Реферат: Собрание группы было? Алик перевел рельсы

Глава 18


На завтра Павел любезно развез всех по домам, кроме Марка, который предпочел добираться до дому на метро.

Вечером Алик позвонил Ксении, трубку взяла Галина Александровна – ты молодец, что увёз Ксению, она совсем по другому выглядит, я тебе очень благодарна! Алик, - Галина Александровна сделала паузу, чувствовалось, ей трудно было говорить, - она собрала вещи и поехала к тебе. Если сможете, - голос задрожал, - приезжайте завтра. В гости.

Алик застал Ксению в комнате, на диване. Перед ней стоял раскрытый чемодан, она смотрела на него совершенно пустым, отсутствующим взглядом и, кажется, даже не слышала, как он вошел в комнату. Алик сел напротив неё в кресло, и только тогда она подняла глаза.

- Собрание группы было? – Алик перевел рельсы.

- Угу! Десять студентов – шесть девушек, четыре мальчика, из них двое не москвичей, - она оживилась, - один Растиньяк, приехал завоёвывать столицу, сразу предложил свидание, я показала руку с обручальным кольцом, а он – не имеет значения! Я засмеялась, он такой провинциально неотразимый, прилизанный, сколький, фу! А зовут знаешь как? Только не смейся, жалко его – Гаральд, обрати внимание на фамилию – Иванопуло! Ильф и Петров! Я еле-еле удержалась, остальные фыркнули!

Они попили чай в комнате у матери, Ксения ушла, теперь уже, к себе.

Начиналась семейная жизнь. И рабочая. С первого сентября Алик закрыл "листок нетрудоспособности".

ххх

Будни. Ксения с утра, к половине девятого, убегала в институт, Алик ещё раньше на съёмки в школу, начал работать над материалом об учительнице. Не просто учительницы – только кончившей педучилище, для неё такие же первые уроки, как для тех, кто поступил в первый класс.

Восемнадцатилетнего педагога звали Натальей Владимировной. Красивой не назовешь, некрасивой тоже, у таких девиц жизнь сплошной калейдоскоп – то красивая, то нет!

Алик с удивлением наблюдал, как по вторникам после школы её встречал один паренёк, а по пятницам другой. Поразило – отнюдь не тушуясь, давала снимать себя то с одним, то с другим, и совсем потрясла его, когда на вопрос, кого из них вставлять в материал, махнула рукой – кого хотите, они одинаковые!

Наташа уверенно вела уроки, её не смущало присутствие постороннего человека – есть и есть, а не было бы, так и не было! Алик встал в тупик – первые уроки в качестве учительницы, а никаких сомнений и колебаний, ведет занятия органично, непринужденно – опытный педагог! Раскованности нельзя научить, это дар природы, но она же сама по возрасту ребёнок! Или взрослый человек? Конечно взрослый! Так твёрдо руководит группой хоть и маленьких, но личностей!

Алик пожаловался Зойке Тельпуговой, редактору из журнала для Польши, она предложила тему. Та рассмеялась – другое поколение выросло, отстал ты, она уже не "учительница добрая твоя", она вожак стаи с непререкаемым авторитетом! Вот и суть материала! Нестандартная трактовка, Алик принял её. Интересно, только надо точно снять.

Тарас Севич долго перекладывал фотографии, нашел, кстати, одно столкновение, спасибо, потом задумчиво сказал:

- Знаешь, я против такой трактовки первого учителя – нет в ней тепла, любви, холодный профессионал получился, а она такая молоденькая. Не ожидал, по этой съёмке, мне кажется, после болезни ты стал намного злее, раньше был душевнее, лиричнее, что ли, а здесь приблизился к «певцу русской деревни» - мысль подчиняется тому, что видит! Понимаешь, если ты ставил перед собой цель показать жесткого, даже с первого класса, учителя, тебе это удалось, но это неожиданно, если же учителя доброго, отдающего свои знания ученикам, знакомящего их с принципами высокой морали, тогда ты напрочь провалил материал. Есть пара хороших фотографий, в основном так себе, средние, эти я бы выкинул как брак.

Алик пожал плечами, не говорить же ему, если Тарас так видит материал, то значит, так оно и было в жизни, может, в чём-то "певец русской деревни" и прав!

Зойке материал понравился – ну, и ладушки!

Семёныч вызывал к себе в партком на беседу. Алик сказал, что он не отказывается от секретарства, надо будет – поработает, но, по его мнению, в редакции есть более опытные коммунисты, старше его по возрасту, поавторитетнее. Его избрание вызовет не у всех положительную реакцию, отношение к нему далеко не однозначное, будет повод для раздрая. Антон Семёнович, поймите меня правильно, в данных условиях это совсем ни к чему, к тому же, весной мне надо будет надолго уйти в отпуск для защиты дипломной работы и сдачи госэкзаменов. Аргументы весомые, будем думать, сказал секретарь парткома, и Алик выскочил от него довольный – это, Сашенька, тебе не на болезнь ссылаться, это "весомые аргументы"!

Ренка тоже согласилась с Аликом, спросила, кого думаешь, надо избрать? Алик уверенно произнес – Бухта, другой кандидатуры нет. Ренка обрадовалась – я тоже так думаю, пойду к Семёнычу, но ты войдешь в партбюро и станешь партгрупоргом в отделе фотокорреспондентов.

Оба Женьки, Бегемоткоровьевы, горячо поддержали политику Алика, а Ермолай вполне серьезно, сидя в буфете за пивом, сказал, что Алик нашел настоящие, честные доводы, проявив не только узко партийную, но и дипломатическую сноровку! Все трое, наконец, не выдержали и расхохотались.

ххх

Ксения была уже дома, лежала, расстроенная.

- Нас с двенадцатого посылают в совхоз на картошку на десять дней, увильнуть невозможно. Комсоргом стал Иванопуло, он командует отрядом.

- Ксюш, а если я позвоню …, - и осёкся, чуть было не назвал Тайгера, вот получил бы.

- Куда? – засмеялась Ксения, - Алька, ты опять что-то скрываешь от меня? Ты друг Петровского? – она улыбнулась, - я поэтому поступила так легко? Не прячь от меня глаза! Слушай, вчера вечером, сидя в кресле, ты как иногда тебя бывает, ушел глубоко в себя, несколько раз повторив, и довольно внятно, слово «лишенец». Что такое – "лишенец"?

- В тридцатых годах и до конца сороковых – классово чуждые советской власти люди: из дворян, священнослужителей, казаков, враги коммунистической идеологии, осужденные по указу "о трёх колосках", просто попавшие по произволу. Они были лишены всех гражданских прав – голоса, проживания в больших городах, работы по специальности, дети без права на высшее образование.

- Ужас! Алик, а что такое указ о "трех колосках"?

- Те, кто от голода после уборки урожая разыскивали и собирали оставшиеся на полях колоски. Дети. По этому указу судили, начиная от двенадцати лет.

Ксения подавленно молчала. Потом подняла голову:

- Слово "лишенец" в наше время превратилось в насмешливо ироничное, на самом деле – трагедия! У тебя есть литература об этом? Я хочу почитать.

- Витька Генкин недавно прислал стих, некий ответ запетому вконец "Черному коту":

"Он не использовал окно в Европу,

Не сиганул через границу в Гельсингфорс,

Из чердака, оставив Пенелопу,

На площадь вышел освежить лохматый ворс.

Он патриот, в претензиях минимален,

В привязанностях он ортодоксален,

Предпочитает кот чиновное ворьё:

Сентиментальны, батенька, и бабы их – дурьё,

Вот им везет!"

Ксения внимательно посмотрела на Алика. Тот забеспокоился – в чем дело?

- Витя давно прислал стихи?

- Нет, а что?

Ксения молчала, осмысливая услышанное, потом подняла голову:

- Скажи мне, что такое – патриотизм? И кто такой "патриот"?

- Приписывают Толстому, но, по моему, сформулировал Сэм Джонс, английский поэт и философ: патриотизм – последнее прибежище негодяев! А Черчилль, заметил не без юмора, что любовь к стране автоматом не обозначает любовь к правительству, и, если любишь свой народ, то это не значит, что другой хуже.

- Алька, Послушай "Письма римскому другу" Бродского:

"Пусть и вправду, Постум, курица не птица,

Но с куриными мозгами хватишь горя.

Если выпало в империи родиться,

Лучше жить в глухой провинции у моря.

И от Цезаря далеко, и от вьюги,

Лебезить не нужно, трусить, торопиться.

Говоришь, что все наместники ворюги?

Но ворюги мне милей, чем кровопийцы!"

- Стихи у тебя?

- Да, лежат на секретере, - она засмеялась, - рядом со священным Волошиным.

ххх

Было от чего задуматься – черт его знает, что творилось в этом узком мирке – работа! Агентство напоминало сжавшуюся до предела пружину, которая вот-вот с шумом и грохотом распрямится. Слухи стали принимать вполне конкретные очертания. Уехал в Англию Володя Добкин, Пшенников сбежал в Дом дружбы, мотается по заграницам и посмеивается, глядя на нас, Коля Евстафьев поступил в аспирантуру, Валька Птицын – переводчиком в министерство культуры. Ушел на радио, правда, на повышение, Самедов, умнеющий, образованнейший, человек! Впечатление, что его просто вывели из-под удара. Вместо него появился Медвежатников, полный болван, бывший второй секретарь какого-то райкома в Москве, понятия не имевший о журналистике, а уж о фотожурналистике и подавно. Начал трудовую деятельность в агентстве с призывов к производственной дисциплине и повышения "уровня морального уровня", видно, имел в виду выпивание, а ещё отправил своего племянника в Чехословакию!

Ефрем и Бабка не нашли с ним общего языка, и не могли – разного калибра люди. На второй день работы в агентстве у него появилась кликуха, автор – Данченко, который, задумавшись над очередным идиотским распоряжением начальника, вдруг сказал, что тело Медвежатникова вылезло утром из берлоги, а голова осталась. Кличка Берлога навсегда прицепилось к этому туповатому, мало симпатичному человеку.

Потихоньку сворачивал дела и ответсекретарь агентства Яков Борисович Котик, умница, обаятельнейший человек, опытнейший журналист, ещё во время войны разлагавший листовками немецкую армию. Его глаза были грустными, даже когда он смеялся, а стали ещё грустнее. Поэт тоже ходил потерянный, вчера сказал, что если его шефа, Виктора Петровича Данилкина снимут, он переберется в "Правду", в принципе уже договорился. Кто куда!

В редакции союзной информации Феликс Конюхов разоряется – никого не дам тронуть! Да кто его спрашивать будет! На еженедельной агентской летучке другой новый зам председателя Ерохин, ещё один командированный из ЦК, повышение за какие-то заслуги получил, зашумел – материалы поступают беззубые, нет наступательности в пропаганде, нет должной оценки грабительской политики империалистических государств, не так активно поддерживаем дружественные нам режимы, в этом месте по залу прокатились усмешки – "дружественные режимы"! Ермолай довольно внятно заметил – император Бокассо ещё не съел нашего посла, конечно, дружественный режим! Государство, упрекал с трибуны зам, тратит на нас такие деньги, а мы занимаемся самолюбованием – вот как умеем писать! Мы должны «в корне поменять принцип нашей работы …» Мы … мы … неделю, сукин сын, не работает, а уже мы! Новый начальник по кадрам, Диметров, сумеречная личность, голова всё время вниз, смотрит исподлобья, глаза шныряют по сторонам, тоже выступил – укрепить, избавиться от балласта … Суки!

ххх

- Алик, Алик, - Ксения тормошила его, - я уже несколько минут слежу за тобой! Ты опять уставился в одну точку и ни разу не моргнул! О чём так глубоко задумался?

- Да о работе. Настроение паршивое. Чувствуется, скоро уберут Бура, его команда уже потихоньку разбегается, или их разбегают. Бабка стала нервной, заметно сдерживает себя – лишь бы не сорваться, Ефрем ходит чернее тучи! Кураторство нашей редакции доверили бывшему второму секретарю райкома партии, - усмехнулся Алик, - теперь зампредправления. Воистину, чем меньше ума, тем ближе к власти: первая акция – почему у нас нет журнала прихода на работу? Клиника! Ему втолковывают – репортеры готовят материалы вне агентства! У них ненормированный рабочий день! А идиот – пускай приходят на работу, потом уезжают на съемки, как весь советский народ! Должна быть дисциплина! Бабка и Ефрем еле убедили его, что это не разумно, а он на правлении – они поощряют бездельников! Бур уставился на него, и ну хохотать! Помощник Берлоги, прикормленный им пёс, чуть ли не с секундомером ходит по комнатам, слава богу, к нам в подвал ещё не добрался, не видел наших шахматных баталий! Ксюш, трагедия в том, что те, кого убирают, профессионалы высшего класса, славу агентству создали, а новые – нули, но номенклатурные! Смыслят в нашем ремесле так же, как свинья ориентируется в марксизме! Кисло, поневоле уставишься в одну точку.

- Можно что-то изменить, Алик? Ничего! Я тебя отвлеку, вот уже который день я живу у своего мужа, ещё не мужа, но бог даст, при вопросе, готов ли взять в жены Ксению Бардину, он не ответит – нет! Только тебе признаюсь, - она спрятала лицо у него на груди, - как только узнала твою фамилию – наваждение, незнакомый человек, кто, откуда, привезли с тяжелейшим инфарктом, кризис миновал, что будет – неизвестно, а ночью у меня в голове – Ксения Мильк!

- Ксюш, а, может, не будешь менять фамилию? Чую, времена тяжелые наступают, с фамилией Бардина легче жить будет.

Не надо было это говорить! Алик увидел её потемневшие глаза, и понял – сказал гадость! Даже извиниться нельзя, усугубишь! Проклятый язык! Он никогда не видел её такой возмущенно-спокойной! Тихо, шепотом, почти закрыв глаза, она сказала:

- Пожалуйста, никогда, никогда со мной не говори на эту тему! Ты хочешь, чтобы я спрятала свою любовь за фамилией отца? Большим ты меня не мог унизить! Я буду Ксенией Мильк, и никогда другой, чтобы у нас не произошло в жизни, пойми это!

ххх

В четверг, ближе к вечеру, приехал совсем расстроенный Ванька Ольгов – повесили объявление: на вторник созывается собрание партактива агентства, будут представлять нового председателя правления. Кто такой? Мой тезка – Ванька, Иван Иванович Лиховцов, сын Ивана Лиховцова, старого большевика, чьим именем названа улица в Черёмушках. Чем ещё знаменит? Был советником посольства в Чехословакии, проявил себя настоящим интернационалистом –двадцатого августа позвонил Брежневу с требованием завтра же ввести войска в Прагу, дескать, послезавтра будет поздно оказывать братскую помощь.

- Советы давал! - выругался Ванька, - Готовят большое сокращение, якобы уже составлены проскрипционные списки, но меньше всего, по слухам, это коснется нашей редакции, Ефрем и Бабка остаются, убирают только нескольких пенсионеров. Плохо, на Антона Семеныча вешают вину за какие-то ошибки в политике агентства. Жаль, несмотря на его чоновское прошлое, мужик он хороший, порядочный. В общем, Алюня, та еще обстановочка, а что будет … Всё, кончилась наша благодать! Да, тебя записали в прения, будешь выступать от нашей редакции, якобы желание парткома. Не верю, наши ссучившиеся подставляют. А сейчас дай-ка стаканчик чего-нибудь, да огурчик посолёней, настроение паршивое.

Алик налил ему стаканчик тутовки. Олег сглотнул чуть ли не единым махом, выпучил заслезившиеся глаза, и, еле отдышавшись, прошептал:

- Что подкинул, гадёныш? Предупреждать надо! Вкусная какая! Из Баку прислали?

- Оттудова!

- Отличная штука! Ладно, до собрания! В пять начало. О, кей?

ххх

Во вторник, перед уходом в институт Ксения рассказала, что позвонила маме, она передала, что тебе много звонили вечером, сначала знакомые, потом Маришка стала записывать, и мама продиктовала список. Это: Зубров, Денисьев, Нина Васильевна, Вера Александровна, Игорь Кутайсов, Деревянко или Деревенько, Марина не поняла. Потом, уже позже, звонили Саша Невский, Боря, Макар, Эммануил. Я понимаю, нервничают перед собранием, но прошу тебя остро не реагировать, вспомни Оскар Ароновича: нет здоровья, нет жизни!

Когда она ушла в институт, Алик удивился, половина восьмого – подтянута, в отличной форме, всё выглажено, когда же встала? М-даа…

Чего хотели звонившие? Устроить восстание? Обструкцию? Глупо, по-детски. Ленин двадцать с лишком лет готовил революцию, так бы и кричал ещё двадцать лет с места "Есть такая партия!", никто бы и не слышал, да обстоятельства выручили.

Записали в прении! Партийное задание! Даже не спросили! Откажусь! Твердо откажусь! Не хочу быть "первым учеником"! Сейчас выступать против Бура? Лизать задницу новому? Подло! Бороться "за" бессмысленно, решение принято, приедет Шевлягин, или, не дай бог, сам Михаил Андреевич царственной худобой пожалует. Если бороться, должны все, что называется, в едином строю, да куда там – половина радуется, что Бура убирают, четверть молчит, потому что боиться, другая четверть заткнётся – что она может против трёх четвертей. А где я?!

ххх

Где-то в районе двенадцати он приехал в агентство и сразу поднялся в партком. Там сидели Семен Антонович и Наташа Стадова, его заместитель.

- Ты чего пришел, хоть бы постучал, секретарши нет на месте, можно ногой дверь открывать?

- Извините, Семён Антонович, я после болезни, отвык от этикета. Плохо чувствую себя, выступать не могу. Нервы, нельзя ещё волноваться.

- Прошлый раз ты умнее придумал.

- Прошлый раз говорил правду, а сейчас вру.

Наталья с испугом уставилась на телефон, Алик жестом плюнул на него, а Антоныч с сочувствием, каков актер! сказал:

- Уважительная причина, после инфаркта, поберечься надо. Да только от вашей редакции все равно кто-то должен выступить.

- Ну, Семен Антонович, гавкающих собак найдется много, - Антоныч укоризненно покачал головой – следи за собой, много позволяешь, - Волковедов или кто другой почтут за счастье! Надо только Бухте сказать, чтобы проинструктировал, а то понесут околесицу, а он парень умный, порядочный, будущий секретарь партбюро, он найдет верный баланс.

- Грамотно излагаешь! Наташа, вызывай Бухтина и говори с ним.

- Спасибо!

Он спустился вниз. В кабинах сидели грустные Сашка, Ольгин, Макарка и Борька Галиев.

- Ребята, я соскочил с прений, буду молчать.

- Ну, и что! - пожал плечами Сашка, - в вашей партии полно таких, которые с удовольствием кинут последний камень в огород, ты-то хоть яму бы не копал, а другой …, - он махнул рукой.

Появился Эмка.

- Что за радостный вид у Волка и злой, как цепной пес, Бухта? Подойти нельзя, рычит!

- Пошли в буфет. Ты, Эмка, не трепись до партактива, Алика на Волка поменяли, иначе убью!

- Теперь понятно.

В буфете было полно народа, все заправлялись перед партактивом. Свободные места были за столиком, где сидели Бегемоткоровьевы.

- Нам можно? – спросил Алик.

- Только настоящим членам партии, - мрачно ответил Ермолай. Он был серьёзен, и ребята это почувствовали.

- Ты собираешься выступать? – с деланным безразличием спросил Поэт у Алика.

- Нет, Поэт, меня собирали, но я отбился, не хочу принимать участие в этой вакханалии.

- А мне утром сказали … - Ермолай облегченно вздохнул, - уф! Слава богу! Телефона у тебя нет, звонить некуда, я испугался, неужели ты мог! Не верил и не ошибся! И так наплюют на молчаливый протест, вот уж каких вершин обществу не удаётся достигнуть, тех оно и недостойно. Кто от вас?

- Волковедов.

- О, сволочь известная, вы что, с ума сошли?

- Бухта проинструктирует, смягчит глупость.

- Глупость ни смягчить, ни спрятать нельзя, на неё можно только внимания не обращать. Кто не пользуется разумом человеческим, превращается в разумное животное! - глубокомысленно изрёк Ермолай.

- Очень верно заметил, - встрял в разговор Эмка, но Ермолай демонстративно равнодушно оглядел его, вызвав смешки у остальных, полез в задний карман, вытащил плоскую флягу и сделал мощный глоток.

- Ты, парень, рехнулся, вот-вот актив начнётся, а ты …., - накинулся Дворцов, - Альк, он позавчера у Генки Галкина флягу выпросил, у того какой-то токарь этим занимается, делает их точно по форме ягодицы. Вчера целый день примерялся, а сегодня с утра второй раз заполняет!

- А ёмкость? - поинтересовался Алик.

- Грамм пятьсот-шестьсот, - удовлетворенно сказал Ермолай.

- Ничего, молодец! Спасибо, что не предлагаешь, - ехидно заметил Алик.

Сзади кто-то обнял его, Алик оглянулся и радостно вскочил – Фед!

- Федик, я не знал, что вас тоже вызвали, увиделись бы раньше!

- Только вчера прилетел. Касума не видел? Он ищет тебя, поздравить с женитьбой хочет, ему уже в подробностях доложили про невесту. Вызвать-то вызвали, но не все прилетели, и мне не очень-то хотелось, да девочек своих приспичило повидать. После собрания поедем к тебе? Марья жаждет познакомиться.

- Теперь придется, но не ко мне, а к Ксении. Касума только прихватим.

Ермолай оживился.

- Поедем, поедем, предупреди Ксению, она девочка гостеприимная, но количество визитеров надо ограничить.

- Сам ограничивай, как я буду людям отказывать!

ххх

Перед самыми дверями Фед по привычке показал Алику кулак, все грустно усмехнулись – не предлагай в президиум! А у Феденьки глаза из орбит вылезли, когда его фамилию объявили среди предлагаемых членов президиума, но изумленный взгляд Алика как бы подтвердил его невиновность, да и уровень собрания не позволял шуток – приехал чуть ли не весь отдел ЦК во главе с заведующим отделом пропаганды, который и был приглашен в президиум. Рядом с ним сел интеллигентного вида, в прекрасном костюме, в больших роговых очках, незнакомый человек. Крепко, по мужски, сцепив на столе руки, он всем своим видом говорил: я стойкий, твердый, принципиальный, решений своих менять не привык. Алик поежился, и оглядел зал. И вдруг вспомнил Витькино:

"Садовый домик утопает в георгинах,

Но здесь живет палач и кровь по жилам стынет!

Везде кругом одно единство,

Однако ж налицо лишь только свинство!

Как хороши, как нужны были поросята!"

ххх

Собрание открыл Антон Семенович и сразу предоставил слово приехавшему с важной миссией начальнику со Старой площади.

Тот тоже был краток.

- Товарищи! Центральным комитетом нашей партии мне поручено сообщить вам о том, что товарищ Бур освобождён от должности Председателя Правления в связи с переходом на другую работу. ЦК отмечает его неоценимый вклад в дело организации и работы агентства …

- Почему неоценимый? Оценили! – кто-то шепотом процедил сзади.

- … и выражает ему благодарность. К сожалению, Сергей Борисович сейчас нездоров, и не смог присутствовать вместе с нами на партактиве. Я хочу представить вам нового Председателя правления Лиховцова Ивана Ивановича. В партии он уже двадцать пять лет, работал в аппарате ЦК, был на дипломатической работе. Окончил философский факультет МГУ, аспирантуру ВПШ, кандидат философских и доктор исторических наук …

- Всё без отрыва от производства, - процедил тот же шепот. Теперь Алик узнал – Ермолай, черт бы его взял! Заткнулся бы, не я один услышал и узнал!

- … всегда проявлял себя принципиальным, активным борцом за чистоту учения Маркса-Энгельса-Ленина, - сел на место.

Тяжело поднялся Антон Семёнович.

- Вопросы есть? – зал молчал, - нет? Тогда я предоставляю слово товарищу Лиховцову Ивану Ивановичу.

Лиховцов подошел к трибуне, зачем-то снял очки, протер их, снова одел, только тогда начал.

- Товарищи! Прежде всего, я хочу поблагодарить Центральный комитет нашей партии за оказанное мне высокое доверие – назначение Председателем Правления. Провожая меня, товарищи выразили надежду, что мы, все вместе, усилим наступательность нашей пропаганды за рубежом. Путь нам указан, и мы должны пройти его по-боевому. Нам не нужны журналисты, нам нужны пропагандисты …

В зале пронесся шумок.

- … Да, да, товарищи, я не оговорился, нам нужны пропагандисты, а не хлюпики-журналисты, за красивыми оборотами которых скрывается идеологическая беспомощность. Партия поручила нам быть в авангарде идеологической борьбы, повторяю, именно идеологической, а не информационной, этим у нас занимается ТАСС, это их функция. Я надеюсь, каждый из вас, коммунистов, осознает важность и сущность перемен, включая и кадровые. Спасибо!

- Единственно настоящая нравственная проблема – убийство, - внятно пробормотал Ермолай, - остальные ерунда, но если убивают директивой?

Новый председатель сел на место, достал блокнот и приготовился записывать. Что? Претензии? Пожелания? Да всё отрепетировано, все роли распределены, вплоть до блокнота! Тьфу, мать твою, ну до чего противно!

Поднял руку Любичев, горбоносый мужик с вечной слюной в углу рта, зам главного редактора изданий на соцстраны.

- Товарищи, выслушав столь интересное сообщение …

Алик закрыл глаза и отключил уши – согласны … выполним … оправдаем … и чуть не засмеялся, услышав последние слова:

- … доверие нашего Центрального комитета!

И пошло одно и то же! Каждый желает быть умным, но дурак стремится демонстрировать свой ум! Любая власть порождает мерзавцев, и постепенно они становятся её опорой, до той поры, пока она не рухнет! Волк развеселил аудиторию, вставив в свою верноподданническую речь то, что скрыл от Бухты – надо, товарищ Председатель, привести в соответствие гонорары. Бухта стал зелёного цвета, Ефрем и Бабка опустили головы, Алик с Ванькой едва сдерживались от хохота, в зале прошел смешок – кто о чем, а фотокоры о гонораре! Даже на лице нового Председателя промелькнула усмешка, он вежливо перебил Волка:

- Извините, товарищ … - он заглянул в блокнот, - Волковедов, но по моим данным самые высокие гонорары как раз у фотокорреспондентов.

- Я … - смешался Волк, - не об увеличении, а об упорядочивании.

- То есть, о перераспределении, - довольно громко и язвительно, под смешки, заметил Алик, разъяренный от всего этого дурного спектакля. Дворцов, сидящий позади, наклонился и тихо спросил – дурак или сволочь? Кто его знает, также шепотом ответил Алик, но что подлец – это точно!

Выступали ещё. Многие били себя в грудь, давали обещания усилить, обновить, даже избавиться от ошибок, но большинство всё же было сдержанным и спокойным.

Творческий период закончился. Начался пропагандистский.

ххх

Фед спросил, куда ехать и помчался за Марьей. Касум, элегантный, как никогда, даже Ермолай посмотрел на него с оттенком легкой зависти, держал в руке пакет, перевязанной ленточкой – подарок, из-за чего подвергся нападкам Поэта, увидевшим в этом признаки возрождающегося мещанства.

При виде Ксении, надевшей своё любимое белое платье, Касум раскрыл рот, выразительно посмотрел на Алика, пожал плечами!

Он произнес торжественную речь, закончил её пожеланием, чтобы преферанс, ранее находившийся на первом месте по интересам не опускался ниже третьего, и страшно обрадовался, узнав, что в этом доме игра в большом почете.

Женька, как всегда пил почти стаканами, воды столько не выпьешь, остальные придерживались посольского этикета. Появившиеся Марья и Фед, внесли некоторое оживление, но, откровенно говоря, настроение у всех было паршивое, речь нового оставила тягостное впечатление. Болтала только Марья – как она плакала, когда узнала, что Алик в больнице, как была счастлива, когда Поэт рассказал ей о Ксении, и, обнимая Алика, воскликнула – не понимаю, как этот бандит попал в такое приличное семейство, а вот брат Ксении готовый жених для её подрастающих дочерей, и она будет счастлива породниться с такой семьей, Юре только надо немного подождать.

Быстро разошлись.

Алик сразу ушел в комнату, улегся на кровати и уставился в потолок, словно надеясь там что-то прочитать.

Через полчаса Ксения тихо улеглась рядом, как всегда, пристроившись на плече.

- Что, Аличка, совсем плохо? Целый день думала об этом, даже лекции не писала, ребята непривычно мрачны, оба Жени даже слова не выговорили.

- Ксюша, одна цитата из тронной речи: " … нам не нужны журналисты, нам нужны пропагандисты!" Это значит, все дураки, только мы умные, кто не с нами, тот против нас! Кое-кто на этом выиграет, кое-кто проиграет! Возможно, твоего будущего мужа через месяц выгонят с работы – "Вы не соответствуете новым требованиям"?

- Господи, ты что, не найдешь работу? Ну, не будешь зарабатывать такие деньги, ну, и что? Другое неприятно, - она поцеловала его, - свершилось! Нам сегодня сказали, что пятнадцатого мы уедем на десять дней в совхоз под Каширу.

- Черт! – обозлился Алик, - а мне двадцать четвёртого в Тарту, делать материал об университете, там двадцать пятого расширенный ученый совет, только раз в году. Долго не увидимся!

- Аличка, время разлуки течёт медленно, но быстро проходит. Мне без тебя будет тоскливо, но надо привыкать к твоим командировкам. Спи, родной.

Он закрыл глаза, но сон не шел, дела агентские крутились в голове. Алик попытался осмыслить, что же произошло, как жить дальше.

ххх

Что стряслось? «Нам не нужны журналисты, нам нужны пропагандисты …»! Глупая фраза, разве вообще журналистика не есть пропаганда? А что, Новый завет не есть пропаганда определенного образа жизни, недаром власть так боится и преследует религию? Проповедь, произнесённая с амвона или с трибуны Дворца съездов, разве не есть пропаганда? Конечно, есть, любая вырвавшаяся изо рта мысль есть или агитация или пропаганда, но есть умная и глупая, есть ищущая грамотные пути и есть заводящая в тупик! Понятно, не с нашей конформистской психологией обсуждать вопросы высокой политики, но разве руководители не понимают, что когда идиот произносит правильные вещи, они становятся идиотскими?

Юрка Долбоносов, тихий человек, влюблённый в фотографию, перед собранием успел рассказать, что наш куратор Берлога отказался подписать ему командировку в Дагестан, где Долбонос должен был делать материал о татах. Зачем нам муссировать вопрос о горских евреях, возмутился полуответственный начальник, живут и живут, кому они интересны!? Наивный Юрка пошел с ним спорить, да выскочил из кабинета, умирая со смеху: Игорь Александрович задание ему придумал – поезжай в Прибалтику, найди на каком-нибудь предприятии трех подруг, соответственно литовку, латышку и эстонку и сделай фотоочерк о нерушимой дружбе республик Советской Прибалтики! Сам не найдешь, подруг тебе выделят соответствующие партийные органы, и назови "Родные сёстры"! Главный кадр материала, захихикал, Макар – фонтан Дружбы народов на ВДНХ! Посмеялись, а хотелось плакать! Если в машине наглухо закрутить гайки, она не будет работать.

Смутное время, всякая нечисть поднимется, доносы начнутся, анонимки! Ну, появился один дурак, так что, их раньше не было? Эх, глупость хуже невежества, от невежества можно избавиться, а от глупости никогда! Если что, без Ефрема и Бабки тяжко будет. Где сейчас найдешь такого главного редактора? Только в ГРУ, грустно улыбнулся Алик.

ххх

Пятнадцатого Алик проводил Ксению. Там, у автобусов, на которых их отвозили в совхоз, он увидел Иванопуло. Ксения оказалась права – довольно мерзкий тип: провинциальный бонвиван с галстуком на ковбойке под джинсовой, производства киевской фабрики, курткой, с начищенным до блеска комсомольским значком – бездна вкуса! Под усмешку Алика он оказался в одном автобусе с Ксенией, хотя автобус был одним из худших.

Дней через пять, Ксении удалось дозвониться со станции, повезло – Алик был на Кутузовском. Ей пришлось пройти четыре километра, в штабной вагон, где был телефон, и откуда многие звонили, Иванопуло её не пускает, постоянно требуя свиданий. Оказался большой негодяй, я самая худшая, у меня меньше всех дневная выработка, он ставит в ведомость гораздо ниже, чем я вырабатываю. Поселили нас в вагончике, шестеро девушек, вполне симпатичные, утром и вечером помогаем друг другу помыться, душа, как ты понимаешь, нет. Если сможешь, перед отъездом в Тарту, позвони Сонюшке и Олегу, приезжайте, я уже скучаю.

Алик позвонил Соне и Олегу, они договорились в ближайшую субботу поехать, а обрадованный приглашением Гошка даже выпросил у дяди "Победу".

Нашли быстро, Ксения дала точные ориентиры. В этот день студентов отпустили пораньше, дали возможность передохнуть. Ребята навезли продуктов, по этому поводу в вагончике был устроен пир, но безалкогольный, Гошка схватился от отчаяние за голову – забыли! Готов был съездить в ближайший магазин, но выяснилось – никто не хочет, а ему нельзя – за рулем! И, как выяснилось потом, повезло!

Ксению нельзя было узнать. Из городской девушки-студентки она превратилась в заправскую совхозницу – простая юбка, простые чулки, сапоги в глине, натруженные руки – зачем всё это будущим врачам? Увлеченный новым образом жены, Алик не заметил, как в вагончик втиснулась большая несуразная фигура.

- Что за пьянка? - писклявым голосом вопросила фигура с мятым бабьим лицом, в застегнутом брезентовым дождевике и высоченных резиновых сапогах, хотя на небе не было ни облачка, с брезентовой сумкой через плечо, - кто такие, почему посторонние люди мужеского пола в женском общежитии?

Девушки замерли.

- А вы, собственно, кто такой? – заинтересовано спросил Олег, протирая очки. – Кому мы должны отвечать на вопрос?

- Кто такой, кто такой! Бригадир совхозный. Ишь, тоже мне – городской! Счас поймёшь! Рази можно пьяную гульбу со студентками устраивать, приехали тут! Не позволю! Участок моей бригады, ответите соответственно!

- Извините, как вас зовут? – Олег становился все вежливей и вежливей.

- Не имеет значения! Что себе позволяете, москвичи называется! Счас милицию вызову, протокол составим и в институт им пошлем за поведение такое.

Гошка уже было открыл рот для указания адресов, но наткнулся на предупреждающий взгляд Ксении и замолчал.

Олег встал и вытащил своё удостоверение.

- Олег Николаевский, комментатор иновещания Всесоюзного радио, Игорь Громов, научный обозреватель Всесоюзного радио, Олег Мильк, специальный корреспондент АСС. Товарищ Мильк уезжает в командировку по заданию ЦК, приехал сказать "до свидание" своей жене, Ксении Бардиной, вот она, послана вам в помощь на уборку урожая, который, я не сомневаюсь, один из лучших в районе, а может быть, даже в области, так как сами вы не справились с уборкой. Если вы, товарищ бригадир, найдете здесь каплю алкоголя хоть в одной кружке, я сам дам вам адрес, куда писать телегу. Но если не найдете, и экспертиза подтвердит, что в нашей крови нет и миллилитра алкоголя, то мы составим протокол с подписями свидетелей, и подадим на вас в суд за клевету по статье 208 часть первая, срок от шести месяцев до трех лет.

Гонор с бригадира заметно слетел, подействовал спокойный, уверенный тон Олега.

- Ну, вот что, - смешался он, просмотрев удостоверения, - если проститься с женой, я не против, но чтоб тихо было, без драк, а то наши деренские могут.

- Не волнуйтесь, мы постоим за себя и за честь наших дам, - Олег сейчас был похож на плохо одетого английского лорда.

- Даже кулаки чешутся, так постоять хочется! – заставил всех улыбнуться Гошка.

Бригадир уехал, а девушек прорвало: надоел Иванопуло, каждый вечер сюда шляется, вертится вокруг Ксении, уговаривает на свидание, это он натравил бригадира, приведите его в порядок, Ксения уже уезжать собралась, а это в институте расценят как бегство.

Глаза у Олега стали как маленькие щелочки, казалось, очки начинают сильнее блестеть – минута гнева! Соня поёжилась:

- Олежек, не наделай глупостей, не стоит!

- Стоит, но глупостей не наделаем.

Они разыскали Иванопуло в штабном вагоне, предъявили удостоверения, и попросили оставить наедине. Олег зло, сквозь зубы, сказал:

- Теперь откровенно, как старшие товарищи с младшим. Мы тебя бить не будем! Не будем только потому, что мелковат ты для нас, щенок, связываться противно! Упаси тебя, сукиного сына, еще раз подойти к Ксении с гнусностями, и не только к ней, ты всем им сильно надоел, понял? И в нарядах правду восстановишь, слышишь, тля болотная, я лично проверю, смотри, не рискуй собой! Рот не раскрывай, ты только головой кивай, голосок у тебя мерзкий, недоносок паршивый! Не будешь послушненьким, ославим на весь мир, запомни, фельетон о тебе и тебе подобным уже в чернильнице, сгноим, из комсомола, из института вылетишь! А чтоб у тебя в извилине зарубка осталась, дай-ка я тебя по-детски за ушко отд