертое. Жизнь неотчуждаема. Никто не может взять на себя труд определять за меня мой образ действий, включая и мои страдания, поскольку постигающую меня извне боль я должен принять сам. Моя жизнь, таким образом, есть постоянная и неизбежная ответственность перед самим собой. Необходимо, чтобы то, что я делаю-а следовательно, думаю, чувствую, люблю,- имело бы смысл, причем ясный смысл для меня.

    Если мы объединим эти качества, представляющие наибольший интерес для нашей темы, то окажется, что жизнь всегда подразумевает личность, обстоятельства, неотчуждаемость и ответственность. Теперь же обратите внимание вот на что: если в дальнейшем мы будем встречаться с жизнью, нашей или чужой, которая не обладает этими качествами, начисто лишена их, которая не есть человеческая жизнь в первоначальном, собственном смысле, то есть жизнь как изначальная реальность, но которая будет жизнью и, если угодно, человеческой жизнью в другом смысле, то перед нами будет другая реальность, отличная от изначальной и при этом вторичная, производная и в той или иной степени сомнительная.


С. 275-276: Человеческая жизнь, как я уже говорил, ipso facto* (^ В силу самого факта. ) подразумевает два в равной степени изначальных и неотделимых друг от друга фактора: человека с его жизнью и обстоятельства, мир, в котором человек живет. Для идеализма, начиная с Декарта, изначальной реальностью обладал один лишь человек, да к тому же Человек, сведенный к une chose qui pense ( Мыслящая вещь (франц. ). ), "res cogitans"( Мыслящая вещь (лат.).), к мысли, к идеям.

    Мир не имеет реальности, он существует лишь в представлении. Для Аристотеля, наоборот, лишь вещи и их сочетания обладали изначальной реальностью. Человек лишь вещь среди вещей, частица мира. И только вторично, благодаря разуму, он играет особую, выдающуюся роль: он рассуждает о прочих вещах и о мире, размышляет об их сути и несет в мир свет истины о мире благодаря слову, возвещающему истину о вещах. Но Аристотель ничего не говорит нам о том, откуда взялись у человека разум и слово-"logos" обозначает одновременно и то, и другое,-откуда появилась в мире, помимо прочих вещей, такая странная вещь, как истина. Существование разума для него просто факт, один из многих, так же как длинная шея жирафа, извержение вулкана или звериная жестокость зверя. В этом, решающем вопросе человек с его разумом и прочими качествами для Ари- стотеля не более чем вещь, а следовательно, он не признает никакой другой изначальной реальности, кроме вещей, или бытия. Если представители первого направления были идеалистами, то Аристотель и его последователи-реалисты. Но нам кажется, что, поскольку Аристотелев человек, даже будучи наделен разумом, будучи провозглашен разумным животным, даже, наконец, будучи философом, не может объяснить, почему появился у него разум и почему вообще во вселенной существует некто наделенный им, это значит, что он не может дать разумного обоснования столь важному и непредвиденному событию, а потому вряд ли разумен. Яснее ясного, что если умный человек не понимает, почему он умен, то он не умен и ум его- фикция. Пойти дальше Декарта и Аристотеля и оказаться ближе их (то есть ближе к цели) вовсе не означает с презрением отречься от их наследия. Напротив, лишь тот, кто впитал и сохранил для себя это наследие, может освободиться от него. Но освобождение не влечет за собой чувства превосходства по отношению к каждому из этих гениев.


С. 282-283: Чтобы облегчить понимание вопроса, я в своих рассуждениях обращался лишь к видимому присутствию вещей, поскольку видимость, зримость-наиболее очевидные формы присутствия. Поэтому почти все термины, касающиеся субъектов и объектов познания, начиная с древних греков, образованы от слов, которые в обыденном, разговорном языке означают зрение, видение. "Идея" по-гречески означает "внешность", внешний вид вещи; "аспект"-точка зрения-восходит к латинскому корню "spec", то есть "видеть", "смотреть". Отсюда и "инспектор", то есть надзирающий;

    и "спектр" в значении совокупности колебаний; и "спекуляция", разумеется в значении созерцания.

    Однако то, что я в основном говорил о зримом присутствии, не означает, что оно-единственно возможное; не менее существенны для нас и проявления других качеств. Еще раз хочу подчеркнуть, что, говоря о присутствии вещей для нас, я выражаюсь с научной точки зрения некорректно, недостаточно строго. Но я с наслаждением предаюсь этому философскому греху, помогающему принципиально по-новому взглянуть на ту реальность-первооснову, каковой является наша жизнь. И все же очевидно, что моя формулировка не точна. В жизни мы сталкиваемся не с вещами непосредственно, а с цветами, складывающимися в цветовые образы, с большей или меньшей сопротивляемостью, которую проявляют вещи при соприкосновении с нашим телом: с податливостью и неподатливостью, с неподатливой крепостью твердых тел, с зыбкой текучестью тел жидких и газообразных-воды, воздуха; с запахами приятными и неприятными: с летучими обманчивыми ароматами, со зловонием, с запахами бальзамическими и пряными, резкими, едкими, отвратительными; с разнообразными звуками: с шорохом, стуком, гулом, визгом, стрекотом, гуденьем, грохотом, треском, с громоподобными раскатами-с одиннадцатью различными видами присутствий, которые мы называем "объектами чувств", поскольку следует отметить, что человек наделен не пятью чувствами, как это принято считать, а по меньшей мере одиннадцатью, которые психологи научили нас разграничивать достаточно четко.


С. 283-284: Но, называя их "объектами чувств", мы подменяем непосредственные названия вещей, составляющих primo facie *(^ На первый взгляд (лет.}.) наше окружение, другими названиями, которые не называют вещи прямо, а служат тому, чтобы указать на механизм их восприятия. Вместо того чтобы говорить о вещах как о цветовых образах, звуках, запахах и проч., мы говорим об "объектах чувств", то есть об ощущениях вещей-зрительных, осязательных, звуковых и т.д. Итак-причем обратите на это особое внимание,-предположение о том, что цветовые образы, звуки и прочее существуют для нас благодаря тому, что мы располагаем органами, исполняющими определенные психофизиологические функции и позволяющими нам воспринимать ощущения вещей,- предположение это, каким бы правдоподобным и вероятным оно ни казалось, будет всего лишь гипотезой, одной из наших попыток объяснить существова- ние вокруг нас этого прекрасного мира. Бесспорно же лишь то, что этот мир-здесь, что он окружает, обволакивает нас и что мы должны существовать среди вещей, с ними и вопреки им. Речь идет, таким образом, о двух совершенно элементарных и основных истинах, однако об истинах разного порядка: то, что вещи, с их цветами и формами, звучанием, податливостью и неподатливостью, твердые и мягкие, гладкие и шероховатые,-здесь, перед нами-истина безусловная. То, что все это здесь, поскольку мы наделены органами чувств, которые в физиологии называются "специфическими энергиями"-термин, достойный мольеровского лекаря,-истина вероятная, всего лишь вероятная, а стало быть, гипотетическая.


С. 284: Но нас интересует сейчас даже не столько это, сколько тот факт, что существование вещей в ощущении не является применительно к нашему окружению бесспорной истиной, что оно ничего не говорит о том изначальном, чем эти вещи для нас являются, то есть что они суть для нас. Ибо, называя их "вещами" и говоря, что они здесь, вокруг нас, мы подразумеваем, что они не имеют к нам никакого отношения, существуют сами по себе, независимо от нас, и что если бы нас не было, то они продолжали бы существовать. Однако это уже в какой-то степени гипотеза. Исходная и безусловная истина состоит в том, что все эти цветовые образы, тени и светотени, звуки, шумы и шорохи, твердое и мягкое существуют, активно соотносясь с нами, для нас. Что я хочу этим сказать? В чем заключается эта изначальная их активность в отношении нас? Ответ очень прост: они являются знаками, ориентируясь на которые мы строим свое поведение в жизни; они предупреждают нас о том, что нечто, благоприятное или неблагоприятное для нас, нечто, с чем мы должны считаться, присутствует или, наоборот, отсутствует здесь.


С. 286-287: Мне было важно показать, что присутствующие в жизненном мире ценности, являющиеся для нас положительными или отрицательными значимостями, с которыми мы вынуждены иметь дело, присутствуют и соприсутствуют исключительно чувственно, то есть в виде цветовых образов, звуков, запахов, сопротивляемости и т.д., и что их присутствие воздействует на нас в форме различных знаков, проявлений, симптомов. С этой целью я привел в пример небо. Но пример неба относится прежде всего к области зрительной. И хотя зримое и зрение лучше всего годятся в качестве примеров на подступа